Вячеслав Кельвин Шторм

Матвей подскочил к нему, встал рядом, сжимая оружие.

— Там ночлежка «диких», — прошептал Петрович в рацию. Голос его сел, стал хриплым, как наждак. — Большинство спят стоя, как истуканы, с закрытыми глазами. Вся комната ими забита.

Матвей почувствовал, как по спине побежал холодный пот. Он сглотнул, пересилил себя и тоже шагнул к двери. Набрался смелости и заглянул внутрь.

Большая комната — пустое складское помещение — было полностью занято «дикими».

Большинство стояли.

Не лежали, не сидели — именно стояли, плотно прижавшись друг к другу, как скот в загоне. Человек двадцать, может, больше. Кто в рваной одежде, превратившейся в лохмотья. Кто голый, с кожей, покрытой струпьями и язвами. Кто без волос, с черепами, обтянутыми серой, больной кожей. Грязные, страшные, с ранами, которые были бы смертельны для обычного человека, — но они стояли.

Матвей опустил взгляд. На земле лежали те, у кого были проблемы. У кого-то не было ноги, у кого-то были вывихнуты суставы.

Их глаза были закрыты. Они спали — если это можно было назвать сном. Стоя, как истуканы, покачиваясь, но не падая. Кто-то подпирал головой стену, кто-то — соседа. Пол под ними был изгажен. Рты приоткрыты, из некоторых тянулись тонкие нити слюны.

Матвей смотрел на них и не мог оторваться. Секунда. Две. Три. Страх сковал тело, не давал пошевелиться.

Он видел, как у одного, стоящего ближе всех, дрогнуло веко. Всего на миг. Но Матвею показалось, что этот взгляд прожёг его насквозь.

«Хватит!» — прозвучал шёпот голосом Жоры.

Он отшатнулся от двери, вжался в стену рядом с Петровичем. Дышал тяжело, рвано, сквозь фильтр. Петрович смотрел на него. В глазах старика не было паники — только холодная, звериная собранность.

— Тихо, — одними губами сказал он. — Тихо. Мы уходим. Сейчас.

Матвей кивнул. Да, уходим.

Но взгляд его задержался на двери. Металлическая, тяжёлая, с приваренными ушками для замка. Ушки пустые. Замка нет.

Он обернулся, окинул взглядом заваленный пол. Невдалеке, среди груды строительного мусора, лежал кусок тонкой арматуры или проволоки — около метра длиной, чуть погнутый.

Матвей не думал. Ноги сами понесли его к арматуре, руки сами подняли, взвесили, оценили. Годная. Он вернулся к двери.

Петрович смотрел на него, не понимая. Хотел что-то сказать — и не успел.

Матвей упёрся плечом в холодный металл дверной створки. Дверь поддалась — тяжело, со скрипом, но пошла. Скрипя, словно жалуясь на свою судьбу, дверь с шумом закрылась. Железные ушки на дверном косяке и на створке сошлись с глухим, окончательным лязгом.

Матвей просунул арматуру в оба ушка — раз, два. Теперь дверь не открыть изнутри. Никому.

Он упёрся ногой в дверной косяк, надавил всем телом на арматуру, сгибая её. С одной стороны. Потом с другой. Сильно, насколько хватало сил. Так, чтобы не соскочила. Чтобы те, кто внутри, не смогли её выбить, даже если будут ломиться всем скопом, всей своей обезумевшей массой.

Он замуровал их.

Всю эту Он замер, подыскивая слово. Не хотелось называть то, что осталось за дверью, «Семьёй». Это слово принадлежало другим. Тем, кто ждал в подвале, в убежище.

«Выводок», — всплыло откуда-то из памяти. Не семья. Выводок. Свора. Так точнее.

Из глубины сознания, из той тёплой темноты, где ещё жил голос Жоры, раздалось одобрительное:

— Молодца, молодой! — Голос был довольным, почти радостным. — Моя школа!

Матвей кивнул, тяжело дыша. Слова были не нужны. Школа выживания, которую он прошёл с Жорой, только что сдала очередной экзамен. И экзаменатор поставил высшую оценку.

Два десятка тварей, спящих стоя, ждущих ночи, чтобы выйти на охоту, — остались внутри. За тяжёлым металлом двери и изогнутой арматурой.

Матвей выпрямился, перевёл дух. Посмотрел на Петровича.

— Теперь пойдём, — прошептал он.

Петрович смотрел на него. Молча. Долго. В глазах старика мелькнуло что-то — удивление? Уважение? Он и сам не знал. Просто смотрел, будто видел Матвея впервые.

Потом кивнул. Коротко. Один раз.

— Пошли, — сказал он.

Они двинулись через зал.

«Веселуха» провожала их рыжим мерцанием. Сладковатый запах давил на фильтры, но они уже не обращали внимания. Шли быстро, не глядя по сторонам.

Разбитый вход. Серый, пепельный свет снаружи. Свобода.

Они выскользнули из магазина, и Матвей вдохнул полной грудью — насколько это вообще было возможно сквозь фильтр. Воздух снаружи казался чистым после той сладковатой вони.

Они отошли на безопасное расстояние, за груду битого кирпича, и только там остановились.

Матвей обернулся. Магазин стоял на месте, такой же серый и мёртвый, как и час назад. Никто бы не сказал, что внутри, за тяжёлой дверью, заперты два десятка тварей, ждущих ночи.

Там, в темноте склада, они ждали. Чтобы выйти на охоту. Но они уже не выйдут. Не сегодня. Не завтра. Может быть, никогда. Если, конечно, арматура выдержит. Если дверь не поддастся. Если голод не придаст им сил, о которых Матвей даже думать не хотел.

— Пошли, — позвал Петрович. — Надо уходить, пока нас кто другой не нашёл.

Матвей кивнул и двинулся за ним.

Они выбирались наружу так же осторожно, как входили — прижимаясь к стенам, замирая на каждом шагу, вслушиваясь в тишину.

Но вокруг было пусто.

Серый свет, пепел, руины — и ни души. Ни «диких», ни «штыков», ни намёка на Шторм. Будто сам город давал им уйти.

Петрович выдохнул, когда они отошли от магазина метров на пятьдесят. Остановился, опёрся спиной о стену полуразрушенного ларька.

— Даже не верится. Первый раз я вижу их ночлежку. Надо валить отсюда, пока везёт, — сказал он. — Быстро, но аккуратно. Не расслабляйся.

Матвей кивнул. Расслабляться он и не думал.

Они пошли.

Сначала быстрым шагом, потом, когда открытое пространство осталось позади, перешли на лёгкий бег. Не тот бег, когда спасаешься от погони, — экономный, размеренный, насколько позволяли тяжёлые рюкзаки и баллоны за спиной.

Усталость наваливалась с каждым шагом. Ноги гудели, плечи резало лямками, но адреналин всё ещё гнал вперёд, не давая остановиться.

Матвей чувствовал вес рюкзака. Там, за спиной, лежали ленты. Целые коробки со светодиодами. Синими. Нужными. Огород можно расширить. Теперь у Веры Павловны будет её огород. Настоящий, большой, с зеленью. С витаминами. С жизнью.

Мысль эта грела сильнее, чем любая печка.

«Неужели получилось?» — думал он, перепрыгивая через груду битого кирпича. — «Неужели у них будет своя зелень в избытке?»

Он поймал себя на том, что улыбается. Сквозь усталость, сквозь страх, сквозь въевшийся в лёгкие запах пепла — улыбается.

Ирка обрадуется. Сначала, когда будет разглядывать ленты светильников. Потом, когда Валера будет проверять их. Она будет сидеть рядом с Верой Павловной и смотреть, как растут настоящие листья. А может, даже помогать. Поливать. Рыхлить.

«Малой, под ноги смотри, а не в мечтах летай», — голос Жоры прорвался в его сознание.

Матвей мотнул головой, отогнал мечты. Сейчас надо было смотреть под ноги и по сторонам.

До гаража дошли без происшествий. Вход всё так же зиял чёрной дырой, готовой проглотить их с головой.

Спустились. В гараже было темно, сыро и тихо. Только вода капала где-то в глубине — мерно, усыпляюще.

Меняли баллоны быстро, молча. Руки делали своё дело на автомате: отстегнуть пустые, пристегнуть полные, проверить давление, проверить герметичность. Пустые баллоны распределили между собой, положили в мешки, взвалили на спину.

— Оставлять нельзя, — сказал Петрович. — Слишком ценная вещь.

Матвей кивнул. Очень ценная.

Они постояли минуту, прислушиваясь. Тишина. Только капли.

— Идём, — сказал Петрович и первым двинулся к выходу.

Матвей шагнул за ним, но на секунду задержался, окинул взглядом гараж. Темнота, ряды мёртвых машин, груды хлама, разбросанные по углам.

«Груды полезного хлама», — поправил он сам себя.

Он смотрел и старался запомнить. Каждая деталь, каждая железяка могли оказаться тем, что Валера превратит в тепло, в свет, в защиту. Машины наверняка напичканы электроникой. Аккумуляторы, генераторы, стартёры, реле, провода — всего этого Валере вечно не хватало. Вон там, у стены, валяется разобранный двигатель — если у него уцелел ротор или обмотки, механик с руками заберёт, не глядя. А вон те ящики у входа — может, запчасти, может, инструмент.

Матвей вглядывался в темноту, пытаясь зафиксировать в памяти расположение всего, что видел. Потом, в разговоре с Валерием, какая-нибудь случайная деталь может всплыть, и память оживит то, что сейчас он просто осматривал. Валера скажет: «Вот бы нам стартёр от Волги“», — а Матвей вдруг вспомнит: «Там, в гараже, в углу валялся». И пойдут. И найдут. И снова жизнь станет чуть легче.

Он кивнул сам себе и шагнул к выходу, на свет.

Точнее, в серость. Но после этой тьмы даже серый пепельный свет казался спасением.

Он вышел наружу, и серый свет снова ударил по глазам. Вдохнул поглубже — насколько позволял фильтр.

Впереди лежала дорога. Дорога домой.

Последний рывок.

Финальный отрезок пути давался тяжелее всего. Дополнительный груз впивался сквозь лямки в рёбра.

Небо начинало темнеть — если эту серую, пепельную муть можно было назвать небом. Сумерки сгущались, и город становился ещё более зловещим. Чёрные провалы окон в разрушенных домах смотрели им вслед, как пустые глазницы. Каждый проём казался входом в ловушку, каждая тень — затаившимся врагом.

Матвей шёл и считал шаги. Про себя, чтобы не сбиться, не провалиться в липкую тишину, где мысли начинают грызть друг друга. Шаг — раз, шаг — два. Главное — не думать о том, что из-за любого угла может выскочить стая «диких», что патруль «штыков» может ждать за следующим поворотом, что встретят другие «крысы».

Или заговорит Жора.

Он не боялся его. Нет. Жора был своим, даже мёртвый. На самом деле Матвей боялся другого — что однажды поймёт: голос в голове — это не память, не рефлексы, а тихое, неумолимое сползание в пропасть рассудка. Шизофрения. Паранойя. Диагноз, которого в этом мире не ставит только ленивый.

«Хотя — задумался Матвей, перешагивая через трещину в асфальте. — В магазине этот голос пару раз спас мне жизнь. Подсказал, куда смотреть, где опасность. Что это было? Мои рефлексы, упакованные в интонацию Жоры? Или»

Он запнулся, бояясь закончить. Или кто? Или нечто большее, чему нет имени в их выжженном мире?

Он не дал мысли достроиться. Обрубил её, как перерубают канат, на котором раскачиваешься над пропастью. Слишком страшно. Слишком близко к той черте, за которой можно потерять себя окончательно.

«Смотри под ноги. Смотри на Петровича. Думай о живых, а не о мёртвых».

Шаг. Ещё шаг. Впереди маячил силуэт Петровича — живой, настоящий, без фантомных голосов.

Матвей ускорился, отгоняя мысли, которых страшился. Оставив их там, в пыли, под ногами.

Они шли молча. Усталость навалилась на плечи тяжёлым грузом, каждый шаг давался с трудом, но Матвей почти не замечал этого. Мысли были заняты подсчётом шагов.

Впереди, за очередным поворотом, показалась высотка.

Та самая. Которую он стал бояться. Которая стала для него проклятием — тихим, неотвязным, впившимся в память, как тот самый кусок арматуры в тело Жоры.

Матвей сбавил шаг, не в силах отвести взгляд от серой громады.

«Я боюсь её. Хочу избежать, прошмыгнуть незаметно — и всё равно возвращаюсь. Судьба снова и снова выталкивает меня к»

Он не договорил. Да и не нужно было. Он знал, к чему его выталкивает. К Жоре. К тому месту, где всё оборвалось. Где он нажимал на спуск, пока патроны не кончились. Где оставил часть себя навсегда.

Матвей знал, чувствовал шестым чувством, той самой «крысиной» интуицией, которая не раз спасала ему жизнь: чем больше он будет избегать эту высотку, тем сильнее его будет сюда выпихивать. Словно невидимая пружина сжималась с каждым его шагом в сторону — и распрямлялась, возвращая на место.

Он остановился на секунду, перевёл дыхание. Сжал лямки рюкзака.

Матвей напрягся. Каждой клеткой, каждым нервом. Он ждал.

Жора должен был заговорить. Обязательно. Он ведь всегда появлялся в самые неподходящие моменты — едкий, насмешливый, бесцеремонный. Сейчас самое время. Ну же. Сейчас, когда они проходят мимо места, где его сожгли.

Но Жора молчал.

Матвей ждал. Прислушивался к себе, к той пустоте внутри, откуда обычно приходил его голос. Тишина. Только ветер лениво шуршал по улице да пепел хрустел под ногами.

Жора молчал.

«Ну же. Где ты?» — сердце Матвея забилось быстро, ожидая неизбежного. Но неизбежное всё никак не наступало. Оно молчало.

И в этом молчании был укор. Более тяжёлый, чем любые слова.

Матвей остановился. Сбросил рюкзак на землю — тот глухо стукнулся о пепел, подняв серое облачко.

— Петрович, — голос прозвучал хрипло, чужим, будто не его вовсе. — Дай десять минут перекура. Мне надо.

Петрович замер, обернулся. В его взгляде мелькнуло недоумение — с чего вдруг? До дома рукой подать.

— До дома рукой подать, какие перекуры? — старик нахмурился, покосился на небо. — Темнеть скоро будет.

Матвей не ответил. Только стоял, глядя куда-то в сторону, и молчал.

— Да тут-то осталось! — не унимался Петрович, ворчливо, но без злости — скорее по привычке. — Раз, два — и дома. Там и отдохнёшь.

Матвей шагнул к нему. Всего два шага, но в них было столько, что старик вдруг замолк.

— Петрович, — повторил парень, и в этом коротком имени прозвучало что-то такое, отчего спорить расхотелось. — Надо мне.

Петрович посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом обвёл глазами окрестности — высотку, пустынный перекрёсток, серую пелену пепла, из которой едва проступали остовы домов. Всё было тихо. Пусто.

И взгляд его сам собой упёрся в яму.

Ту самую.

Где они с Семёном раздевали Жору. Где обмывали его тело. Он вспомнил, как они прощались. Как слёзы катились по щекам, прожигали лицо, а он не мог их вытереть — только жмурился, стискивал зубы. Как они, два старика, он и Семён, стояли над телом и вспоминали. Сначала Жору. А потом — всё.

Как сжигали. Как пламя пожирало последнее, что осталось от человека, с которым они делили хлеб и опасность. А Матвей в то время лежал в подвале, бредил, метался в горячке, и Вера Павловна вытирала ему лоб мокрой марлей.

Петрович всё понял.

— Я тут, возле стенки постою, — сказал Петрович коротко. Спустил рюкзак и связку пустых баллонов на землю, отошёл к стене, прислонился спиной, достал обрез и замер, вглядываясь в сумрак.

— Спасибо, — сказал Матвей глухо. — Я отключу рацию на время.

Он щёлкнул тумблером рации — в эфире повисла тишина.

Матвей развернулся и пошёл к яме.