Полная версия:
Вебер Владимир Души Алиуса
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
«Как же холодно… почему так холодно?» — эта мысль, словно ледяная игла, пронзила мой помутнённый разум. Чувства начали медленно возвращаться. Я попытался открыть глаза — ничего не вышло. Попытался пошевелить хоть одной конечностью — тело не слушалось. Оцепенение. Вот что сейчас полностью владело мной.
«Тело? Так, стоп, что?» — не веря самому себе, я никак не мог понять, почему я вообще его ощущаю. «Может, это был сон? Может, всё, что со мной произошло, просто приснилось? Может, у меня был инсульт, и сейчас я лежу в больнице, а весь этот ужас — лишь страшный, очень страшный сон?»
Маленькая надежда загорелась внутри. «Да, это просто сон! Ну какое ещё "нечто" могло вторгнуться в колыбель души и забрать меня? Какие миллиарды нитей, какой тёмно-оранжевый туман? Нет! У меня же были приступы днём! Надо было сразу ехать к врачу! Бедная Аня, она, наверное, сейчас вся в слезах! Обнаружить мужа без сознания… Какая же паника у неё была, бедная моя!»
В голове прояснилось. «Да, я просто сейчас в больнице. На улице весна, ночами ещё подмораживает — вот почему так холодно. Наверное, забыли закрыть окно после проветривания». Паника понемногу отпускала. «Скоро я открою глаза и увижу врачей, которые будут суетиться вокруг, а потом, когда вернётся слух, скажут, что ещё бы минута — и не спасли бы».
Я нервно усмехнулся про себя. «Да, всё хорошо! Точно хорошо, надо просто чуть-чуть восстановиться. Но, блин, почему же так холодно? И почему кровать такая твёрдая?»
Попробовал перевернуться на спину — тело не слушалось. Я по-прежнему лежал на боку, прижимаясь щекой к чему-то невыносимо жёсткому.
Медленно пришло осознание: холод идёт не от воздуха, а именно от поверхности на который лежу. И едва эта мысль оформилась, как в нос ударил тяжёлый, затхлый запах — гнилостный, с металлическим привкусом. Меня накрыло волной омерзения. «Что за кошмар? Откуда здесь такой запах?» — пронеслось в голове.
От этого запаха хотелось вырвать, но рвотный рефлекс молчал, будто всё было в порядке. А запах, заполнявший лёгкие, был нестерпим. Хотелось встать и бежать, чтобы как можно скорее оказаться на свежем воздухе, после чего разорвать грудную клетку и соскоблить въевшийся внутрь смрад.
От запаха меня отвлёк далёкий приглушённый крик отчаяния. И, судя по звукам, он был не один — целая симфония боли из мужских, женских и детских голосов. Я не мог разобрать слов, но понимал: они молят о спасении, молят, чтобы это наконец закончилось. Но самое жуткое было в другом — вместе с мольбами я слышал какофонию смеха. Этот смех безумия эхом отражался от невидимых стен и проникал прямо в сердце. Липкий страх, словно червь, зашевелился внутри, расползаясь и оплетая всё сильнее и сильнее.
Чем дольше я прислушивался, тем громче становились звуки. Безумная музыка ада вливалась в меня, заполняла каждую клетку густым, животным страхом. Я перестал пытаться шевелиться, надеясь, что меня не заметят.
Чем дольше я вслушивался, тем отчётливее проступали голоса. Я начал отделять их друг от друга — различать по полу, по возрасту — и всё яснее выделял из этого хора заливистый смех тех, кто казался мне палачами. Страшные картины оживали в голове. «Возможно, это ад», — подумал я, осознавая всю безысходность своего положения.
«Бежать! Надо бежать!» — оцепенение лопнуло, остался только животный инстинкт: открыть глаза и бежать! Но тело не слушалось. Сейчас оно было окаменевшим — скованным первобытным ужасом и могильным холодом.
«Ахахах, да куда там бежать, если я даже глаз не могу открыть!» — искру надежды пожрало пламя безумия и отчаяния. «Надо слушать. Да, слушай! Надо понять, что здесь происходит! Надо разобраться!»
Пытаясь не обращать внимания ни на могильный холод, ни на смрад, ни на что-то липкое, стянувшее кожу, я стал слушать. Это был необычный язык — такого я никогда не слышал. Он не походил ни на один из известных мне языков Земли. Грубоватый, но по-своему красивый, и — что самое жуткое — я понимал его так, словно говорили на моём родном. Неизвестные буквы вспыхнули в голове, перемешались, выстроились в слова… но я не мог об этом думать. Потому что сейчас я услышал то, от чего теперь каждую ночь будут приходить кошмары.
— Ха-ха-ха, вот так тварь! Ахаха, смотри — где руки?! Больше нет у тебя рук, грёбаный хранитель! — высокий, молодой голос прогремел где-то совсем рядом. В нём звенело торжество победителя.
— Эй, Лиц, гляди! Я столько животов вспорол, а впервые пришла мысль извлечь кишки и посмотреть. И, честно говоря, я в шоке — не думал, что они такие длинные, — произнёс второй совершенно буднично, словно офисный клерк, наткнувшийся на любопытный баг в отчёте. От этого спокойствия веяло таким ужасом, что кровь стыла в жилах. Палач давно перестал быть человеком. Чужие жизни для него — не более чем игрушки, которые можно сломать, наигравшись вдоволь, а затем купить новые и продолжить свои игры.
— Ха-ха, обалдеть! — это был Лиц, и его подростковый голос заливался смехом. — Касс, хорошо, что ты не кормил его две недели, а то вонь бы стояла страшная!.. Погоди, а он что, жив ещё? — с неподдельным интересом спросил он.
— Да… ты представляешь? Живой. Смотри, какие глаза бешеные… — ответил новый голос, низкий и неторопливый, как у солдата, прошедшего через ад. — Грёбаный хранитель, ты посмотри, как он на нас смотрит! А ещё нас дьяволами во плоти называют. Ну да, ну да… Если бы не цепи, ты бы уже давно на нас накинулся! — со злобой проговорил он, но тут же, словно опомнившись, обратился к пленнику уже спокойнее: — Ничего, ваша долгая история закончится здесь, в этой норе, о великие тёмные хранители порога! — последние слова он произнёс с оттенком мрачного уважения к уже поверженному врагу. — А ты как думаешь, Лиц?
— Что-то мне его взгляд совсем не нравится. Сука, если бы не его кости, уже с ума сошёл да помер бы, — писклявым голосом проговорил Лиц. — Так тебя же вроде Эриком зовут, да? Так знай, Эрик, я вчера на глазах твоего сына резал твою жёнушку. Знаешь, так ме-е-едленно… чтобы ни капельки крови не ушло даром. А видел бы ты, когда я начал её зубами рвать — вот умора была! Сыночек-то твой обосрался, рыдал, как мелкая сучка, всё кричал: «Мамочка, мамочка, не делай ей больно!» Ха-ха! А как с твоей шалавой закончил… ух-х-х, как вспомню, что я с пацанёнком вытворял, даже мне жутко от себя становится! А-ха-ха-ха!
Последние слова утонули в оглушительном рёве бессилия и отчаяния. Безумие охватило того, кто сейчас был жертвой. Звон цепей гремел так, будто сотни псов разом рванулись, чтобы разорвать своего врага. Но каким бы сильным ты ни был, ты всё ещё на цепи. Твой максимум — сломать кости, разорвать плоть, но никак не порвать холодную, безразличную сталь.
Лиц всё продолжал смеяться. От этого смеха в голове помутнело. «Это же просто шутка, да? Меня же разыгрывают, да?!» — я не мог поверить тому, что слышу. Это было нереально. «Не может в современном гуманном мире происходить такое — пытки, убийства детей... кишки, мать вашу, на колесо наматывать! Вы издеваетесь? Что происходит?!» Панические мысли захлестнули меня. Страх, неподдельный, будто живой, сковал всё тело, но я не мог ничего сделать. Сейчас я мог только слушать — и сходить с ума от собственного бессилия.
— Ладно, — снова отозвался низкий голос, — насытьтесь, и не забудьте всё слить и отнести к алтарю. Скоро прибудет Лорд Аргон. Крови, конечно, уже и так с излишком, но вы сами знаете, как обычно бывает, — холодно закончил неизвестный.
— Да, сэр Виллон, всё сделаем! — покорно отозвался Касс.
А затем я услышал низкий рык, и сразу за ним — влажное чавканье и глухое, мучительное мычание жертвы. Я отчётливо различал громкие, жадные глотки — так пьёт хищник, осушая добычу.
— Ах-х-х, кайф, и отчего же у них плоть такая вкусная, — протянул Лиц, заканчивая свою трапезу.
— И не говори, — всё так же буднично отозвался Касс. — Ладно, думаю, хватит. Давай перевернём его, остатки крови сольём... Эй, Лиц, кажись, наш безрукий того уже.
— Чего?! — негодующе отозвался Лиц. Быстрые шаги показали, что он направился к своей жертве. — Да чёрт его побрал, и правда подох. Блин, теперь нового искать, а я с этим не доиграл! — разочарованно протянул он, а затем с надеждой в голосе спросил: — Эй, Касс, а можно мне тех, ну... с двумя лапушками, которыми Тирия играется? Я бы их тоже...
— Дурак, что ли? — резко оборвал его Касс. — Не смей даже думать об этом, если не хочешь сам оказаться привязанным к колесу. Госпожу Тирию ты, похоже, не так хорошо знаешь, как я. Между людьми и нами она разницы не видит — запытает любого так, что Богу начнёшь молиться. Да и девчонка там уже почти дохлая лежит. Паренёк вроде как ещё даже двигаться может, хотя она столько раз его кусала и резала... странное дело. Наверное, если бы не схватили его, вырос бы этот хранитель, и уж поверь, такие, как он, стали бы настоящим бедствием. — После секунды раздумий он продолжил, но гораздо тише, так что я сам еле-еле расслышал, хотя мой слух был напряжён до предела: — Я вчера видел, как она ему ногу вскрыла, кость оголяя, и краем глаза заметил, что у него уже такие же руны и вибрация, как у взрослого хранителя. Представляешь? — закончил он.
— Да ну, серьёзно? Хм… ладно, послушаю-ка я тебя, лучше мне с ними не связываться, — покорно принял совет Лиц. — Давай тогда с этих обоих всё до конца сольём, в хранилище зальём, а потом к Зону сходим.
— Вот это ты правильно сказал! — поддержал его Касс. — Может, ещё какое-нибудь оружие получится выпросить. Вот не понимаю я: разворошили всё, стены посносили, всё обыскали, нашли тайные проходы, но ни одной кузницы так и не нашли. А мечи какие? Ты видел? — в его голосе разгорелась страсть. — А кинжалы! И столько новых, девственных клинков… ммм, загляденье, одним словом. Баланс потрясающий, чёрная сталь — хоть обрубись, ни единой зазубрины. А острота… неудивительно, что головы наших отлетали, словно у одуванчиков. Где же они их брали? Ты ничего не слышал об этом?
— Нет, мне и самому было интересно, но, похоже, даже верхушка ничего не знает. Оттого и прочёсывают все пути, — ответил Лиц. — Может, ещё какое у них укрытие было, но я в это не верю. Всех говнюков переловили, и разведка о том же говорит.
— Вот и странно всё это, — с ноткой недовольства в голосе закончил Касс, а затем резко бросил: — Ты чего, ещё не закончил?
— Да-да, сейчас, мигом! — заторопился Лиц. Я услышал скрежет какого-то механизма, глухой стук поставленного ведра, а затем — отвратительный звук льющейся в него крови.
Они закончили свои дела, и я услышал, как их поспешные шаги постепенно затихли, но не унесли с собой стоны, взывания к Богу, мольбы и крики боли, разрывающие барабанные перепонки. Воображение рисовало чистилище с монстрами, упырями, вурдалаками и ещё невесть какой тварью, устроившими настоящее пиршество греха и безумия.
Пытаясь переварить всё это, я полностью сосредоточился на звуках и не заметил, как тело само начало немного двигаться. Оно словно пыталось разогнать остатки крови, что ещё теплились в венах, чтобы хотя бы немного согреться. Вернула же меня от жутких картин к реальности сильная, болезненная, зудящая вибрация внутри моего тела — а именно, исходящая от скелета. Она была повсюду: в руках, ногах, голове и позвоночнике. Эта вибрация будто сигналила об опасности, словно личная сирена, и в то же время помогала согреться уже совсем окоченевшим конечностям.
Переключившись на новые ощущения, я снова попытался сдвинуться с места, но тело действовало само, игнорируя мою волю. Правая рука судорожно зашарила по полу. Пол был склизким, неприятным, холодным. В какой-то момент пальцы резко сомкнулись на чём-то — и я понял, что держу чью-то маленькую, ледяную ладошку. Моё сердце замерло. Сейчас больше всего я желал, чтобы веки не открывались. Я боялся увидеть то, что лежало передо мной. Но тело не слушалось.
И веки медленно поползли вверх, открывая затуманенные, словно у новорождённого котёнка, глаза.
Глава 5. Беспомощный наблюдатель
Сквозь пелену я начал различать силуэт того, кого держал за руку. Боль резанула глаза, будто в них впились тысячи песчинок, но тело не слушалось меня: оно само, без моей воли, стало мучительно промаргиваться, восстанавливая зрение. Через полминуты этого ада — закрыть, открыть, закрыть, открыть — я наконец увидел.
И ледяной холод разлился по телу и душе. Ведь сейчас передо мной лежала девочка. Маленькая девочка лет восьми...
Её лицо было цвета бело-серого мрамора. Бледные, тонкие губы покрыты страшными, потрескавшимися от обезвоживания ранами. Молодая кожа лица была иссечена беспорядочными мелкими порезами, словно скульптор, создав шедевр, решил изуродовать его, чтобы никто не посмел возжелать. Чёрные брови и длинные ресницы резко контрастировали с лицом. Она была подобна фарфоровой кукле, из которой смерть уже почти выпила всю жизнь. И только едва ощутимое тепло её ладошки говорило, что в этом маленьком ангеле всё ещё есть очень слабый уголёк жизни.
Взгляд перешёл на её руки — тонкие, как стебельки молодой берёзки. Почему-то лишь их одних и не тронуло то чудовище, что сотворило с ней такое.
Я отказывался верить, что подобное вообще может быть. Как может такой маленький человек, не повидавший в своей жизни абсолютно ничего, заслужить то, что с ней сделали? «Это несправедливо! В чём она виновата? За что с ней так? Бедное маленькое солнышко!» — что-то внутри меня разорвалось, изменилось, перестроилось. Увиденное не проходит бесследно. Я не понимал собственных эмоций, да ещё был заперт в теле, которое меня не слушается. Зачем я здесь? Что вы мне хотите показать? Всё, что мне оставалось, — это смотреть на мир чужими глазами.
Мой взгляд вцепился в губы девочки. Они едва заметно шевелились. Казалось, она силилась что-то сказать, но воздух будто и вовсе не выходил из лёгких. Надо услышать. Надо прочитать по губам. Превозмогая жгучую боль, пронзившую тело, тот, кто сейчас управлял мной, начал пододвигаться к ней, пока наши лбы не соприкоснулись. Левая рука приподняла её голову, а правая обняла за плечи.
И только сейчас я осознал это со всей ясностью. Это не я. Я был заперт в ком-то другом. Но почему-то ощущал каждое его движение, чувствовал всё так, будто сам совершал эти действия, будто я с ним одно целое. Тело, ставшее моей клеткой, судорожно прижало малышку к себе и прошептало сорванным, умоляющим голосом:
— Не умирай.
И этот голос эхом отразился во мне.
Сознание на миг померкло, а затем меня накрыла волна беспомощности и негодования. «Да что же вы, суки, сделали?! За что вы с ними так?! Бедные дети!». Негодование сменилось яростью. Мне хотелось спасти их, забрать отсюда, закрыть собой, но сейчас я был никем и ничем — бессильным наблюдателем.
— Прости меня… мы обязательно спасёмся… пока ты спала, я… кха-кха, — его накрыл приступ мучительного кашля. Откашлявшись и отдышавшись, он продолжил: — Я молил нашего Бога о силе, о спасении. Ты ведь знаешь, он добрый, он обязательно поможет, приведёт твоих маму и папу, они нас спасут… надо… чуть-чуть потерпеть… Я просил о силе уничтожить их всех, я всех убью, обещаю, буду биться всю жизнь с этими чужаками.
Я ощущал его лицо. Сейчас мальчик плакал, но слёзы не шли — их не осталось.
И словно молния ударила меня. Я уже был здесь, я уже чувствовал это всё, но тогда я не мог видеть. «Мои приступы! Да, как тогда и сейчас, я был заперт в теле, так же не мог контролировать свои конечности, мог только чувствовать страх, накрывающий с ног до головы, высасывающий из меня всё живое… Дети, сколько вы здесь?» Мой вопрос остался без ответа, но я уже понял, что для них время текло иначе. Их муки были подобны вечности. Детская надежда давно умерла, но мальчик всё ещё отчаянно желал спасти эту маленькую беззащитную девочку, хотел подарить ей хотя бы крохотный лучик тепла.
Мальчик приподнял голову. Наш взгляд упёрся в открытую настежь решётчатую дверь, что вела в тускло освещённый коридор. Она словно насмехалась: «Ну попытайся, дружок. Ты уже знаешь, чем всё кончится». Затем он медленно обвёл глазами камеру, и у меня перехватило дыхание.
«Это настоящий ад?» — только и смог подумать я. Мы лежали среди горы трупов. Мужчины, женщины, дети... Их переплетённые, изувеченные, обескровленные тела были свалены друг на друга. Кто-то лежал совершенно голый, кто-то в лохмотьях. Кто-то без рук, а кто-то и вовсе без головы. Разум пошёл кругом. Казалось, за эти чудовищные минуты я выучил все оттенки отчаяния, все его тона. Я был не готов, но меня никто не спросил. Меня просто бросили сюда, как и всех этих бедных людей, ставших жертвами настоящих чудовищ.
«Что сделали эти люди? В чём они были виноваты?!» — пронёсся мой немой вопрос. «Неужели и сейчас, в наше время, существует такая сторона жизни?»
В школе и университете ты изучаешь историю. Знаешь и про пытки, и про ужасное слово «геноцид». Но когда читаешь об этом в учебнике или слушаешь лекцию профессора, всё это кажется чем-то далёким и нереальным. Я никогда не увлекался подобными темами. А если вдруг натыкался в телефоне на статью с ужасными фотографиями — просто пролистывал ленту, стараясь не пропускать через себя всю эту боль и страх. Для меня это было пережитком прошлого. Мир давно изменился, в нём не осталось места такой жестокости. Да, конечно, есть исключения — маньяки, убийцы... но то, что развернулось сейчас передо мной, было иным. Настоящей чудовищной правдой. Смерть здесь поставили на поток. Пытка. Агония. И этим было пропитано всё вокруг. Крики людей всё так же вонзались в уши, этот звук никуда не исчез.
Передо мной лежали люди — люди со своими мечтами, семьями, переживаниями. И что бы они ни сделали, они не заслуживали пройти через всё, что здесь испытали. Сейчас они были лишены даже последнего — права быть погребёнными в земле, вернуться в круговорот жизни. Здесь их удел — медленно гнить на корм крысам и насекомым. «Ищут ли их?» — снова задался я вопросом.
Пытаясь осмыслить увиденное, я внезапно понял то, о чём раньше никогда всерьёз не задумывался: в мире есть место не только счастью. Варварство идёт с ним рука об руку. Оно здесь — в таких вот тёмных, лишённых даже лучика надежды местах, где рассудок медленно угасает, а ты просто ждёшь своей очереди быть убитым.
В моём мире жизнь — это путь, на котором, конечно, встречаются трудности. Ты преодолеваешь их один или с близкими людьми. Ты растёшь, получаешь знания, заводишь семью, воспитываешь детей, а потом и внуков. И только в конце осознаёшь, какой долгий, но мимолётный путь ты прошёл, и что дарованное тебе время скоро закончится. Ты покидаешь этот мир с чувством, насколько прекрасной была твоя жизнь. Но здесь, в этом аду, ты вдруг прозреваешь и видишь, насколько был ограничен, насколько не понимал жизни. Ты смотрел только на свет, никогда не заглядывая во тьму.
А сейчас я заперт в теле ребёнка, которое пропитано болью — не только физической, но и душевной. Он до ужаса боится потерять единственное, что у него осталось. Ту, что сейчас лежит в его холодных объятиях, словно маленький ангел, в котором уже нет детского огня. Всё погасло. Осталось только быстро растворяющееся тепло. Ещё мгновение — и она сделает последний вдох и покинет этот мир. Истерзанная, сломленная. Её детские мечты никогда не сбудутся, они сгниют здесь вместе с ней. Она никогда не ощутит тепло родителей, бабушек и дедушек. Никто больше не прочтёт ей сказки и не проводит во взрослую жизнь.
Надеюсь, останутся те, кто будет помнить её, тосковать по ней. Но, вспоминая разговор палачей, я понимал: все, кто мог хранить память о девочке, возможно, уже лежат здесь, перед глазами мальчика, который до ужаса боится остаться один в этом царстве боли.
Взгляд мальчика снова вернулся к девочке. Он наклонился ухом к её губам. Они уже не шевелились, не пытались ничего сказать. Казалось, всё кончено, и лишь редкие, едва уловимые вдохи ещё свидетельствовали о теплящейся в ней жизни.
Меня же разрывала нестерпимая боль. Если бы я мог плакать, я бы сейчас рыдал. Выл раненным зверем. Но я не мог. Я всего лишь наблюдатель, непонятно как здесь оказавшийся. Для чего я должен был всё это видеть? Зачем я здесь? Чтобы мне показали: настоящее отчаяние — это не когда твою душу отрывают от тела и уносят прочь от родных? Настоящее отчаяние — вот оно, передо мной. Тогда, в самый страшный миг, я чувствовал Бога. Чувствовал, как Он хочет меня спасти. Но здесь нет ничего. Это не чистилище, где грешников очищают искупляющим огнём. Дети, лежащие тут, не могли за свою короткую жизнь сотворить такого зла. Здесь — убойный конвейер. И у штурвала стоят монстры. Не из сказок и не из фильмов — настоящие, живые, в которых не осталось места ничему святому.
Тело пронзила знакомая вибрация боли. Мальчик резко дёрнулся, и мы оба начали всматриваться в тускло освещённый проём. За ним тяжело было что-либо различить — воздух там будто сгустился в колышущуюся, непроглядную завесу.
Через несколько секунд тишину разорвал стук каблуков. Цок-цок-цок — звук отражался от стен, равномерный и неумолимый. Я почувствовал, как волосы на голове мальчика зашевелились. Я словно сам перестал дышать, инстинктивно боясь выдать наше присутствие. Лишь бы тот, кто приближается, не почуял нас. Остановился. И ушёл обратно, откуда пришёл.
Клубы темноты, словно живые, начали расползаться в стороны, и из проёма выступила женщина неземной, пугающей красоты.
«Что за чёрт?.. — мысль на мгновение застыла. — Это что, какая-то шутка? Они тут устроили бойню и ещё вырядились как косплейщицы? Что вообще творится у них в голове?» — мой рассудок судорожно пытался найти хоть какое-то знакомое объяснение этому кошмару.
Но объяснения не было. Сейчас эта женщина казалась более нереальной, чем гора трупов в нескольких метрах от нас.
Её лицо, бледное как мрамор, выглядело высеченным из холодного камня — безупречные, лишённые всякой теплоты живого существа черты. Длинные платиновые волосы волнами ниспадали вниз, обрамляя призрачное лицо и контрастируя с абсолютной белизной кожи. Из-под серебристых прядей выглядывали острые, нечеловеческие уши — те самые, что рисуют в фэнтезийных фильмах. Но эти были настоящими. Глаза напоминали два сгустка тьмы. Белки, пронзительно-светлые, почти светящиеся в полумраке, лишь усиливали это жуткое сходство.
Наряд чудовища облегал фигуру как вторая кожа. Верхняя часть была расшита изящными серебристыми узорами — тонкими линиями и неизвестными мне рунами, что спускались по центру. Высокий ворот полностью закрывал шею, а плечи венчали массивные наплечники из тёмного металла с острыми, направленными вверх шипами. Длинные рукава плотно облегали руки, заканчиваясь тяжёлыми металлическими браслетами с тусклой серебристой окантовкой. Пальцы украшали длинные, когтеобразные наконечники — казалось, они были продолжением самого платья. Талию перехватывал широкий пояс из кожи и металла, от которого расходились асимметричные пластины брони: острые и зубчатые. Юбка, состоящая из множества слоёв тёмной, струящейся ткани, ниспадала до самого пола, а глубокие разрезы по бокам открывали стройные ноги.
Её хищная ухмылка обнажила острые, как бритвы, клыки, растущие в несколько рядов и заполнявшие почти весь рот — да что там рот, самую настоящую пасть. Губы и подбородок были перепачканы свежей кровью, словно она только что рвала сырую плоть. В уголках рта запеклась тёмная корка, а хищный, оценивающий взгляд скользнул по нам, будто выбирая следующую жертву для своих игр.
Сейчас я очень сильно переживал за мальчика. Всё его тело била крупная дрожь, зубы выбивали частую дробь. Я почувствовал, как холодеют и без того ледяные руки и ноги. Он ещё крепче прижал к себе девочку. Я боялся остаться беспомощным наблюдателем того, что сейчас здесь развернётся.
— Лапушки мои, сладенькие мои, как вам спалось? — заговорила она чарующим мягким голосом, словно мама, будящая любимого ребёнка. — А я вам подарочки принесла. А ты, солнышко моё, подготовил подарок для меня? Ха-ха-ха, — нежным смехом закончила она.
Мальчик очень больно сглотнул, сдерживая рвотный позыв пустого желудка. Внутри всё похолодело. Дрожь была такой сильной, что, казалось, даже девочка в его руках ощущала эту вибрацию ужаса.
— Ну и что мы молчим? — резко, грубо, повелительно спросила она. — Или тебя снова нужно заставлять говорить?
— А-а-а… госпожа Тирия, я… — только и смогло вырваться из уст мальчика.
— А-ха-ха! — снова залилась нежным смехом чудовище.
«Да, вот как выглядят настоящие чудовища, — пронеслось у меня в голове. — Они красивы, словно богини, но внутри у них только адские черви, гной и разложение. Вот что такое истинное отродье!»
— Лапушка мой, что такое? Ты не рад меня видеть? А я так скучала, — проворковала она и раскинула руки в стороны, будто сказочная фея, встретившая бедных путников. Жест вышел очень грациозным, тело изогнулось гибко и плавно. На краткий миг она действительно показалась прекрасной — и от этого становилось ещё страшнее.