Полная версия:
Вебер Владимир Души Алиуса
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Артём, помнишь, я днём говорила, что хочу с тобой поговорить? — начала она.
— Да, конечно, я не забыл, — уверенно кивнул я.
— Ну так вот, прости, пожалуйста, что говорю тебе не самому первому — я сначала обсудила этот вопрос с нашими мамами. Но не думай, что это потому, что ты у меня не на первом месте, а потому что они всё-таки люди более опытные и могут дать мудрый совет. Конечно, в таких делах родители обычно в любом случае поддержат, — говорила она, нежно поглаживая мою руку.
Пока она говорила, я старался не пропустить ни слова, потому что уже догадывался, о чём пойдёт речь, и внутри меня начал распускаться бутон прекрасного цветка, принося с собой чувство тихой, глубокой эйфории. Сердце радостно застучало, я нежно взял её руки и терпеливо ждал, пока она закончит. Всё это время Ваня, поедая вкусное мясо и брокколи, с неиссякаемым интересом наблюдал за нами, будто понимая, что сейчас решается вопрос, который внесёт огромные изменения не только в его жизнь, но и во всю нашу большую семью.
— Мы с тобой уже говорили, что, может быть, нам пора завести девочку или ещё одного мальчика, чтобы Ване не было скучно и он стал старшим братиком, — волнуясь и пытаясь унять лёгкую дрожь в голосе, продолжала она. — Мы с тобой на ноги встали, Ванечка в садик уже ходит, родители всегда помогают, а тут ещё и должность у тебя такая, что проблем с деньгами не должно быть. Поэтому, может, начнём потихоньку думать о втором малыше? — покрывшись краской, закончила она.
— Да! — только и смог выговорить я. Ком застрял в горле, не позволив выразить всю ту радость, которая наполнила меня. На глазах выступили слёзы, я быстро обошёл стол и обнял свою любимую, шепча ей на ушко: — Люблю тебя, Анечка, моё солнышко, больше всего на свете, очень-очень люблю, — говорил я, не замечая слёз счастья, струившихся по щекам.
Так мы простояли, передавая друг другу свою любовь. А потом снова сели за стол и начали обсуждать, кого больше хочется — девочку или мальчика, кого Ванечка хочет — братика или сестрёнку, на что он весело отвечал: «Сестрёнку, я хочу сестрёнку!» — и какое имя мы бы дали нашему будущему малышу.
Завершив ужин, Ваня попросил спеть ему «Музыкантов» в переводе с детского — песню из мультфильма «Бременские музыканты - Луч солнца золотого». «Ну как тут откажешь, когда настроение такое замечательное», — подумал я, охмелевший не только от бокала вина, но и от событий сегодняшнего дня. «Всё-таки я был прав: сегодня прекрасный день — лучше и быть не могло», — с довольной улыбкой заключил я про себя. Два воспоминания о странных приступах почему-то совсем улетучились, оставшись где-то далеко на задворках сознания — слишком сильные положительные эмоции перекрыли собой неприятное чувство, заглушив его без остатка.
Все вместе мы направились в зал. Зайдя в него, я на секунду замер взглядом на пианино, но тут же решил, что сегодня не его вечер, и снял с крючка чехол, в котором находилась моя старая шестиструнная гитара — простая Yamaha F310, сделанная из древесины меранти, или, как его часто называют, филиппинского махагони. Она была словно продолжением руки. Каждый раз, начиная играть на ней, я сразу вспоминал покойного отца. Эту гитару он купил мне в одиннадцатом классе взамен дешёвой подростковой и вручил её со словами: «За отличные оценки и красивые глазки», — а потом рассмеялся и взъерошил мне волосы своей большой, огрубевшей от работы рукой.
Мой отец Владимир не пошёл по стопам деда. Дедушка был агрономом до мозга костей, и именно он открыл для меня удивительный мир сельского хозяйства. Проводя с дедушкой летние дни в полях, я восхищался мощью комбайнов и тракторов, а также разнообразием культурных растений. Дедушка щедро делился знаниями: объяснял тонкости вспашки, особенности посева с учётом погодных условий, раскрывал главную миссию агронома — накормить людей. В сочетании с моей любовью к биологии это и предопределило выбор аграрного университета.
Но отцу больше всего нравилось, когда он, будучи ещё молодым, помогал механизаторам перебирать вечно ломающиеся трактора. В детстве дедушка часто брал его с собой на работу — не ездить по полям и проникаться работой агронома, а возиться с техникой. Одно время, ещё школьником, отец даже получал от хозяйства небольшие деньги за помощь в ремонте. Сразу после армии, ещё молодой, он женился на моей маме, с которой сидел за одной партой со школьных времён, и пошёл учиться на инженера, после чего занялся ремонтом автомобилей. Постепенно, набив руку и набрав постоянных клиентов, они вместе с мамой арендовали небольшой гараж, который с каждым годом разрастался всё больше. Со временем отец нанял людей и сам перестал крутить гайки и болты, занявшись административной работой. Он обучал маму всему: что и как правильно делать, какие детали заказывать, как вести оценку работы. Мама Ирина влилась в работу и помогала отцу во всём, благодаря чему, когда отец умер, она смогла взять всё в свои руки и продолжить его дело, не продавая бизнес. Конечно, у неё не получалось так же эффективно вести дела, как у отца, но бизнес не загибался: поток клиентов оставался стабильным, текучки кадров не было, поэтому на доход грех было жаловаться.
Поэтому мне не хотелось покупать другую гитару. Мне казалось, что когда я играю на ней, мой голос и мелодия проникают через невидимый порог, отделяющий живых от мёртвых, и доходят до его души, из-за чего он знает, что не забыт и всё ещё любим нами.
Устроившись поудобнее в кресле, я перехватил гитару, проверил и настроил струны на слух, прокашлялся и принялся исполнять одну из любимых мной и Ваней песен. Аня сидела на диване и смотрела на меня сияющими глазами, с нежной улыбкой на лице. Ваня, закончив прятаться в чехле от гитары, вылез, подбежал к Ане и, взяв её за руки, потребовал начать танцевать.
Наверное, если бы кто-то взглянул на нас сейчас через окно, можно было подумать, что в соседней комнате сидит съёмочная команда с режиссёром и сценаристом, снимающая фильм про семейную идиллию, готовая через секунду крикнуть: «Снято!» — настолько в этот момент всё казалось идеальным. «Что ещё можно просить у жизни?» — подумал я, умиротворённый этим моментом. Податливые струны продолжали издавать приятный, ласковый звук, а сказочная песня объединяла наши голоса.
Когда мелодия естественно окончилась, мы немного безобидно поспорили, какую песню выбрать дальше. Я сыграл ещё пару любимых композиций, а завершили мы нашим с Аней исполнением песни «Немерено» группы «Лампабикт» совместно с «Элли на маковом поле». Аня, держа на коленях и поглаживая по начинающим кудриться волосам уже сильно уставшего Ваню, произнесла, обращаясь к сыну:
— Ванечка, сейчас мы с тобой пойдём и почистим зубки, а затем папа пойдёт тебя укладывать спать, а я… — она стрельнула в меня игривыми, с блеском глазками и продолжила: — а я в это время сама буду «готовиться ко сну», да, Артёмка? — закончила она, подмигнув мне.
Предвкушая сладостный момент взрослой близости, сердце застучало волнующе, будто сейчас я был не опытным тридцатилетним мужчиной, а тем молодым студентом, приглашённым в гости на «чай» к смущённой и оттого ещё более желанной Анне, и глупая улыбка никак не сходила с моего лица.
Когда Аня закончила обязательный вечерний ритуал умывания, я уже подготовил детскую: убрал разбросанные по полу игрушки, взбил подушку и откинул одеяло. Ванечка лёг в кровать, и мы с Аней расцеловали его в милые щёчки. Она пожелала ему сладких снов, а мне тихо шепнула на ухо:
— Надеюсь, наш малыш быстро уснёт, потому что мне уже не терпится оказаться в твоих объятиях, мой сладенький, — легонько шлёпнула меня по пятой точке так, чтобы Ваня не заметил, выключила свет и, закрывая за собой дверь, ещё раз пожелала сыну сладких снов.
Глядя на него, такого сладенького, который сейчас тихо сопел во сне, я вспомнил, как впервые взял его на руки в роддоме. Тот день — день рождения нашего ребёнка — стал самым счастливым в моей жизни. Моя любовь преобразилась, стала теплее, нежнее, глубже — порой я не верил, что такое возможно.
Аккуратно поднявшись с кресла, я легонько поцеловал его в щёчку и, стараясь не шуметь, представил себя ловкой дикой пумой. Прокрался к двери, медленно приоткрыл её, вышел в коридор и, взглянув на моё маленькое чудо, сладко сопящее в кроватке, так же медленно закрыл дверь. Моя миссия была выполнена, и я с нетерпением отправился в спальню.
Подходя к двери спальни, я увидел слабое тёплое свечение. Зайдя внутрь, заметил, как Анна, слегка наклонившись, зажигала свечи на прикроватной тумбочке, наполняя комнату романтикой.
На ней был лёгкий короткий халатик, явно надетый не для того, чтобы согреться после душа, а чтобы свести меня с ума. Со своей задачей он справился на отлично. Я тихо подошёл сзади, нежно обнял жену за талию, уткнулся носом в её сказочные волосы и принялся покрывать поцелуями её шею, аккуратно спуская халат с плеч.
Наше вожделение перерастало в настоящий ураган, сердце готово было вырваться из груди. Аня податливо повернулась ко мне, её томный взгляд говорил сам за себя, а приоткрытые губы обещали поцелуй такой страстный, что слова здесь были не нужны — начинался язык любви и желания. Не сдерживая себя, она притянула меня за шею и впилась в мои губы. Этот поцелуй ознаменовал начало долгой ночи наслаждения.
Мои руки ласкали её нежную кожу. Мне хотелось быть тёплым океаном, стремящимся разом покрыть всё её тело, и я, не переставая, вёл ладонями вверх и вниз, сжимая то упругую грудь, то округлые бёдра.
Затуманенная наслаждением голова не уловила миг, когда мы оказались на кровати. Наши тела сплелись, души открылись друг другу, сердца начали биться в унисон. Мои губы покрывали её нежную шею чувственными поцелуями, затем проложили тропинку до горячей груди и ниже, к животу. Она положила ладони на мои плечи, притянула к себе и обожгла горячим поцелуем. А я, легонько раздвинув её ноги и сдерживая бешеный порыв страсти, медленно, боясь причинить боль, слился с ней в одно целое.
Неизвестно, сколько длилось это слияние души и тела. Нас накрывало волнами страсти, которые сменялись мягким ветром нежности, уносившим в другую реальность — туда, где есть только мы, невесомые, но в то же время притягивающие друг друга. В этот миг нити судьбы ещё крепче сплели нас, сделав невозможным биение одного сердца без другого.
Принимая и посылая друг другу вспышки эйфории, кругами расходящиеся по телам, мы не желали прерывать этот долгий, страстный поцелуй. Медленно и чувственно мы растягивали его, наши языки сплетались воедино, не готовые расстаться, будто боясь никогда больше не встретиться.
Но ничто не может продолжаться вечно. Уставшие и опьянённые от удовольствия, мы аккуратно, словно боясь разрушить волшебство, закончили наш безмолвный разговор губ. Пьяными от любви глазами мы улыбнулись друг другу. Я ещё раз нежно поцеловал её и аккуратно лёг на бок, не в силах заставить себя убрать руку с её живота — сегодня хотелось быть одним целым, не хотелось ни на секунду, даже на мгновение создавать расстояние между нами. Лёжа на спине, она поправила волосы так, что пряди слегка прикрыли её грудь. Она снова посмотрела на меня — этот взгляд словно проникал в каждый уголок моей души, нежно разливаясь в ней тёплым светом. Первой прервала тишину Анна.
— Люблю тебя, Артём, с самой нашей первой встречи, — прошептала она с тихой улыбкой, глядя в мои глаза.
— И я тебя очень сильно люблю, моё солнышко, — ответил я и ласково поцеловал её в губы.
Сейчас я был самым счастливым человеком на свете. Тепло дома и любовь моих самых дорогих людей, наполнило моё сердце безграничным светом. Оно медленно билось в такт с сердцем самого близкого человека — моего сокровища, моей судьбы. Я хотел всю ночь пролежать рядом с Анной, любуясь её аккуратными губами, милыми щёчками, длинными ресницами, изящным носом, сказочными золотистыми волосами. Она — самая прекрасная, женственная, любящая и желанная женщина на свете. Та, которая всегда останется рядом, выслушает, поддержит и поможет выкарабкаться из любой ситуации.
С этими мыслями сознание начало меркнуть. Полудрёма окутала меня, стирая границу между явью и сумбурными образами, что, переплетаясь, застилали разум и уносили в умиротворённое, сладкое забытьё. Последнее, о чём я успел подумать, уже соскальзывая в эту мягкую бездну, было: «Вместе с вами, мои любимые, невозможно не быть счастливым. Я сделаю всё ради вас».
Глава 3. Вор судьбы
Пучина сладкого сна поглотила меня. Всё, что я ощущал, — лёгкость и свободу, но вскоре возникло странное чувство чьего-то присутствия — чего-то, чему здесь не место. Внезапно я осознал, что слишком явственно чувствую реальность. С каждым мгновением я всё сильнее пробуждался внутри себя. Словно через миллиарды невидимых нитей я ощущал комфортное тепло одеяла, слышал монотонный стук собственного сердца, чувствовал руку, что покоилась на животе Анны. Моё «я» непостижимым образом очнулось, а сон, призванный успокоить уставший разум, сменился странным, неизведанным состоянием.
Я попытался открыть веки, оглядеться, убедиться, что, возможно, просто оказался в осознанном сновидении — но понял, что тела моего нет. Как нет и ничего вокруг. Возникло ощущение какой-то наполненной пустоты — примерно такое, когда не видишь окружающий воздух, но знаешь, что это смесь газов, главным образом состоящая из азота и кислорода. Именно это ощущение помогло мне перейти к осмыслению происходящего.
Меня заинтересовали не ощущения тела, безмятежно спящего в постели, а именно невидимые нити, исходящие от осознавшего себя «я». Они словно тянулись от меня к каждой клеточке организма. Я подумал: «Может, я неведомым образом почувствовал себя мозгом, от которого идут все команды и импульсы, настраивающие сложную работу организма?» — но тут же отбросил эту мысль, потому что ощутил: нити, как и все сигналы, идут ко мне. «Ко мне — но к кому? К чему?» — не понимал я.
Чувство чьего-то присутствия постепенно нарастало. Мысль обожгла меня: «Меня здесь быть не должно. Вообще никого не должно быть. Это неправильно. Что-то не так».
Страх усиливался. Сосредоточив всё внимание на нитях, я пытался успокоиться, понимая: сейчас главное — ни в коем случае не допустить разрыва этой связи. Убедившись, что ничего не изменилось и связь, соединяющая меня с лежащим на кровати телом, не нарушена, я попытался «вдохнуть» окружающее пространство и понять, что же происходит. Необходимо было любым способом узнать, почему я здесь и что здесь творится.
«Мне надо увидеть — тогда пойму», — решил я, хотя где-то на границе сознания уже всё понял, но нуждался в подтверждении. Словно расширяясь, я попытался вобрать в себя крупицу понимания, хотя оно должно быть сокрыто. Эта вселенская тайна не должна открыться сейчас: я жив, моя связь крепка, нет никаких причин снова узреть забытую истину. Но почему-то нечто заставило меня очутиться здесь. То, что присутствует и заставляет нервничать. Страх перед «не нашим», перед чужеродным — и это чужеродное, сотрясая и разрушая целостность оболочки, в которой я заключён, невольно пробудило меня в этом месте.
В тот же миг я ощутил слабый, едва заметный холод — и это заставило меня замереть. «Нет, неправильно. Так не должно быть. Что происходит?» — только и успел подумать я, как почувствовал вибрацию. Почувствовал, как нечто с усилием пытается проникнуть сюда, создавая трещины в моей защитной оболочке.
«Так, так, так. Собраться. Главное — чтобы нити были целы. Увидеть. Вернуться. Проснуться. Я не должен быть здесь, потому что не умираю. Жив. Чувствую всё через нити. Здоров и никак сейчас не могу умереть — разве что метеорит влетит в окно. Что-то здесь не так, я уверен. Соберись! Сосредоточься!» — отчаянно неслись мысли.
Я напрягся всем своим естеством — и перед внутренним взором наконец открылось величественное пространство. Моя душа парила в первозданном космосе, пронизанном божественным светом. От самого центра — там, где душа соединяется с телом — исходило ослепительное золотое сияние.
От этого центра во все стороны расходились тончайшие золотые нити — живые, пульсирующие потоки энергии, связывающие внутреннюю сущность с физической оболочкой. Светящиеся волокна переплетались, образуя причудливую сеть, напоминавшую одновременно и нервную систему, и россыпь созвездий на небосклоне, и священную геометрию самого мироздания.
Вокруг кружились сферы различных размеров — словно планеты. Каждая излучала собственный свет: золотой, серебряный, янтарный, зелёный. Все они были соединены со мной теми же золотыми нитями, и я вдруг понял: душа человека связана не только с телом, но и с целой системой, скрытой от глаз, — системой, дарующей саму жизнь.
Там, куда не достигал свет души, не дотягивались золотые нити и не долетали светящиеся сферы, простиралась космическая бездна. В ней смешивались туманности тёплых золотистых оттенков с холодными сине-серыми тонами. Повсюду мерцали искры света, подобные звёздной пыли, рождая ощущение бесконечности и запредельности.
Всё моё существо застыло в оцепенении. Мгновенный импульс пронзил не только душу, но и плоть, заставив содрогнуться каждую клетку. Нити затрепетали, но уже через секунду всё обрело прежнюю гармонию. Пришло понимание: связь души и тела крепка, нерушима — такая же, как в миг моего зарождения и появления на свет. Ничто не предвещало беды. Время, отмеренное мне судьбой, ещё не истекло, и всё это живое пространство пребывало в недоумении: почему же происходит то, что происходит?
Свет бесконечной жизни внезапно разгорелся ярче. Сферы, парящие в пространстве, запульсировали тревожно, посылая сигнал опасности не только мне, но и вовне — по незримым для меня каналам, ведущим туда, куда я не смел заглянуть, туда, куда должен отправиться лишь в час своего конца. Я ощутил прилив сил — мощный поток энергии устремился ко мне. Под её натиском золотые нити разбухли, утолщились и ещё глубже вросли в моё спящее тело. Затем из небытия возник пучок ослепительного света и начал молниеносный поиск источника сбоя. Я присоединился к этим поискам, используя обострившиеся чувства и дарованное мне зрение, пытаясь обнаружить ту дерзкую силу, что пробивалась сюда, попирая законы, установленные не нами.
Не ведая, сколько минуло времени — мгновение или вечность, — я наконец обнаружил участок пространства, искажённый и изъеденный, словно обрызганный едкой кислотой, испещрённый паутиной тончайших трещин. Дикий, первобытный страх сковал меня. Что-то приближалось. Кто-то шёл именно за мной — не за энергией, что питала меня через золотые нити, а за мной самим! Именно поэтому мне была дарована сила укрепить связь с телом. Эта сила должна была позволить мне противостоять разверзшейся бездне, готовой поглотить меня — моё сознание, мою душу.
С каждым мгновением ужас нарастал. Даже моё тело, лежащее на кровати, отозвалось на происходящее: его прошиб холодный пот, а руки судорожно вцепились в одеяло, словно я был испуганным ребёнком, пытающимся укрыться от кошмарного чудовища, притаившегося в шкафу. Я ощущал уже не просто толчки — теперь это были удары, мощные и безжалостные, будто безумный великан испытывал на прочность скалу, которая, к моему ужасу, оказалась не столь несокрушимой, как мнилось поначалу.
Внезапно удары прекратились. Носящиеся сферы замерли. Я, как и они, застыл в ожидании: что же произойдёт? И столь же неожиданно мощный удар пробил брешь в пространстве. Незнакомый инстинкт, неведомый в настоящем мире, заставил нити жизни максимально усилить связь души и тела. Это причиняло боль, но было необходимо — ведь сейчас через пробитую брешь попытаются добраться до меня самого, вытянуть то, что пульсирует в душе, словно реактор, и составляет мою суть. Поглощение и аннигиляция — вот что меня ожидало, но я приготовился дать бой. Непрекращающийся поток энергии наполнял меня, даровал силы.
Томительное ожидание приближающегося конца накалялось. Дыра в пространстве медленно расширялась, стены кокона осыпались миллиардами чёрных всполохов — и всё вокруг пришло в замешательство. Я чувствовал нутром: чтото идёт не так. Застывшие сферы, будто не веря происходящему, медленно завертелись на месте, не понимая, почему пустота, словно чёрная дыра, не пытается забрать всю энергию жизни, навсегда запечатав её в себе.
Секунда превратилась в бесконечность, словно всё замерло в преддверии коллапса, но время опомнилось и вновь продолжило свой нескончаемый счёт. «Это всё? Всё закончилось, не начавшись?» — подумал я, ощущая всем естеством пробоину и всматриваясь в неё. Сначала ничего не происходило, а затем в открывшейся ране начала появляться дымка тёмно-оранжевого цвета. Она медленно, словно туман, обволакивала разрушенную скорлупу, а потом с осторожностью, но уверенно начала проникать внутрь и заполнять пространство. Разноцветные сферы оторвались от своих мест и медленно, единым роем, поплыли к тёмно-оранжевому туману, словно пытаясь понять, что происходит. Я же не мог успокоиться — я чувствовал: как только этот туман доберётся до меня, меня не станет, я не смогу вернуться к своей любимой. Страх начал сменяться беспомощным отчаянием. Мне захотелось плакать. Благодаря нитям я чувствовал тепло Ани, безумно хотел вернуться к ней, обнять её, не отпускать, чтобы этот кошмар закончился.
В это время сферы приблизились к туману, заполнявшему пространство. Едва первая из них коснулась его дымки, как все они разом метнулись ко мне, смыкаясь в плотную, без единого просвета оболочку. Я осознал: сейчас они отчаянно пытаются меня защитить, удержать здесь, на предначертанном пути. Но мне не нужно было зрение, чтобы понять это, — чувства обострились до предела, выйдя на новый, запредельный уровень: оголённые, словно зубной нерв, они отзывались болью на малейшее воздействие. Нечто чуждое, то, чему здесь не место, окутывало защитный кокон, пытаясь растолкать сферы и добраться до меня. Я похолодел от ужаса. Оно не уничтожало их и не поглощало, словно бездна, разлитую вокруг энергию жизни. Оно просто искало лазейку. Ко мне. «Почему именно я? Что я сделал?» — приступ паники захлестнул меня. Я замер, боясь издать даже мысленный импульс за пределы защитного купола.
«Нет… нет, нет, нет! Оставь меня! Зачем я тебе нужен?!» — безмолвный крик готов был взорвать всё моё нутро.
В верхней части купола сферы начали расходиться. Если бы здесь существовал звук, я, наверное, услышал бы душераздирающий скрип сопротивления. Они до последнего пытались не подпустить туман ко мне, но нечто с пугающей настойчивостью протискивалось в мельчайшие промежутки между ними. Сами же сферы, теряя свой разноцветный свет, загорались ярким лунным сиянием, которое ритмично то ослабевало, то разгоралось вновь.
Конец казался неизбежным. Слишком быстро пришло то, чему здесь не место. Слишком много у него было сил. «Если бы нечто хотело просто раздавить мою оболочку, оно бы уже сплющило её, как подводную лодку, чрезмерно погрузившуюся на дно океана», — пронеслась ледяная мысль.
Чужая сила действовала аккуратно, но чувствовалась некая нерешительность, и в этом я увидел проблеск надежды. Всё упиралось в золотые нити — в их невероятную для нас, смертных, связь, что обрывается лишь в миг окончания земной жизни. Значит, я ещё жив. Значит, не захватить меня.
«Я не сдамся! — гнев ослепительной вспышкой выжег остатки страха. — Прочь! Я не позволю!» — ярость переполняла меня. Сейчас мне хотелось лишь одного — уничтожить вторгшееся, вышвырнуть его вон из моего пространства!
Просвет между сферами стал шире. Тёмно-оранжевый туман хлынул внутрь спасительной капсулы. Не меняя цвета даже под ослепительным лунным светом, он подступал опасно близко. Чужой. Невероятно сильный. Но он не поглощал разлитую вокруг энергию, не разрушал сферы. Вместо этого туман с неестественной осторожностью раздвигал потоки силы, словно боясь им навредить. И от этой абсурдной, противоестественной бережности стало по-настоящему жутко. Я вдруг понял, почувствовал это с леденящей ясностью: он знает, что поступает неправильно. Знает — и всё равно идёт до конца.
Туман замер перед моей душой. Бурлившие до этого волны стихли — будто раздумывая. А затем из плотной дымки медленно, нерешительно начали вытягиваться две неоформленные руки. Они росли, тянулись ко мне. Кем бы ни было это существо, оно приняло решение: назад дороги нет! От рук повеяло странным теплом — настолько искажённым, ненастоящим, неправильным, что единственный вопрос бился в сознании: способен ли живой человек испытать такое хоть где-нибудь?
До предела усиливая связь души и тела, я понимал: грядёт самый важный бой в моей жизни. Либо я выдержу, либо оно уничтожит меня! Тёмно-оранжевые ладони мягко опустились на плечи — и жгучая боль пронзила всё моё существо. Разум поплыл. Это не было простым прикосновением — руки проникали вглубь, крючьями впиваясь в саму ткань души, намертво схватываясь со мной, словно при сварке. Их хватка была сродни той связи, что соединяла душу и тело, но в ней не было ничего родного — только неестественная, чуждая боль и липкое отчаяние. И тогда я понял окончательно: меня не хотят стереть в пыль на месте. Меня хотят отделить. Вырвать. Забрать с собой.