Владимир Юрьевич Харитонов Путь в никуда...

— Желаешь забрать? Бери, если прямо сейчас и в одиночку унесёшь.

Егор Кузьмич молча взвалил непомерную тяжесть на плечо и нёс её без остановки чуть ли не километр — до сарая при бараке. Потом они с Максимом распилили столб двуручной пилой.

Максим тянул на себя из последних сил — сил ещё не было, а упорство уже усматривалось отцовское. Колоть дрова родитель сыну не позволил: сказал, что это ему самому в удовольствие. Несмотря на силу, в душе он был добр, сыновей любил и крайне редко наказывал физически. Но они его всё равно побаивались — и уважали. Мать воспитывала сыновей так, чтобы они никогда и никому не завидовали. Она была верующей, но свою веру детям не навязывала, только часто повторяла:

— Бояться надо только Бога, и если подчиняться, то только ему. Живите своим умом, но слушайте совесть — она от Господа.

Возможно, поэтому братья держались независимо. Как ни старался Саша Ершов доказать им своё превосходство и право ими руководить, они поступали так, как считали нужным. А нужным считали только то, что подсказывала детская совесть. При этом в конфликтах с мальчишками не из их барака всегда вставали на сторону своих — независимо от того, правы они или нет. Однажды Саше родители купили детский велосипед «Школьник», ярко‑синий, новенький. Следом точно такой же, только красный, появился и у Димы Башарина. Оба предлагали Максиму и Денису покататься на их «двуногом коне», но те упрямо отказывались.

— Когда подрастём и начнём работать, сами себе купим, велик, — твердили они. — И не какой-то детский, а взрослый, настоящий.

Сашка только усмехался:

— Да ладно, чего вы ломаетесь? Покатайтесь, потом отдадите.

Денис хмуро качнул головой:

— Не надо. Своё будет — на своём и поедем.

Максим ничего не сказал, только крепче сжал кулаки. Он и правда, хотел прокатиться. В груди поднималось то самое колючее чувство, когда видишь вещь, которая кажется необыкновенно нужной, и хочется её прямо сейчас, до дрожи. Но он знал: если возьмёт чужое, пусть даже «на время», это будет не по совести. А совесть дома учили слушать.

И всё же, когда вечером Максим остался один, он долго смотрел вслед Сашке, который крутил педали по двору, поднимая пыль. В горле стоял комок, а в голове крутилось: «Почему у него есть, а у меня нет?». Он не злился на Сашку, не проклинал свою бедность — он просто не понимал, почему мир устроен так несправедливо. Но в тот вечер, вернувшись домой, он услышал тихий голос матери:

— Тяжко на душе?

Он кивнул, не поднимая глаз.

— Это не беда, — сказала она спокойно, будто знала про этот комок в горле. — Это испытание. Если сейчас не позволишь зависти стать хозяйкой, дальше будет легче. А если поддашься — она начнёт командовать тобой во всём.

Максим снова кивнул. Ему не стало вдруг легко, но стало ясно: есть вещи, которые нельзя брать, даже если очень хочется. И есть слова, которые держат крепче любого запрета. Именно в таких мелочах и складывалось то самое «невидимое воспитание», которое улица не могла перебить.

Зинаида Павловна каким‑то материнским чутьём поняла, что творится у сыновей на душе, хотя они и не говорили ни слова. Детская зависть — штука упрямая: она не орёт, не скандалит, а тихо грызёт изнутри, и матери это чувство знакомо лучше любого доктора. Долго, очень долго она уговаривала Егора Кузьмича выделить из очередной зарплаты хоть немного на предмет этой самой зависти. Даже устроилась уборщицей в поликлинику возле завода «Автоагрегат» (АЗЛК) — хоть и знала, что работа тяжёлая, а силы уже не те.

В конце концов Егор Кузьмич сдался. Дал денег, но с твёрдым условием: чтобы увольнялась. Правда, хватило не на новенький детский «Школьник», а на взрослый «Прогресс» чёрного цвета.

На нём, похоже, прежние хозяева намотали не одну сотню километров, да только мальчишкам было всё равно. Пусть велосипед и видал виды, пусть им приходилось ездить «под раму» — приём, который сегодняшнему подрастающему поколению и не объяснить, — в глазах Максима и Дениса светилось самое настоящее, ничем не поддельное счастье. Спорить, кому крутить педали в тот или иной день, братья не считали нужным. Да и зачем спорить, если радость от того, что «своё», была общей? Велосипеды всей детской компании хранили в деревянных сараях рядом с бараком. И вот однажды сарай у Гладышевых вскрыли. Забрали соленья в стеклянных банках — и велосипед. Что примечательно, больше ни один сарай не тронули. Только их.

Зинаида Павловна, конечно, обратилась в милицию. Те поискали, поискали…, да так ничего и не нашли. Тогда Максим впервые и сказал друзьям с той самой серьёзностью, с какой дети дают самые твёрдые обещания:

— Когда вырасту, пойду работать в милицию и обязательно найду тех, кто украл, наш велик.

О покупке нового не могло быть и речи. После кражи Зинаида Павловна сильно расстроилась, болезнь обострилась, и она слегла. Максим и Денис надолго перестали бегать по улицам с мальчишками: сразу после школы шли домой, ухаживали за мамой.

И она поправилась. Не столько от лекарств, сколько от того, что не могла вынести вида страдающих детей. А они действительно страдали — без всякого детского эгоизма, без мысли, что родители обязаны всё разгребать. Просто болело у них сердце за маму, вот и всё. Так и жили Гладышевы — бедно, зато дружно, каждый помогал каждому, и в этом была своя тихая гордость. А время шло. В восьмидесятые фабрика «Красная ветка», как и другие текстильные предприятия города, взялась строить для рабочих многоквартирные дома — в основном из бетонных блоков. Деревянные бараки расселяли по новым пятиэтажкам.

Списки очередников хранились в профкоме и составлялись строго по дате подачи заявления на улучшение жилищных условий. Когда подошла очередь Гладышевых, Егора Кузьмича пригласили в профсоюзный комитет. Председатель, важно расправив плечи, объяснил, что по количеству жильцов семье положена трёхкомнатная квартира. Но — с оговоркой: при условии, что на предприятии работают двое взрослых членов семьи. Поскольку на фабрике числился только Егор Кузьмич, пришлось согласиться на двухкомнатную. Впрочем, после барака и она казалась чуть ли не апартаментами.

Детские компании, в отличие от взрослых, умеют держаться вместе годами, даже если интересы у всех разные. Когда Ершов и Башарин увлеклись спортивными секциями и звали Гладышевых с собой, те только качали головами. Не то чтобы не хотели — просто чувствовали, что это не их путь. Сергей Константинович, слушая рассказы сына, усмехался про себя. Он‑то знал: чтобы стать настоящим спортсменом, мало одной тренировки — нужен особый характер, который куётся с самых ранних лет. Целеустремлённость, упорство, а порой и упрямство, щепотка самолюбия, амбиции и, конечно, трудолюбие. «Успех — не случайность. Это тяжёлая работа, настойчивость, обучение, изучение, жертвоприношение и прежде всего любовь к тому, что ты делаешь», — говорил Пеле. Золотые слова, спору нет.

Только вот в жизни всё сложнее. Физические данные можно менять в очень больших пределах: из любого «хлюпика» при должной тренировке вырастает крепкий парень. Было бы желание. Но вот куда он направит эту силу — вопрос отдельный. Не зря на Востоке единоборства преподают вместе с философией и искусством: чтобы кулак знал, когда ему молчать. В России же чаще всего об этих двух вещах просто забывают. И потому из спортсменов нередко выходят отличные драчуны…, но не факт, что хорошие люди. Сергей Константинович хмыкнул, подумав об этом: в его практике хватало примеров, когда сила, не подкреплённая внутренним стержнем, становилась не защитой, а угрозой.

Характер Александра, будущего спортсмена, начал проявляться рано — так рано, что порой казалось, будто он родился с готовой установкой: «Я первый». Ему едва исполнилось шесть, когда неразлучная компания из барака собралась в своём излюбленном месте — между парком и детским садиком. Весна уже потихоньку брала своё: солнце пригревало стылые улицы, снег таял обильно, но уходить не спешил. Деревья стояли голые, будто стеснялись показаться без наряда, а кругом, куда ни глянь, чернели лужи, и расползалась грязь. Но мальчишкам, которые большую часть жизни проводили на улице, непогода являлась не помехой, а поводом для новых экспериментов.

Мальчишки замерли у глубокой лужи. В компании тут же проснулся азарт исследователя.

— А насколько она глубока? — вслух задумался Денис. — Хватит ли высоты наших сапог, чтобы её перейти?

Гардероб у подростков той поры разнообразием не баловал: резиновые сапожки, хлопчатобумажные штанишки, свитера, демисезонные пальтишки да шапочки спортивного покроя. Вот и весь набор.

— Кто первый полезет в воду, пойдёт в разведку? — добавил Максим, и одно это слово — «разведка» — сразу придавало делу и вес, и героизм.

— Ну, давайте я могу, — тут же отозвался Саша Ершов.

Он и в шесть лет уже стремился быть первым, неважно в чём — хоть в хорошем, хоть в сомнительном. И это рвение далеко не всегда шло ему на пользу. Дима Башарин, напротив, старался никуда не лезть первым и охотно признавал Сашу главным. Гладышевы же, хоть и были вдвоём, ни над кем не тянулись и сами ни перед кем не склонялись: они подчёркивали свою независимость, не искали власти и не терпели её над собой. Такие разные, они всё равно держались вместе — плотной, упрямой детской стаей.

Саша шагнул в лужу. Вода быстро наполнила невысокие резиновые сапоги, намочила штаны, обожгла холодом ноги. По всем разумным меркам эксперимент можно было считать проваленным. Но только не для Саши.

— Надо пойти домой переодеться, — заявил он. — Но вы не расходитесь, я сейчас вернусь!

Друзья двинулись следом. Они-то знали: у Ершовых дома строгая мать, и вряд ли она снова выпустит Сашку на улицу.

А вышло все с точностью до наоборот: Альбина Николаевна сперва поругала, потом переодела сына, натянула ему резиновые сапоги старшей сестры — они были побольше и повыше, — и всё-таки отпустила.

— Я же говорил, что вернусь! — гордо бросил Саша, словно совершил подвиг.

Гладышевы, конечно, удивились такой родительской терпимости, но восторга не выказали. Их бы точно не отпустили, и они бы сочли это правильным. Осуждать чужих взрослых братья не привыкли, поэтому приняли Сашкину удачу как данность.

Теперь можно довести замысел до конца. Вся ватага снова направилась к луже. Но и этих «болотоходов» не хватило, чтобы форсировать «океан». В этот раз Саша понурил голову и в гордом одиночестве побрёл домой, даже не попрощавшись. А у Альбины Николаевны словесные аргументы давно закончились. В ход пошёл ремень. Саша вытерпел наказание молча, даже не заплакал. Награда за стойкость оказалась практичной: сухие штаны и те самые мамины «болотоходы», теперь уже окончательно его доспехи. Правда, урок так и не сработал: стоило ему снова выйти к друзьям, как восторг Димы Башарина стал почти осязаемым. В его глазах Саша был не упрямым мальчишкой, а настоящим героем.

И они опять пошли «покорять Эверест» — к своему личному морю-океану. Но даже в этих высоких сапогах не хватило высоты, чтобы одолеть водную преграду. Победа так и осталась недосягаемой. Остальные ребята, впрочем, оказались вполне довольны тем, что учатся на чужих ошибках. А «герой» снова побрёл домой, слегка ёжась: по спине уже бежали мурашки от предчувствия неизбежного. Сергей Константинович частенько говорил сыну: «Упрямство — это не признак ума». Саша, не до конца понимая смысл этих слов, заранее с ними не соглашался.

И в этом был весь он: не спорил, а просто внутренне отметал любые сомнения в своей правоте. Позже, вспоминая эту историю, Сергей Константинович думал, что важнее всего не сам поступок, а мотив, который его толкает. У Саши это было не любопытство и не смелость — а желание быть первым. Любой ценой. И именно в этом желании уже тогда прятался зародыш будущего пути: не столько силы, сколько воли, не столько храбрости, сколько готовности идти напролом.

По дороге домой Александру отчего-то вспомнился тот случай в парке рядом с бараком — когда он нашёл кошелёк с деньгами. Рядом не было ни взрослых, ни друзей. Сумма показалась ему огромной, почти сказочной. Он не затаил находку, не спрятал её в карман, а принёс домой и отдал маме, искренне считая это правильным поступком. Правда, в глубине души он уже прикидывал, на что пойдут эти деньги: наверняка мама купит ему что-нибудь приятное. Сам он понимал, что в магазин без взрослых ему не сходить: любой продавец сразу спросит, откуда у ребёнка такие деньги, и получится неловко.

Так что даже свой «правильный» поступок Сашка пытался обернуть себе на пользу — по-детски, без злого умысла, просто по логике: нашёл — значит, заслужил. Но Альбина Николаевна поступила иначе: дала объявление в местной газете. Через два дня пришёл владелец — мужчина явно пенсионного возраста. Кошелёк ему вернули. Чуть не неделю после этого Сашка дулся на мать, считая, что она поступила несправедливо, почти предала его. Он не заговаривал с ней первым и на вопросы отвечал односложно.

В его детской логике всё было просто: он нашёл, а не украл, значит, эти деньги могли стать его наградой. И никто в семье не попытался объяснить ему по-другому — не нашёл нужных слов, не сел рядом, не сказал тихо и ясно, почему лёгкие деньги не становятся счастьем. А Сашка так и остался при своём: он ведь ничего плохого не сделал. Придя домой в мокрых штанах и хлюпающих сапогах, Саша сразу понял: сегодня «суд» будет показательным. Все были дома — и мать, и отец, и даже сестра. Он заранее приготовился к худшему: опустил голову, напустил на себя покорный вид, внутренне сжался.

А они… рассмеялись.

— Ну, герой, — покачала головой Альбина Николаевна, — опять свои океаны штурмуешь?

Сергей Константинович, не скрывая иронии, предложил:

— Давайте наденем на него охотничьи сапоги и завяжем их на ушах. Пусть идёт покорять новые вершины.

Все снова засмеялись, а Саша, восприняв это всерьёз и живо представив, как будет выглядеть перед друзьями, решительно выпалил:

— Наказывайте, как хотите, но так я не согласен!

Смех только усилился. В итоге его просто оставили дома, гулять в этот день больше не разрешили. Для Саши это являлось наказанием, но не тем, которого он ждал: не строгим, заслуженным, а каким-то… ненастоящим. Будто его проступок и не проступок вовсе, а просто смешная выходка. Позже Сергей Константинович не раз вспоминал этот вечер. И думал, что беда не в том, что ребёнок чего-то не понимает, а в том, что взрослые иногда не находят слов — или не хотят их искать. Смех — хорошая штука, он снимает напряжение, но он же и размывает границы.

Сашка тогда всё понял, но по-своему: понял, что можно упрямиться, можно лезть в лужу, можно ошибаться — и тебе за это ничего не будет, разве что посмеются. А из этого «ничего не будет» и вырастает потом то самое чувство вседозволенности, которое так легко принимает форму упрямства, а потом и чего-то большего. И ведь не злой мальчишка, не испорченный. Просто каждый его шаг взрослые оценивали по-разному: мама старалась держаться строго, отец подшучивал, а он, слушая и то, и другое, складывал из этих кусочков свою собственную правду.

Вообще Сергей Константинович ни сына, ни тем более дочь никогда не наказывал физически. Считал, что строгого взгляда вполне достаточно — или пары слов, сказанных так, что сразу становилось ясно: шутки кончились. Но однажды даже он, похоже, не сдержался. К тому времени семья Ершовых сменила барак, где Александр жил до шести лет, на трёхкомнатную квартиру в пятиэтажной «панельке» на улице Правды — с другой стороны парка, или, как его ещё называли, сквера. Саше тогда было лет двенадцать‑тринадцать.

Тёплым осенним днём, после первой смены в школе, он гулял с друзьями возле своего подъезда. Солнце ласково грело, будто не хотело отпускать лето, и настроение у подростков было, беззаботное… Они шутили, смеялись, ловили последние тёплые минуты. Ничто не предвещало беды. Мимо шли старшие мальчишки. Остановились, окинули компанию насмешливым взглядом и грубо бросили:

— Что, сопливчики, вам мамы гулять в это время разрешают?

Тон оказался нарочно пренебрежительным, словно им хотелось сбить эту детскую весёлость. Может, и правда позавидовали чужой беззаботности.

А Сашу эти слова задели за живое. Он рванул к ним, готовый кулаками доказать, что он не «сопливчик». Кто‑то исподтишка подставил подножку. Саша запнулся, упал, тут же вскочил — и, не помня себя, обругал обидчиков матом. И тут, откуда‑то справа неожиданно прилетел отцовский «лещ». Сергей Константинович как раз шёл домой на обед и успел услышать только самое главное — то, чего терпеть не мог: мат из уст собственного сына. А удар у мастера спорта по боксу совсем не слабый.

— Ну, ты всё сказал? Домой! — резко бросил он.

Спорить Саша не решился. Молча поплёлся следом, опустив голову.

Позже, когда ярость схлынула, Сергей Константинович не раз возвращался к этому дню. И каждый раз ему становилось не по себе: он понимал, что сорвался. Да, слышать от сына такие слова невыносимо, но реакция вышла слишком резкой, слишком тяжёлой для той детской обиды. Он‑то знал цену удару: сам, когда‑то выходил на ринг, чувствовал, как быстро кулак становится привычным аргументом. И потому особенно не хотел, чтобы Саша учился решать споры силой. А теперь сам подал пример: слово не сработало — значит, бей. И хуже всего было то, что Саша воспринял это не как урок, а как случайность — будто наказание зависит не от поступка, а от настроения отца. А это путает все границы. «Я хотел его остановить, а не научить отвечать ударом», — думал Сергей Константинович, и от этой мысли становилось особенно горько.

Несмотря на то, что в молодости он серьёзно занимался боксом, сына в этот вид спорта отдавать не хотел. Он понимал: тренировки для правильного воспитания мужчины необходимы, но ударные — не лучший путь для Саши. Во‑первых, там бьют по голове, и не для всех это проходит бесследно. А во‑вторых, он боялся, что и без того задиристый сын начнёт воспринимать драку как способ доказывать правоту. Как‑то он сказал, вспоминая Брюса Ли: «Вместо того чтобы покупать детям всё, чего у нас не было, лучше учи их тому, чего мы не знали. Вещи изнашиваются, а знания остаются».

Поэтому ещё в шесть лет, почти сразу после истории с лужей, привёл Сашу к своему знакомому тренеру по борьбе — Зинкевичу — и попросил: «Присмотри за парнем. Пусть учится держать себя в руках». Хороший тренер, как известно, нередко становится для учеников вторым отцом, и авторитет у него бывает не меньший. Следом за Сашей в секцию пришёл и Дима Башарин. Год они исправно ходили на тренировки, но «возня на полу», как выразился Ершов младший, их не цепляла.

— Слушай, Димон, мне нравятся ударные виды спорта — бокс, каратэ, — однажды заявил он. — Борьбой я заниматься не хочу. А тебе как? Может, уйдём?

Диме было всё равно, где тренироваться, лишь бы рядом с другом.

— Да как скажешь, Санек, — спокойно ответил он. — Я тоже не очень люблю эти занятия.

Потом Саша сам, по собственной воле, пришёл в футбольную секцию к Валерию Ивановичу Голубеву. Зачем? Он и сам толком не мог объяснить. Футбол тоже быстро надоел: не хватало азарта, не было ощущения, что это «его». Следом пришла лёгкая атлетика — под руководством Евгения Ивановича Мухина, заслуженного тренера России. Но и тут Саша не задержался. За каждым его переходом из секции в секцию, как тень, следовал Дима. Для него главным было не то, чем заниматься, а то, что они вместе.

Братья Гладышевы смотрели на эти метания с философским спокойствием. Не осуждали, не поддразнивали — просто видели, как Саша ищет себя, и понимали, что у каждого свой темп. Их родители не гнались за спортивными успехами, и сами ребята не стремились к рекордам. Им хватало того, что есть: двора, компании, простых правил, которые не нужно было объяснять дважды. Между тем родители Ершова и Башарина считали эти постоянные смены секций поиском чего‑то своего, сугубо индивидуального.

В случае с Сашей это и правда, похоже на поиски. А вот Диме никакие поиски были не нужны: он жил чужими интересами, и его это вполне устраивало. Собственно, в секцию Мухина друзья пошли из‑за его известности и заслуженных регалий: имя тренера само по себе казалось гарантией настоящего спорта. Учились прыгать в высоту долго и упорно. А много позже Саша понял одну вещь, которую вообще не обязательно постигать через спорт: высот можно достичь, даже не прыгая высоко. Точнее, понял это он, а Дима, как всегда, с ним согласился.

Месяца через два тяжёлых тренировок Евгений Иванович при встрече с Альбиной Николаевной не стал ходить вокруг да около:

— Из вашего сына спортсмен никогда не получится. Слишком ленив, целеустремлённости нет, да и желания заставлять себя напрягаться — тоже.

Альбина Николаевна даже растерялась от такой прямоты.

— Евгений Иванович, вы уж не прогоняйте сына‑то, — тихо попросила она. — Пропадёт ведь на улице. Мы с отцом дома ещё с Сашкой поговорим.

Знал бы Мухин, какой путь ждёт этого мальчишку, наверное, просто промолчал бы. Но тренер судил по своим меркам, а проблема Саши была совсем не в лени. Просто прыжки в высоту ему разонравились, перестали цеплять. Но матери и в голову не приходило, что дело не в отсутствии старания, а в угасшем интересе. Она ругала сына за «недостающие для спортсмена качества», а он только отмалчивался: объяснять, что ему просто скучно, казалось бесполезным. Тем не менее, друзья год упорно ходили на тренировки в новый спортзал района «Лесозавод». Саша будто приносил эту жертву назло несправедливому приговору тренера. И в этом было всё его упрямство: не доказать, что он может, а показать, что его нельзя списать со счетов.

Сергей Константинович старался понимать сына лучше кого бы то ни было. Он почти не вмешивался, но внимательно следил за его спортивной «карьерой». Когда Саше исполнилось десять, отец взял его за руку и привёл в секцию каратэ к Олегу Ивановичу Шалаеву. Тренер арендовал тот же спортзал на Лесозаводе — ходить совсем недалеко, даже пешком. Сергей Константинович помнил, как Саша любил ставить пластиковую банку на кресло и сбивать её ногой эффектной «вертушкой». Со стороны это выглядело красиво, и мальчишке ужасно нравилось. Отец не раз наблюдал подобную самодеятельность и потому решил попробовать увлечь сына именно восточными единоборствами.

Стиль, которому учил Шалаев, назывался кекусинкай. Но дисциплина в секции оказалась слабой: кто хотел — работал, кто не хотел — сачковал, а за пропуски никого не наказывали. Диме такие необременительные тренировки явно пришлись по душе. Он бы вообще не ходил, но привык во всём соглашаться с инициативным другом. И эта привычка ещё не раз сыграет с ним злую, а то и роковую шутку. Саша же впервые почувствовал, что занятия стали по-другому увлекать. Примерно через месяц он спросил у Димы:

— Скажи, Димон, ведь теперь куда интереснее, да?

— Да, тут бодрее, — с готовностью кивнул Башарин, явно подыгрывая другу.

Осень и зиму ребята почти регулярно отрабатывали сложные удары и защитные блоки. Тренировки неплохо совмещались со школой: оценки не портились, а по физкультуре даже подтянулись. Но для Саши главным являлось не это. Ему нравилось чувствовать, как удар становится точным, как тело начинает слушаться, как в простом движении появляется сила. И та самая «вертушка» с банкой постепенно превращался в коронный удар — словно всё, что он делал раньше просто ради эффекта, наконец, обрело смысл.

Между тем вновь наступила весна, и на улице заметно потеплело. К тайной радости Димы, Саша забросил восточные единоборства и снова целыми днями болтался на улице с друзьями — теми самыми, проверенными годами, ребятами из старого барака. Вечерами их любимым местом оставалась территория детского сада «Гнёздышко». Сад никто не охранял, там всегда находилось укромное местечко — посидеть, укрыться от дождя, да и просто позаниматься на снарядах: повисеть на стенке, скатиться с горки. Туда же иногда заглядывал Александр Зайцев — парень постарше Саши года на полтора, повыше и покрепче.

По мнению Ершова, у Зайцева просматривалась одна неприятная черта — крайняя заносчивость. Уверенности ему придавали два года занятий каратэ у Екатерины Соковой, известной в городе тренерши. Многие Сашкины знакомые отзывались о нём как о хорошем каратисте, и это только подпитывало его высокомерие. Как часто бывает между подростками, конфликт вспыхнул на ровном месте. Сначала всё шло на словах.

— Ты чего такой борзый? — вызывающе бросил Саша, зацепившись за какую‑то фразу, показавшуюся ему обидной.

— Не понял… Ты нарываешься, что ли? — рявкнул в ответ Зайцев. — Хочешь мордой о землю удариться?