- Рейтинг Литрес:4
Полная версия:
Владимир Юрьевич Харитонов Осведомитель
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Кто же у тебя такие децибелы выдаёт? — спросил Владимир, нарочно вворачивая мудреное слово: ему нравилось, как оно царапает слух в этой обстановке.
Катька смысла не уловила, но не подала виду — лишь пожала плечами:
— Это, наверное, у соседей. Стены-то как фанерные.
Отмазка была настолько нелепой, что даже не заслуживала серьёзного ответа. Сизов, не спрашивая позволения, шагнул в комнату — в самое сердце её скромного жилища.
На разложенном двуспальном диване, покрытом бельём, давно забывшим, что такое стирка, лежало тело, с головой укрытое одеялом. С другого края выглядывали мужские ноги — густо поросшие рыжими волосами. На одной — чёрный носок с огромной дырой на пятке, на другой — ни носка, ни притворства.
— А это что за чудище у тебя храпит? — спокойно поинтересовался опер.
«Чудище» тут же притихло и попыталось притвориться мёртвым — будто неподвижность могла сделать его невидимым.
— Мне-то откуда знать? Возьми да проверь, — дерзко бросила хозяйка, будто и впрямь не имела ни малейшего представления, кто занял её единственное спальное место.
Сизов не стал тратить время на лишние слова. Резким движением сдёрнул одеяло с головы спящего — и тут же едва заметно усмехнулся:
— Ба, кого я вижу! Сам Федька Рыжий. Одержал очередную победу над неприступной красавицей — и теперь отдыхает.
— Тебе-то чего до этого? Завидуешь, что ли? — отозвался Рыжий, в голосе которого смешались дерзость и неловкость. — Отвернись, я оденусь.
— Неужели меня застеснялся, «Казанова»? Вроде мы с тобой одного пола, — поддразнил Владимир, сохраняя шутливый тон.
— Кто вас, мусоров, знает — одного вы пола или среднего, — грубо отрезал Фёдор.
Улыбка с лица Сизова исчезла мгновенно. Он шагнул ближе, и в этом движении не было угрозы — но ощущалась та самая спокойная твёрдость, которая заставляла людей вспоминать, с кем они имеют дело.
— Ну, приедем в отдел — я тебе популярно расскажу о своей сексуальной ориентации. Быстро оделся и пошёл со мной, — резко, без игры, приказал он.
Фёдор, который ещё минуту назад строил из себя покорителя сердец, вдруг проявил удивительную сноровку. Он натягивал вещи с такой скоростью, будто только что дембельнулся из армии и ещё не успел забыть, как нужно действовать по команде. Даже шнурки завязывал на ходу. Спускаясь по лестнице со второго этажа к машине, он то и дело бросал косые взгляды на Сизова, словно ждал коварного толчка в спину. Владимир наблюдал за этой суетливой поспешностью с едва заметной удовлетворённой улыбкой. Он прекрасно понимал, чего боится задержанный. В его практике бывали случаи, когда слишком разговорчивые арестованные вдруг «спотыкались» на ровном месте, сами себе причиняя телесные повреждения.
В «шестёрке» Сизов сел на переднее пассажирское сиденье, сохраняя дистанцию и контроль, а Рыжий вразвалку устроился сзади, будто надеялся, что расстояние между ними сможет его защитить. Когда машина тронулась, Федька, повинуясь внезапному порыву, решил немного сгладить ситуацию:
— Ты прости, Сизый, это я перед бабой понтанулся. Ну, ты же мужик, должен понять.
Владимир резко обернулся, и в его взгляде не осталось ни капли прежней иронии:
— А ты к кому сейчас обращаешься, неудавшийся эксперимент своих родителей?
Фёдор мгновенно сник, будто из него выпустили воздух. И тут же, спохватившись, выпалил:
— Владимир Александрович, ну что уж и пошутить нельзя…
— Можно, можно. Перед смертью тебе вообще всё можно. Любое последнее желание, — уже мягче, почти буднично ответил Сизов. И, чуть помолчав, добавил: — Кстати, вчера я одному подозреваемому представил неопровержимые доказательства. Так у него от волнения пошла кровь из носа, выпало четыре зуба, и сломались два ребра. Вот так-то, Федя.
Смирнов съёжился на заднем сиденье, будто хотел стать меньше, незаметнее. Шутки кончились. Теперь он точно знал: рядом не просто «мент», а человек, с которым лучше не играть в острослова. Степан Андреевич в разговор дознавателя и подозреваемого не вмешивался. Он лишь изредка поглядывал на них в зеркало заднего вида, и с лица его не сходила едва заметная улыбка — та самая, в которой читалось твёрдое убеждение: «Как ни крутись, а Сизов тебя расколет, словно орех в своём кабинете». Водитель уважал профессионализм в любом деле, а себя, безусловно, считал мастером своего ремесла — пусть и не такого громкого, как сыскная работа, но не менее важного. Тем временем «розыскная машина», как в отделе полушутя-полусерьёзно называли эту потрёпанную «шестёрку», подкатила к парадному подъезду полицейского управления — старинного здания, чей фасад будто впитал в себя десятилетия городской истории.
Над входом, чуть в стороне, застыл в вечном указующем жесте памятник вождю мирового пролетариата. Казалось, он, словно поучает: «Поглядите на этих работников — и никогда не делайте так, как они». Впрочем, невысказанный смысл каменного идола мог оказаться и вовсе иным: то ли напоминанием о долге, то ли молчаливым укором, а может, и просто отголоском эпохи, которая давно ушла, но всё ещё давала о себе знать в мелочах. Машина мягко притормозила у крыльца. Федор сидел на заднем сиденье, сжавшись в комок. Теперь он и вовсе будто хотел раствориться в обивке. Степан Андреевич, заметив это, хмыкнул себе под нос, но ничего не сказал — он знал: дальше начинается чужая работа, и лезть, туда не стоит.
Глава третья. Пристрастный опрос
Поблагодарив водителя «за быструю доставку скоропортящегося продукта», Владимир вышел из салона. Затем церемонно открыл заднюю дверь автомобиля и, слегка поклонившись, произнёс:
— Ваше Величество, мы прибыли на место. Соизвольте проследовать за мной.
У входа в здание он пропустил Рыжего вперёд и с нарочито серьёзным видом напутствовал:
— Второй этаж, налево, кабинет 21. Шаг в сторону считаю, попыткой к побегу — стреляю без предупреждения.
Сотрудник полиции у турникета давно привык к шуткам авторитетного оперативника. Он лишь молча кивнул, едва заметно улыбнувшись, и пропустил обоих внутрь. По коридорам то и дело попадались сотрудники — и все уважительно здоровались с лейтенантом Сизовым: кто шутливо прикладывал руку к голове без фуражки, будто отдавая честь, кто крепко пожимал ладонь в дружеском рукопожатии. Рыжего никто не замечал, и он чувствовал себя словно засекреченный разведчик, заброшенный в логово врага. От страха будто сжималась печень, а почки заранее ныли в предчувствии беды.
В кабинете № 21 оперативник Василий Шилов разбирал стопку рабочих дел по агентуре. Сегодня он нёс суточный наряд, а значит, не мог отлучиться без разрешения дежурного. На светлой рубашке у него виднелась оперативная кобура, в ней — боевой «Макаров» с полным боекомплектом. Эта деталь сама по себе говорила о готовности Василия к любому повороту — хоть к пьяной угрозе убийством, хоть к скандалу между супругами, хоть к краже кур из сарая.
— Мне тут надо с человеком переговорить по серьёзному делу. Не мог бы ты временно кабинет освободить? — спросил Владимир у коллеги.
Вместо ответа Василий убрал секретные документы в сейф, поправил кобуру и молча покинул рабочее место.
Оставшись с Федькой один на один, Сизов сразу перешёл к сути:
— Ты мне столько нахамил… По всем правилам стоило бы проверить здоровье твоей печени и почек — в воспитательных целях. Но я сегодня добрый. Так что давай без промедления: расскажи всё, что знаешь о краже поросят в жил кооперации.
Смирнов изо всех сил постарался изобразить крайнее удивление. Заикаясь от напряжения, он выдавил:
— Начальник, ты же знаешь, я по женской части… Я не вор.
Но этот аргумент Сизова не убедил.
— А кто Катьке свинину принёс, если не ты?
— Так ты у неё сам и спроси, — буркнул подозреваемый, опустив голову. В тот же миг он ощутил холодок страха — понял, что дерзость могла выйти боком.
— Ты же её знаешь: она бесстрашная. Скажет, что ты принёс, — лишь бы порядочных людей не сдавать. И что тогда будешь делать? — кинул наживку опер.
Федор на секунду замер, будто взвешивая, как выкрутиться.
— Да какие там порядочные… Олежка Бесогон да Дима Красава притащили к Катьке разделанных поросят. Она им за это два литра самогона отдала — у соседки снизу в долг взяла. А я-то чего… Я только ел. И пил.
— Кроме тебя, кто ещё мясо пробовал? — неожиданно спокойно, почти буднично спросил Сизов, уже чувствуя, что дело сдвигается с мёртвой точки.
Рыжий понял, что наговорил лишнего, и тут же насупился, замолчал. В воздухе повисла тяжёлая пауза.
— Ну, давай, не тормози. Сказал «А», говори и «Б». Чего уперся-то? — не давая ему времени собраться с мыслями, подтолкнул Сизов.
Суровый взгляд оперативника не пробивал оборону Федора — тот словно замкнулся в себе. Тогда Сизов решил сменить тактику.
— А Семён Беляй свининку ел? — спросил он, нарочно подкидывая вариант, который не имел особого значения.
— Не помню. Может, и ел, — обречённо буркнул «Казанова».
— Ну, если Семён заглянул в ваш «ресторан», то и Гоша Кулак, наверное, не отказался от дегустации, — с лёгкой хитринкой бросил Сизов, аккуратно отводя от своего агента любые подозрения.
— Нет, Кулака точно не было. Да ты чего? Он в авторитете — ему домой всё, что надо, принесут, — торопливо возразил Рыжий, будто сам хотел защитить человека, который легко мог «загнать перо меж рёбер» любому, кто косо посмотрит.
Опера вполне устраивал такой расклад. Он тщательно записал всё на бумаге и заставил Фёдора расписаться внизу каждой страницы. Затем, не давая ему времени опомниться, провёл короткий, нарочито жёсткий инструктаж:
— Ты Катьке ни слова, что всех сдал, — отчеканил сыщик, намеренно придавая голосу стальную ноту, чтобы Фёдор до самых костей прочувствовал, что только что сделал. — А я её и вызывать не буду — так от тебя подозрение и отведу. Посиди пока в коридоре, а я съезжу в одно место. Вернусь — и отпущу.
Коварства оперативника Фёдор Петрович Смирнов (так по паспорту звали Рыжего) не осознал. Он вышел в коридор, сел на лавочку и с видимым облегчением закурил. Синеватый дымок тонкой струйкой тянулся вверх, будто унося с собой напряжение, до предела натянувшее нервы «женского сердцееда».
Тем временем Сизов доложил Колуеву о результатах своей работы и попросил ещё на час служебную машину — нужно найти и доставить в полицию продавцов мяса. Свой район он знал, как свои пять пальцев, да и людей тут помнил всех до единого. Уже через сорок минут Владимир вернулся в отдел — и привёл с собой очередную «добычу». Олег Семёнович Бесов (он же Бесогон) и Дмитрий Петрович Красавин (он же Красава) были задержаны прямо во время душевной беседы за бутылкой первача — в квартире Бесова. Оба спились до того, что на них было неловко смотреть. Но в глазах у них не читалось растерянности новичков — только старая, въевшаяся привычка держать язык за зубами: они не раз проходили через это и знали, как тянуть время. Когда задержанных вели мимо Федьки Рыжего, Сизов вдруг произнёс удивительно мягким, почти ласковым тоном:
— Фёдор, ты всё честно рассказал — можешь идти домой. А вы, будьте добры, пройдите в кабинет.
Такой подставы Рыжий никак не ожидал. Он даже рот приоткрыл, собираясь, что‑то возразить, но Бесогон, Красава и сопровождающий опер уже скрылись за крепкими дверями двадцать первого кабинета. Кричать вдогонку Федька не решился: в голове вертелись одни матерные слова, а произносить их в помещении полиции было слишком рискованно. В итоге он молча побрёл к выходу, так и не сумев выплеснуть наружу закипавшую внутри злость.
Однако с ходу расколоть двух бывалых «сидельцев» Сизову не удалось. Бесогон и Красава держались нагло, привычно отмалчивались и лишь переглядывались, будто знали какой‑то общий секрет. Пришлось идти на поклон к следователю Абдулину. В кабинете Абдулин как раз допрашивал чиновника из администрации.
— Откуда при такой зарплате три квартиры и три машины?
— Экономим, гражданин следователь. Во всём себе отказываем.
Абдулин бросил косой взгляд на Сизова, понял, что тот не уйдёт без разговора, и сказал чиновнику:
— Посидите в коридоре минутку.
Чиновник покорно, с опущенной головой, вышел из кабинета.
Теперь оперативнику предстояло убедить следователя задержать Бесогона и Красаву на сорок восемь часов. Доказательств против них почти не имелось, и Абдулин не горел желанием применять нормы УПК. Но Сизов знал, как к нему подступиться. Несмотря на то, что по возрасту и званию Владимир лишь немного уступал следователю, он обратился к нему уважительно, по отчеству:
— Макарыч, — с доброжелательной, но твёрдой улыбкой начал Сизов, — задержи этих двоих воришек на пару суток. Я их расколю, не переживай. Слово даю — как орехи расколю.
— Ну, если ты обещаешь, Владимир, я готов рискнуть, — после короткой паузы ответил следователь.
На самом деле он почти ничем не рисковал. Во‑первых, Сизов всегда держал слово. А во‑вторых, все в управлении знали: у этого опера всегда есть «несколько козырей в рукаве». Продуманность каждого его шага ни у кого не вызывала сомнений.
Прежде чем распрощаться, Владимир, как обычно, разрядил обстановку анекдотом:
— Полицейский на улице матом отчитывает маленькую девочку. Прохожие возмущаются: «Как вам не стыдно ругаться матом с ребёнком?» А он отвечает: «Так как же мне не ругаться? Она полмесяца за мной ходит и просит переспать с её сучкой — ей, видите ли, нужна полицейская собака!».
Абдулин задорно рассмеялся. При такой тяжёлой профессии умение иногда просто выдохнуть и посмеяться было не роскошью, а необходимостью.
Глава четвертая. Внутри камерная разработка
В голове опера вновь зародился план — изощрённый, как шахматная комбинация гроссмейстера, и столь же коварный. Сизов посвятил в тонкости предстоящей операции начальника Колуева, и уговаривать того выделить машину почти не пришлось: статистика раскрываемости преступлений грела душу не хуже горячего чая в промозглый день. А от этой самой статистики, как водится, зависели и премии, и очередные звания — сладкие, манящие ступени служебной лестницы. Вскоре в кабинете № 21, напротив стола Сизова, расположился негласный помощник государства в борьбе с преступностью — Игорь Кулаков, скрывавшийся под оперативным псевдонимом «Малина». А ведь всего несколько минут назад он по улице Королёва, бережно прижимая к боку бутылку первача, направлялся к своему давнему другу Беляю. В голове уже складывался уютный сценарий дня: тихий разговор, пара тостов, неспешное ворошение старых воспоминаний… И убегать от неприметной красной «шестёрки», неспешно проплывавшей мимо, Игорь и не думал — казалось, сама судьба нарочно подставляла подножку, срывая уютные посиделки.
И вдруг — опачки! Из машины выскочил вездесущий «Сизый» и коротким, но властным жестом пригласил в салон служебного автомобиля. Так и сорвались намечавшаяся выпивка и тот самый душевный разговор с другом. Но, как это порой бывает в жизни, предположительно неприятная беседа с опером началась почти с неожиданной радости.
— Игорёк, держи три тысячи рублей — за помощь в раскрытии неочевидного преступления, — протянул Сизов купюры, будто вручал не деньги, а некий тайный знак доверия. — Теперь напиши расписку: «Мною, агентом „Малиной", получены денежные средства в сумме трёх тысяч рублей от оперативника Сизова». Дату внизу поставь и подпись.
Деньги, надо заметить, были не личные, а строго целевые — государственные, выделенные именно на такие нужды. Получены они были всё от того же начальника уголовного розыска, словно официальное благословение на грядущие хитрости.
Кулак, пробормотав привычное «спасибо», уже мысленно прикидывал, как бы поскорее вернуться туда, где двадцать минут назад его задержали, — ведь в голове ещё теплился план уютного застолья с приятелем. Но, как водится, в каждой бочке мёда непременно отыщется своя ложка дёгтя: не успел он и шагу ступить, как его остановил сдержанный, но властный жест куратора.
— Погоди, не торопись, — остановил его Сизов. — Есть к тебе просьба, Игорёк. Картина складывается ясная: кражу провернули Бесогон и Красава. Только вот оба молчат, как рыбы в аквариуме, хоть и посажены в камеру. Я следаку пообещал, что непременно добьюсь признания. Помоги, посиди сутки в одной «хате» с Бесовым — он у них вроде вожака. Скажешь, что тебя задержали по подозрению в соучастии. Припугни его как следует, склони к явке с повинной.
— Начальник, мы вроде так не договаривались, — с сомнением протянул Кулак, в голосе которого слышалось не столько сопротивление, сколько привычная осторожность человека, знающего цену каждому слову.
— Ну, выручи, Игорёк, — снова нарочно повторил Сизов уменьшительно-ласкательное имя, словно подчёркивая: мы не просто по работе, мы свои, почти братья до гробовой доски. Именно так, кстати, звали Игоря родители — до того самого дня, когда он впервые «загремел на зону». — Уйдёшь от меня с шестью тысячами. А эти три пока пусть полежат в моём сейфе — там точно не пропадут. Да и твою бутылочку мы там сохраним. В ИВС при шмоне всё изымают, потом концов не найдёшь. И телефон оставь мне… Ну, что скажешь? Лады?
У Кулака, признаться, под ложечкой неприятно сосало — то ли от предчувствия сомнительного приключения, то ли от мысли, что выпивка в хорошей компании откладывается. Но и отказать оперу, который не раз прикрывал его от крупных неприятностей, было нельзя.
— Ладно, начальник, — вздохнул он, наконец. — Деньжат добавишь. И париться в «хате» согласен, только одни сутки.
— Да куда ж тебе больше, такому уважаемому босяку? — с лёгкой издёвкой бросил оперативник, будто подкидывая Кулаку насмешливый комплимент. — С твоим-то авторитетом в этих кругах одного твоего взгляда хватит, чтобы Бесогон сам всё выложил. Тем более что в одну камеру с подельником тебя «менты» закинули будто бы по ошибке. Прямо подарок судьбы, а не накладка.
— Согласен, — только и ответил агент, и в этом коротком слове уместились и смирение, и усталая покорность обстоятельствам.
Сизов лично оформил фальшивое постановление о задержании Игоря Ивановича Кулакова в порядке статьи 91 УПК РФ — с той безупречной тщательностью, с какой опытный фокусник прячет туза в рукаве. Затем он лично отвёл агента в ИВС и распорядился, чтобы дежурный поместил его в ту же камеру, где уже наслаждался отдыхом гражданин Бесов. Оба задержанных знали друг друга давно, и встреча получилась на удивление тёплой — словно старые приятели встретились не в тюремной камере, а в любимом ресторане. Бесогон, до этого сидевший в позе «лотос» на деревянном настиле — жалкой замене кровати, возвышавшейся над полом на полметра, — вскочил, будто подброшенный пружиной.
— О, сам Кулак пожаловал! Ты какими судьбами? — воскликнул он, раскинув руки, явно собираясь заключить гостя в объятия.
— Привет. Крылья-то убери, обниматься не собираюсь, — жёстко оборвал его Кулаков. — Из-за вас, чертей, сюда и попал. Ты с Красавой поросят воруешь, а меня записали в подельники. Если загремлю, обоим на «зоне» такую весёлую жизнь устрою, что мало не покажется.
— Да погоди, не горячись… А как же нас в одну «хату»-то определили? — пробормотал Олег, впервые за долгое время напрягая извилины.
— А я сам себя к тебе определил, что ли? Наверное, дежурный напутал, — уже чуть спокойнее ответил Игорь, понемногу сбавляя обороты.
— Может, и так… Мусора — они и есть мусора, — махнул рукой Бесогон. — А про поросят-то ты от кого узнал?
— От опера Сизого. Он меня в кабинете «колол», по рёбрам бил, будто боксёр какой-то. Сказал, что вы раскололись и на меня показали как на подельника.
— Это их штучки, — буркнул Бесогон. — Я ни на кого не указывал. Думаю, и Красава не дурак. Бля, в натуре, Рыжий, сука, сдал. Я видел: он в коридоре у кабинета оперского сидел. Сизый ему так и сказал: «Ну, ты всё сказал? Иди домой, Федя».
— Мне по барабану, кто из вас кого сдал. Меня-то зачем приплели? — снова наехал Кулаков, глядя Бесову прямо в глаза.
— Чего ты опять на меня наезжаешь? — довольно твёрдо возразил Олег. — Чай, разберутся менты, выйдешь на волю. А мне-то, что посоветуешь? Чую, не сорвусь — опять «зону» топтать придётся.
Эта невесёлая мысль о неизбежном сроке мелькнула у Бесогона почти случайно, но он тут же поспешил поделиться ею с сокамерником, словно искал хоть каплю сочувствия или подтверждения, что не один он в этой ловушке.
— Да ты и сам знаешь: двоим больше дают — это уже группа. Бери всё на себя, может, двушку отхватишь вместо четырёх. Год отсидишь — и по УДО выйдешь. Да и чего ты во мне советчика увидел? Мне фиолетово: колись, не колись — только меня отмазывайте. И не надо мне про свои дела рассказывать, неинтересно.
И тут в голове у Кулакова сама собой всплыла песенка, которую как-то затянул Семён Беляй во время посиделок: «Если с другом едешь в суд, если с другом едешь в суд — веселей дорога. Одному дают чуть-чуть, одному дают чуть, а с друзьями — много…».
Строчки эти прозвучали в мыслях с горькой усмешкой — как издевательский комментарий к их нелепой ситуации.
Однако вслух он ничего не сказал — только усмехнулся в глубине души своим мыслям. Сокамерник ничего подозрительного в поведении авторитета не заметил, а про себя подумал: «Ну и ладно. Не хочешь за мои дела перетирать — твоё право. Давай за твои почирикаем». Преодолев первоначальный страх перед взрывным Кулаком, он спросил:
— А тебя-то с какого боку к нам клеят?
— Зашли с Беляем к Катьке Рябой, она свининкой угостила. Кто-то мусорам шепнул… Узнаю — «перо» в бок загоню по самую ручку.
В этот момент он поймал себя на мысли, что пытается оправдаться. Да ещё и перед кем? Перед тем, кому и руку-то подать стремно.
И он решил из обороны перейти к резкому наступлению:
— Слушай-ка, Бесогон, а ведь меня после тебя сюда доставили… Грешным делом, не твоих ли рук это дело?
— Да ты чего, Кулак? Нас с Красавой вместе задержали. Говорю же тебе — на лавочке у кабинета Федька Рыжий сидел. Может, он настучал? Но я этого не утверждаю, так, мысли вслух…
— А ты ещё и мыслить можешь? Устал я от тебя. Дай отдохнуть, покубатурить.
После этих слов Кулаков забрался на настил, улёгся бочком, лицом к серой стене, оштукатуренной «под шубу», и замолчал. Этот психологический ход агент «Малина» применял не впервой при внутри камерной разработке: демонстративно отказываешься слушать — а разрабатываемый, наоборот, лезет со своими криминальными откровениями.
Так вышло и в этот раз.
— Погоди, Кулак, ночь-то ещё впереди, выспишься. А если я завтра на себя всё возьму, а Красава по дурости тоже расколется — у нас опять группа будет. Он же, если начнёт расклад давать, не остановится, много за нас двоих наплетёт.
— Ну, тогда иди в несознанку. Мне-то что? Срок больше получишь, да и всё. Тебе ведь страдать, не мне.
Пять минут молчания гражданин Бесов употребил на тщательный анализ ситуации, в которой оказался, после чего произнёс:
— У нас в районе сараи «бомбят» постоянно. То велосипед украдут, то соленья или живность какую. Как думаешь — менты все эти «темнухи» на нас повесят?
Агент с ухмылкой ответил:
— Ну, ты же этого не делал. Зачем им всё на тебя-то «вешать»? Вдруг потом настоящий крадун попадётся, а ты за его дела срок мотаешь.
Олегу Семёновичу потребовались ещё пять минут тишины, — которые он, как нетрудно догадаться, употребил с той же целью, — прежде чем произнести:
— «Не делал», «не делал»… А если делал? Может, разом за всё ответить — и куда кривая выведет?
— Ты чего ко мне лезешь со своими проблемами? — грубовато спросил Кулаков. — Адвоката спросишь потом, как лучше.
— Так на платного «доктора» денег нет, а по назначению — один прогон, — не обращая внимания на грубость, буркнул Бесогон. — Ты же тёртый, все ходы-выходы знаешь.
Лестные слова уголовному авторитету понравились. Он не спеша достал из кармана сигареты, закурил и с видом признанного эксперта в области уголовного права ответил:
— Конечно. Если за всё не колешься, а потом всплывёт что-то новое — с «зоны» выдернут и ещё раз, судить будут, срок добавят. И у тебя с Красавой сейчас гонка начнётся — кто вперёд говорить начнёт. Кто не колется, того обычно и за «паровоза» пускают: типа организатор, лидер, — как можно безразличнее произнёс авторитет.
— Вот спасибо за совет, — попытался подытожить Олег.
