Вит Кранц Её доброта и безрассудство

Я лежала, уткнувшись лицом в его грудь, и слушала, как под серебристой кожей постепенно успокаивается сердце. Медленно. Неохотно. Гул магии в воздухе тоже стихал, оседал, как пыль после бури; свет на его плече потускнел до тонкой мерцающей вязи, а потом и вовсе погас.

Стало очень тихо.

Где-то за окном шумела ночная дорога. Где-то очень далеко, в другой вселенной, ехали чужие машины и жили чужие жизни.

Его пальцы медленно, задумчиво перебирали мои волосы. Он делал это молча, и я была ему за это благодарна — потому что говорить я всё равно пока не могла.

— Ты живая? — наконец спросил он.

— Спорный вопрос, — прошептала я.

Он тихо рассмеялся. Я почувствовала этот смех грудной клеткой, всем телом, и от этого стало так хорошо, что защипало в глазах.

— Мая.

— М?

Он приподнялся на локте, повернул меня к себе. Заправил мне за ухо растрёпанную прядь — тем самым жестом, которым весь вечер трогал свои волосы, когда волновался, — и посмотрел так серьёзно, что я сразу поняла: сейчас будет то, о чём он думал весь месяц и не решался сказать.

— Я не смогу уйти. — Он произнёс это ровно, без пафоса, как констатацию. — Если ты когда-нибудь решишь, что тебе так будет лучше, — я всё равно не смогу. Я буду рядом. Даже если ты прикажешь мне исчезнуть. Ты должна это знать сейчас, а не потом.

Я долго смотрела ему в лицо. На фиолетовые глаза, светящиеся в темноте. На заострённые уши. На серебро волос, рассыпавшееся по подушке.

Неделю назад я бы испугалась. Неделю назад я бы построила себе ещё одну крепость и выставила лучников на все башни.

— Хорошо, — сказала я. — Я запомнила.

— И всё?

— А чего ты ждал? Что я побегу? — Я усмехнулась и провела ладонью по его щеке. — Талис, я от тебя неделю бегала. Мне надоело. Я устала. И, знаешь, оказалось, что мне никогда не было так хорошо, как в тот момент, когда я перестала.

Он закрыл глаза. Прижался лицом к моей руке — доверчиво, тяжело, как зверь, которого наконец пустили внутрь, к огню.

— Два барана, — пробормотала я в потолок.

— Что?

— Мы с тобой два барана. Дура и дурак. Жили в одной квартире и ходили вокруг друг-друга.

— Я предпочитаю формулировку «осторожные разумные существа».

— Ты предпочитаешь врать.

— Иногда это одно и то же.

Я засмеялась — и он засмеялся вместе со мной, и обнял крепче, и укрыл нас обоих смятым шёлком, и я поняла, что он замёрз бы, если бы я отодвинулась, и что я, кажется, теперь отвечаю не только за себя.

— Что мы будем делать дальше? — спросила я тихо, когда смех утих.

— Утром?

— Вообще.

Он помолчал. Его пальцы продолжали медленно перебирать мои волосы.

— Не знаю, — честно ответил он. — У меня очень много проблем, Мая. И некоторые из них придут за мной сюда. Рано или поздно.

— Придут за тобой — значит, придут и за мной.

— Я этого не допущу.

— Мы это обсудим. — Я приподнялась и поцеловала его в уголок губ. — Завтра. Или через неделю. Не сегодня.

— Не сегодня, — согласился он.

И больше мы в ту ночь не говорили ни о чём важном.

Мы лежали в темноте, в чужой съёмной квартире, в городе, который никогда не узнает, что в нём случилось этой ночью, — и я слушала, как он дышит, и понимала, что уже не представляю, как засыпать без этого звука.

Я задремала первой. На границе сна я почувствовала, как он провёл губами по моему виску, как подтянул одеяло выше, как обнял так, чтобы мне было удобно, а ему — неважно.

А потом — сквозь дрёму, сквозь тепло, сквозь его дыхание у моих волос — я услышала от него одну единственную фразу. Хриплую, тихую, сказанную прямо в мою кожу, не для меня, а для себя, как обещание, данное кому-то очень старому и очень строгому: