Вит Кранц Её доброта и безрассудство

Это было как медитация. Руки работали, голова молчала.

Почти.

Потому что на самом деле, между «дышите глубже» и «не трогайте грязными руками», я упорно пыталась убедить себя, что Талис не вернётся. Казалось глупым — но я думала, что так правильно. Так безопаснее. Где он — и где я. По сравнению с ним я нищенка: он принц, у него дворцы, магия, братья, которые метят в него ножом из-за трона, а я просто человек, живущий в маленькой квартирке с протекающим смесителем и умеющий разве что зашить рану да спасти умирающего в подворотне.

Мне нет места рядом с ним. Я повторяла это как мантру, аккуратно, по слогам, будто вбивала гвоздь в собственную грудную клетку.

Моментами я закрывалась в себе: сидела на полу у окна, обняв колени, и смотрела, как по стеклу ползут капли и чужие огни. Моментами всё выходило через агрессию: я приходила в зал, наматывала бинты — медленно, слой за слоем, как ритуал, — надевала перчатки и колотила мешок до того, что плечи начинало жечь, пытаясь вбить в собственную голову простую вещь: он козёл, который не вернётся. Удар. Не вернётся. Удар. И не надо. Удар.

А вечером, сидя на кухне с банкой пива в руке, слушая, как в соседней квартире кто-то смотрит сериал, хотелось верить в обратное — что он вернётся. Что он действительно влюбился в меня. Что вот эти его слова про «я всегда исполняю свои обещания» — не красивая фраза мужчины, у которого таких фраз в запасе на три жизни.

Меня мотало из стороны в сторону. То хотелось плакать, то кричать, то послать всё к чёрту, пойти в парк аттракционов, купить сладкую вату, орать на «американских горках» и убедить себя, что я ребёнок и никакие отношения мне не нужны. Он был как проклятие или яд — проник под кожу, растворился в крови и занял все мои мысли, вплоть до самых бытовых: наливая себе чай, я думала, что он бы поморщился, потому что предпочитает что-нибудь потяжелее.

И поговорить было не с кем. Да, хотелось рассказать, выговориться, вывалить всё это на кого-нибудь живого — но кому? Как ты расскажешь, что он дроу, персонаж из фэнтези, с серой кожей, розовыми глазами и косами до поясницы? У виска бы покрутили и предложили сходить к психиатру.

И были бы правы.

Утром четвёртого дня мне и вправду показалось, что я сошла с ума и всё это мне привиделось. Пришла шиза, нарисовала идеального мужчину — со всеми моими пунктиками, включая наглость и умение вовремя заткнуться, — а я и поверила. Ни следа же не осталось. Ни вещи, ни записки, ни волоса на подушке. Только зашитая рана в моей памяти и качели, которые мотали меня из стороны в сторону, не давая никакого ответа.

Четвёртый день вообще был странным с самого начала. Всё валилось из рук — иглы я даже боялась брать, отменила два заказа, впервые за год, и написала людям что-то про «плохое самочувствие», хотя болело у меня совсем не тело. Заваривая чай, уронила кружку и разбила её — ту самую, любимую, тяжёлую, с отбитым краем, из которой я пила уже четыре года.

Осколки разлетелись веером, кипяток растёкся по линолеуму, и я минуту просто стояла и смотрела на это, босая, в длинной футболке, с ощущением, что вот сейчас-то и заплачу. Не заплакала. Взяла тряпку, села на корточки и стала собирать.

Вытирая воду с пола, я думала, что мне надо просто напиться. Купить что-нибудь крепкое, включить фильм, мысленно послать его куда подальше и принять простую, взрослую, скучную правду: он не вернётся, а я была всего лишь экзотической игрушкой. Забавным человеческим сувениром, который вовремя оказался рядом с иголкой и ниткой.

В квартире было тихо. Только я, тряпка и осколки стеклянной кружки.

— Продолжай, вид очень горячий. Но я бы предпочёл начать с поцелуя.

Я застыла.

Рука с тряпкой так и осталась на полу. Все мысли о том, что этот мужчина был моей личной шизой, испарились в одно мгновение — вместе с воздухом в лёгких, кажется.

Я медленно повернулась, всё ещё сидя на корточках, чувствуя, как под ладонью хлюпает мокрая тряпка.

Он стоял на входе в кухню, прислонившись плечом к косяку, и улыбался — так, как умел только он: одним уголком губ, чуть приподняв бровь, будто заранее знал всё, что я скажу, и уже придумал, чем ответить. В кожаных штанах, шёлковой белой рубашке с расстёгнутым воротом, с волосами, заплетёнными в аккуратные косы, и сверкал своими розовыми глазами в утреннем свете.

Мой. Красивый, уверенный в себе и всё такой же наглый дроу.

— Я думала, ты не вернёшься, — честно призналась я и, кинув тряпку в мойку, бросилась его обнимать — не думая, что надо бы помыть руки, что я растрёпанная, что зубы почистить успела, а расчесаться нет, ни о чём вообще не заботясь.

Он поймал меня так, будто ждал этого с самого порога. Погладил по голове — большой ладонью, от макушки к затылку, — обнял, приподнял над полом так легко, словно я ничего не весила, чмокнул в губы и прижал к себе. Его не волновали ни мои мокрые грязные руки, вцепившиеся в белый шёлк, ни то, что я одета только в длинную футболку, ни то, что у меня, наверное, было совершенно безумное лицо.

Он обнимал меня как самое ценное в своей жизни — бережно, мягко и собственнически.

— Я обещал, а я всегда исполняю свои обещания, — сказал он мне куда-то в волосы, и от его голоса по спине побежали мурашки. — Я закончил дела, нашёл трикстера, который за золото достал всё, что нужно для твоего мира, восстановил магию и раздобыл кольцо иллюзий. Так что вечером я приглашаю тебя на свидание, которое обещал.

Я отклонилась, чтобы посмотреть ему в лицо. Он поставил меня на пол, но рук не убрал.

— Серьёзно? Ты в самом деле раздобыл земные деньги?

— Конечно. Я обещал отблагодарить и сделать всё, чтобы ты улыбалась. — Он отстранил меня, спокойно, будто это была самая обычная вещь на свете, и выложил на стол толстую пачку купюр. Просто так. Как хлеб из пакета.

Я отошла на шаг и посмотрела на деньги. Взяла одну купюру, повертела в пальцах, машинально, привычным движением поднесла к свету — водяной знак, полоса, шершавость под подушечками. Настоящая. Не фальшивка, не фокус, не иллюзия.

Он на самом деле исполнил обещание.

— Много денег… Куда приглашаешь? — я повернулась и обомлела: он, присев на одно колено, собирал руками осколки чашки и закидывал их в мусорку. Аккуратно, сосредоточенно, придерживая косы, чтобы не мешали. — Эм… что ты делаешь?

— Я не хочу, чтобы ты поранилась. Это осколки, ты можешь порезаться. — Он произнёс это тем самым тоном, каким объясняют очевидное, и провёл ладонью по полу, проверяя, не осталось ли мелких. — А приглашаю в ресторан, в центре. Потом, если захочешь, можем поехать в квартиру на сорок шестом этаже, которую я снял. Не был уверен, что ты согласишься — да я и сейчас думаю, что ты меня пошлёшь, — но на всякий случай. И имей в виду: ночевать я буду там же, где и ты. Неважно, что ты выберешь.

Я почувствовала, как жар поднимается от шеи к щекам, и сделала то, что делала всегда, когда не знала, куда себя деть, — пошла в атаку.

— Ты охренел? Ты ставишь меня перед фактом?! Я тебя на пол спать положу! — я отвернулась к окну, пряча горящие щёки и очень надеясь, что уши меня не выдают.

На самом деле я хотела провести с ним ночь. Хотела так, что самой было стыдно. Узнать, какой он в постели, и понять окончательно для себя простую вещь: я влюбилась — или мне просто нужно снять напряжение, накопившееся за эти три дня качелей и за годы до них. Да, звучит дико, почти цинично, но думалось, что если это не любовь — я смогу его отпустить. Легко, по-взрослому, без истерик. Он всё же не человек, хоть и пытался убедить меня, что моя смертность для него не проблема. Я не очень в это верила. Я вообще плохо верю в чужие обещания — профессиональная деформация: слишком часто видела, как быстро заканчиваются люди.

— Ну-ка повернись ко мне. — Он поднялся, вытер руки о салфетку и развернул меня к себе за плечи — без усилия, но так, что вырваться было бы делом принципа, а не силы. — Опа, ты покраснела. Не думаю, что мне грозит ночёвка на полу.

И прижал меня к себе, целуя в губы — властно, горячо, без возможности сопротивления, даже если бы я и хотела его оттолкнуть. Одна его рука легла мне на затылок, вторая — на поясницу, и мир очень удобно сузился до этого. Он был горячим, красивым, пах благовониями и цветами, и за этот поцелуй я готова была простить ему три дня качелей, разбитую кружку и вообще всё, что он ещё успеет натворить.

— Бедовый дроу, ты сволочь, — сказала я, оторвавшись от его губ и переводя дыхание. Он рассмеялся — низко, довольно, откинув голову.

— Так и запишем: бедовый дроу нашёл себе девушку, и она назвала его сволочью после того, как он предложил ей свидание и совместную ночь. Шикарная запись для потомков — пусть знают, кого я себе выбрал. А то все так гордятся покладистыми эльфийками, а у меня бунтующая силачка, которая меня приворожила.

— Псих, — я уткнулась ему в грудь, чувствуя его тепло сквозь тонкий шёлк и то, как ровно, спокойно бьётся его сердце.

В его руках было спокойно. Тревога ушла — не постепенно, а как-то сразу, вся, будто кто-то выдернул шнур из розетки, — и пришла лёгкость. Он словно забирал себе всё моё волнение этих дней, всю мою злость на мешок в спортзале, все банки пива и мысли про «мне нет места рядом с ним», и взамен обволакивал теплом. Квартира снова казалась живой: и смеситель, и полки, и вид из окна на серые дома. И я была счастлива именно в этот момент — стоя на кухне, босиком, среди недовытертой лужи, обнимая дроу и понимая, что я не сходила с ума.

Всё это реально.

— Да, но твой, — сказал он в мои волосы. — Пошли в комнату — хочу обнять тебя и просто сидеть и разговаривать. Я соскучился. Мои братья, кстати, были крайне удивлены, увидев меня живым. Зато сестра обрадовалась — обнимала и плакала.

— То есть ты решил отпраздновать то, что братья не смогли попировать на твоих поминках?

— Отчасти. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было куда больше зубов, чем веселья. — Мой настоящий праздник в том, что я здесь, с тобой. А остальное — просто маленькая радость от того, что чужие планы разрушены и им не удалось скинуть конкурента в борьбе за трон.

— Так ты хотел вернуться? — я подняла голову. — А как же то, что у меня маленькая квартирка, я не эльфийка, не дроу и совсем не покладистая?

— О, это самое лучшее. — Он совершенно серьёзно посмотрел мне в глаза, и от этой серьёзности у меня перехватило дыхание сильнее, чем от поцелуя. — Ты наглая, угрожаешь и даже успела связать меня после нашего знакомства. Считай, что я поддался твоим чарам, а ты — ведьма, которая влюбила меня в себя. Осталось только научиться принимать, что ты работаешь и живёшь не в королевских покоях. Но к твоей кровати я уже привык. Она даже вызывает у меня чувство радости: на ней ты не дала мне умереть, и на ней же ты ответила на мой поцелуй.

Он взял меня за руку — мою мокрую, пахнущую антисептиком руку — и повёл в комнату. Усадил на кровать, на то самое покрывало, которое я застирывала от его крови, и сел рядом, вытянув длинные ноги.

— Ты серьёзно хочешь со мной встречаться?

— Не просто встречаться. Нечто большее. Но до этого мы ещё дойдём. — Он сказал это так спокойно, будто речь шла о погоде, и не дал мне времени испугаться. — Сначала давай вернёмся к нашему свиданию — и к тому, что нам надо определиться, куда ты хочешь пойти. Я выбрал три варианта ресторанов, и мне нужно, чтобы выбрала ты. Они все дорогие и красивые, но в каждом из них ты будешь моей девушкой, которую я привёл. Закажешь всё, что захочешь, и мы будем говорить о чём угодно — хоть о моей семье, хоть о твоей работе. Нам надо узнать друг друга.

— Большие у тебя планы…

Я, честно говоря, была немного в шоке. И от него, и от того, что он действительно решил подойти к этому серьёзно: с выбором, с вариантами, с «нам надо узнать друг друга». Мужчины, которых я знала до него, редко доходили даже до «давай встретимся в пятницу».

Он полез в карман кожаных штанов и достал телефон.

Новенький смартфон. Дорогущий. Работающий. С защитной плёнкой, между прочим, наклеенной ровно.

Я похлопала глазами. Этот дроу за три дня успел обзавестись земной техникой — и, кажется, одеждой тоже, с учётом нескольких пакетов, которые я заметила в прихожей и на которые сначала не обратила внимания.

— Так, вот рестораны. Выбирай. — Он протянул мне телефон, ловко смахнув пальцем на нужную вкладку. Ловко. Как будто пользовался этим всю жизнь.

Я посмотрела на фотографии: белые скатерти, живой огонь, панорамные окна, официанты, у которых выражение лица стоит дороже моей аренды. Боясь даже представить, сколько всё это будет стоить, сглотнула и ткнула пальцем в один из вариантов — тот, где было темнее, теплее и меньше позолоты.

— Этот.

— Отлично, с рестораном решили. — Он забрал телефон и что-то быстро набрал, видимо, бронируя. — Платье надевай какое-нибудь из своих — хочу, чтобы ты была в том, в чём тебе комфортно. Позже, если захочешь, купим тебе новую одежду. Если тебе это нужно — я не настаиваю, уже знаю, что ты меня пошлёшь. Но только посмей в ресторане смотреть на цены или пытаться сама за что-то заплатить. Я приглашаю — я и плачу за все твои желания. Я хочу показать тебе, что могу быть хорошим и заботливым.

Он взял мою руку и поцеловал — тыльную сторону, у самых костяшек, разбитых о мешок три дня назад. Его тёплые губы коснулись кожи, и это было романтично до такой степени, что я растерялась.

— Кажется, твой мир за три дня сделал тебя заботливее и галантнее, — улыбнулась я.

— Просто ушла нервозность. — Он пожал плечами. — Все знают, что я жив, что всё хорошо.

— Значит, вечером я должна быть готова, и мы отлично проведём время. — Я помолчала, глядя на его руку, всё ещё державшую мою. — Спасибо, что вернулся. Мне уже думалось, что я сошла с ума и ничего этого не было.

Он ничего не ответил. Просто обнял и прижал к себе, уложив мою голову себе на плечо, и я услышала, как он медленно, глубоко вдохнул — будто тоже проверял, настоящая ли я.

Это было тепло. Мне было свободно и хорошо с ним, и я, кажется, была счастлива — даже без ресторана, без панорамных окон и белых скатертей. Мне хватило бы и доставки пиццы с бутылкой вина, кино на ноутбуке и его руки на моей спине.

Но я не хотела ему этого говорить: он хотел побыть романтиком, а я хотела узнать его ближе. Пусть будет ресторан. Пусть будет всё, что он придумал.

Теперь он рядом. Я чувствую его тепло, и мне слишком хорошо в его руках.