Вит Кранц Её доброта и безрассудство

Глава 11. Тихий шёпот его любви

Ужин закончился так, как заканчиваются все вечера, которые никто не хочет заканчивать: слишком быстро и слишком тихо.

Официант унёс последние тарелки, забрал бокалы, оставил на столе счёт в кожаной папке — и Талис, не глядя, положил туда карту, а потом достал телефон и вызвал такси.

И посмотрел на меня.

Вопросительно. Выжидающе. С таким прозрачным, таким неприкрытым намёком, что мне захотелось рассмеяться — от нежности, а не от иронии. Он ждал, что я скажу, где мы проведём эту ночь: в квартире, которую он снял «просто на всякий случай», или в моей, где на подоконнике стоит пепельница, а в раковине стоит кружка, которую я так и не вымыла с утра.

Есть ли разница?

Объективно — никакой. Вечер закончится одинаково в любом случае, и я прекрасно это понимала. Мой дроу, судя по напряжённой линии плеч и по тому, как он слишком крепко сжимал телефон, надеялся на то же самое. Хотя изо всех сил старался сделать вид, что ему безразлично.

Получалось у него отвратительно.

У существа, которое, по его же словам, полтора века училось держать лицо при дворе, где за одну неверную гримасу можно было получить нож под ребро, — сейчас подрагивала жилка на виске. И он трижды за минуту убрал за ухо прядь волос, которая вовсе не падала ему на лицо.

Я смотрела на него. На тёмные, по-человечески карие под иллюзией глаза. На упрямо сжатые губы. На его руки — большие, с длинными пальцами, руки воина и мага, — которые сейчас не знали, куда себя пристроить.

И поняла: к чёрту всё.

Все эти дни я так старательно выбрасывала его из головы. Придумывала причины. Выстраивала аргументы, один логичнее другого. Убеждала себя, что это временно, что это ошибка, что я взрослая женщина, которая умеет считать последствия и не влюбляется в мужчин из другого мира с продолжительностью жизни в шесть моих.

Я отрицала то, что чувствовала, с упорством, которого хватило бы на строительство крепости. С рвами, подъёмными мостами и лучниками на каждой башне.

А теперь мне хотелось только одного. Сдаться. Открыть эти чёртовы ворота, упасть в его руки и не думать о том, что будет дальше.

— Давай посмотрим, что за квартиру ты нашёл, мой дроу.

Я произнесла это ровно. Почти небрежно. Будто предлагала зайти выпить чаю.

И увидела, как его лицо расслабилось. Как разошлись сведённые брови, как дрогнули в улыбке губы, как он выдохнул — почти неслышно, но я услышала. Как расправились плечи, с которых кто-то невидимый снял тяжёлую плиту.

И в этот момент до меня наконец дошло.

Мы оба как дети. Оба волнуемся. Оба до последней секунды уверены, что второй сейчас передумает, отступит, скажет «знаешь, наверное, не стоит» — и всё рассыплется, как песочный замок под первой же волной.

Он боялся не меньше моего. Может быть, даже больше. Потому что я рисковала сердцем, а он — тем, что уже однажды терял.

Два барана. Это неоспоримый факт. Два упрямых, гордых, насмерть перепуганных барана, дура и дурак, которые неделю ходили по кругу вокруг очевидного и делали вид, что просто прогуливаются.

— Машина через четыре минуты, — сказал он и добавил чуть тише, уже другим голосом: — Спасибо.

— За что?

— За то, что перестала бежать.

Я не нашлась с ответом. Только протянула ему руку, и он сжал мои пальцы так, будто собирался держать их до конца этого мира и половины следующего.

Когда мы спустились вниз и Талис закрыл за мной дверцу такси, мне показалось, что щёлкнула не только она. Что где-то внутри, в самой глубине, повернулся ключ — и обратного пути больше нет.

Хотя, если быть честной, его не было уже тогда, когда я впервые приняла его чувства. Просто сейчас я осознала это до конца, окончательно и бесповоротно: нам больше некуда деться друг от друга. Ни ему, ни мне.

Пока машина везла нас по вечернему городу, мне было абсолютно всё равно, что происходит за окном. Огни, витрины, чужие лица, красные хвосты стоп-сигналов — всё это размывалось в одну длинную блестящую полосу, будто кто-то провёл по стеклу мокрой кистью.

Я чувствовала только его руки, обнимавшие меня за талию. Только тепло сквозь тонкую ткань платья. Только ровный, чуть ускоренный стук сердца под моей щекой — и то, как этот стук сбивался, когда я шевелилась в его объятиях.

Он молчал. Я молчала. Иногда молчание говорит больше, чем всё, что мы наговорили друг другу за месяц.

И было всё равно, что будет дальше. Расстанемся ли мы через неделю, через год или через сто лет. Хватит ли нам смелости, времени, сил. Сумеем ли мы договориться с двумя мирами, которые точно не собирались нас благословлять.

Его тепло рядом — вот что было важно. Здесь и сейчас. Всё остальное могло подождать до утра.

Из памяти начисто выпало, как мы доехали. Как поднимались в лифте — хотя, кажется, он целовал меня всю дорогу до нужного этажа, и кажется, я уронила сумочку, и кажется, кто-то её поднял. Как он возился с ключом.

Я очнулась только от звука. Глухого, окончательного, невероятно громкого в тишине пустой прихожей.

Талис захлопнул за нашими спинами входную дверь.

А потом прижал меня к себе.

Точнее — прижал к этой самой двери, всем телом, придавив, лишив возможности отступить. Его губы властно накрыли мои, руки сомкнулись на моей талии, и я вцепилась в его плечи, притягивая ближе, будто между нами могло оставаться хоть какое-то расстояние.

В голове не осталось ни единой связной мысли. Только одна, повторяющаяся, как заклинание, как молитва.

— Только не останавливайся, — выдохнула я ему в губы, когда он на секунду отпустил меня, чтобы дать нам обоим вздохнуть. — Пожалуйста, Талис.

Он замер. Посмотрел на меня сверху вниз, и в полумраке его глаза — даже под иллюзией — светились каким-то нехорошим, совершенно нечеловеческим огнём.

— Ты понимаешь, о чём просишь?

— Впервые за всё наше знакомство — да.

Он поднял меня на руки так легко, словно я ничего не весила. Прижал к груди, и я обняла его за шею, уткнувшись лицом в изгиб между плечом и шеей, туда, где кожа была особенно горячей.

Я вдохнула его запах — терпкий, тёмный, с холодной металлической нотой чего-то совершенно незнакомого, чего не бывает у людей. Так пахнет камень в глубокой пещере. Так пахнет ночь, если бы ночь можно было понюхать.

И голова закружилась окончательно.

Воздух между нами звенел. Я не преувеличиваю и не придумываю красивую метафору — он действительно звенел, тонко и остро, как перетянутая струна за миг до того, как лопнуть. Его магия отзывалась на его же чувства, выходила из-под контроля, сгущалась вокруг нас, и пространство казалось плотным, тяжёлым, наэлектризованным.

Это ощущалось физически. Кожей. Кончиками пальцев. Корнями волос. Каждым вдохом, который приходилось буквально проталкивать в себя.

— Даже если попросишь, — сказал он низко, глядя мне прямо в глаза, и его голос упал куда-то в самый низ, туда, где обычно рождается рычание, — я не остановлюсь. Мая. Ты моя. Я никогда от тебя не откажусь.

— Хорошо, — прошептала я. — Не отказывайся.

Он понёс меня в спальню, и я даже не посмотрела, как она выглядит. Не заметила ни мебели, ни окна, ни цвета стен. Единственное, что я разглядела за всю ночь, — его лицо.

Его руки бережно опустили меня на кровать. Шёлк простыней холодил разгорячённую кожу, и от этого контраста я задохнулась — выгнулась, вцепившись пальцами в ткань, и услышала, как он коротко втянул воздух сквозь зубы.

Я посмотрела на своего мужчину.

Он стоял у кровати, глядя на меня сверху, — высокий, тёмный, неподвижный. Потом опустился на постель рядом, оперся на локоть, склонился — и в полумраке стал похож на статую, которую кто-то очень талантливый вырезал из тёмного камня и забыл вдохнуть в неё покорность.

Такой красивый. Родной. Мой.

— Талис. — Я подняла руку и коснулась его лица. Провела большим пальцем по скуле, по линии подбородка, по губам, которые тут же поймали мой палец лёгким поцелуем. — Сними иллюзию.

Он замер.

— Мая...

— Я хочу, чтобы меня любил мой дроу. Настоящий. Не тот, кого ты показываешь этому городу.

Что-то дрогнуло у него в лице. Он смотрел на меня несколько долгих секунд — и я вдруг поняла, что он проверяет. Не меня. Себя. Свою готовность поверить, что кто-то может захотеть его настоящего.

— Ты уверена?

— После нашего звакомства, я уже ни в чём так не уверена.

Его губы изогнулись в улыбке — медленной, довольной, почти хищной. Один щелчок длинных пальцев — и морок стёк с него, как вода с камня.

И вот теперь это был он.

Кожа — тёмная, глубокого пепельно-серого оттенка, с серебристым отливом, будто присыпанная лунной пылью; в полумраке она словно вбирала в себя весь свет комнаты и отдавала обратно едва заметным сиянием. Глаза — фиолетовые, немыслимо глубокие, с узким кошачьим зрачком, светящиеся в темноте так, что можно было бы читать. Уши — длинные, заострённые, с тонкой серебряной серьгой в левом.

И волосы. Длинные, белые, тяжёлые, как расплавленное серебро. Освобождённые от иллюзии, они рассыпались вперёд и скользнули по моим плечам и груди прохладным шёлковым водопадом, и от этого прикосновения по всему телу побежали мурашки.

Я не дышала. Честно, просто забыла, как это делается.

— Ты... — я сглотнула. — Ты невозможный.

— Я страшный для женщин на земле, — поправил он тихо.

— Ты идиот, — ответила я и притянула его к себе за эти самые волосы. — Иди сюда.

И вот этот взгляд, которым он смотрел на меня в следующую секунду, я запомню до конца жизни. Влюблённый. Обожающий. Изумлённый. Такой, что у меня перехватило дыхание и защипало в глазах.

Больше слова были не нужны.

Он стянул с меня платье одним движением — я даже не поняла, как; кажется, там была молния, кажется, он её просто не заметил — и отбросил куда-то в сторону. Медленно оглядел меня, оставшуюся в одном белье, и его зрачки расширились так, что фиолетовый почти утонул в черноте.

Я потянулась к его рубашке. Возиться с пуговицами не было ни времени, ни терпения — послышался тихий треск, и белая ткань полетела следом за платьем.

— Это была хорошая рубашка, — заметил он.

— Я тебе новую куплю.

— Не надо. — Он наклонился к моей шее. — Мне нравится, как ты решаешь проблемы.

Его губы коснулись кожи чуть ниже уха, и я тихо застонала. Какой же он всё-таки красивый, мой мужчина. Широкие плечи, длинные мышцы под серебристой кожей, и след на боку на животе, свежий шрам, с этого началось наше знакомство и этот шрам напоминает о том насколько глубоко мы связаны.

— Мая. — Он отстранился на миг, обвёл меня взглядом целиком — и в этом взгляде не было ни грамма вежливости. — Ты идеальна.

Сказано это было хрипло, с придыханием, почти с отчаянием.

Его руки заскользили по моему телу — неторопливо, изучающе, словно он запоминал меня наизусть, как карту незнакомой страны, в которую собирался переселиться навсегда. По ключицам. По рёбрам. По линии живота, от которой я вздрогнула и рассмеялась, а он усмехнулся и повторил прикосновение — уже нарочно.

Застёжка бюстгальтера поддалась под его пальцами за секунду, будто он тренировался на этом веками. Возможно, так и было. Я решила подумать об этом позже. Или никогда.

Он склонился ниже, коснулся губами моей груди — сначала осторожно, потом смелее, — и я застонала. Низко, хрипло, совсем не своим голосом.

Я плавилась. Буквально. Под его губами, под его ладонями, под этим тяжёлым фиолетовым взглядом, который ни на секунду не отпускал моё лицо — он смотрел, как я реагирую, и, кажется, получал от этого не меньше, чем я сама.

— Нечестно, — выдохнула я.

— Что именно?

— Ты слишком хорошо умеешь.

— У меня был очень серьёзный мотив научиться. — Его губы дрогнули. — Я смотрел на тебя и представлял это.

— С той подворотни?

— Мая. — Он поднял голову, и в его глазах плеснуло что-то опасное. — С первого дня.

Пока он изучал меня, мои руки нашли пряжку его ремня. Она поддалась, и ремень тоже улетел куда-то в сторону, звякнув о паркет. Талис на секунду отстранился, выпрямился и избавился от остатков одежды сам, одним стремительным, текучим движением.

И я увидела его целиком.

Высокого. Идеально сложенного — не как из спортзала, а как из тысячелетней воинской традиции: длинные жёсткие линии мышц, узкие бёдра, широкие плечи, тёмное серебро кожи и рассыпавшиеся по ней белые волосы. На левом плече — тонкая вязь татуировки, которую я раньше не видела; она слабо светилась, откликаясь на его состояние.

Я сглотнула. И сглотнула ещё раз.

Мой мужчина был совершенен. Везде. Нечестно совершенен.

— Ты смотришь, — заметил он.

— Смотрю.

— И?

— И думаю, что мне, кажется, очень повезло. — Я протянула к нему руку. — Иди ко мне.

Последняя преграда между нами исчезла под его пальцами — медленно, издевательски медленно, пока я не начала всерьёз злиться. И вот мы оба были обнажены. И не только в буквальном смысле — это я понимала отчётливее всего.

Я смотрела ему в глаза и осознавала, что он видит меня всю. До самого дна. Со всеми моими страхами, глупостями, шрамами и неделей упрямого вранья самой себе.

И что мне впервые в жизни от этого не страшно.

Я обвила руками его плечи, притянула к себе и прошептала прямо в губы:

— Только не останавливайся.

Вместо ответа он накрыл мои губы своими.

Это был властный поцелуй. Глубокий, требовательный, не оставляющий мне ни воздуха, ни сомнений, ни возможности передумать. Его язык скользнул в мой рот, и я охотно ответила, сплетаясь с ним, отдавая столько же, сколько получала, — а потом ещё немного больше, потому что не умею иначе.

Это был разговор без слов. Признание в любви — с обеих сторон, одновременно, вперебой. И мы не могли оторваться друг от друга, будто нам обоим не хватило бы целой жизни, чтобы договорить.

До него ни один мужчина не целовал меня так, чтобы я забывала собственное имя. Собственный адрес. Собственные принципы.

И, кажется, до него я вообще не любила. Просто не знала, что это такое, и путала с чем-то похожим, но плоским.

Его большие ладони сжали мои бёдра. Он прижался ко мне, и я неосознанно застонала прямо в поцелуй, и почувствовала, как он улыбнулся мне в губы — коротко, торжествующе.

— Скажи ещё раз, — попросил он.

— Что?

— Что ты моя.

— Я твоя, — выдохнула я. — Я твоя, Талис.

Он вошёл в меня медленно. Очень медленно, невыносимо медленно, будто боялся сделать больно, будто держал себя на цепи и цепь эта скрипела, — и с каждым мгновением мне казалось, что мы становимся одним целым. Что границы между нами истончаются, тают, исчезают.

Я застонала и прикусила губу, и он тут же остановился.

— Больно?

— Нет. — Я помотала головой и подалась ему навстречу. — Не останавливайся. Я же просила.

Когда он замер — окончательно, до конца, — я открыла глаза и посмотрела в его.

Глаза того, кто влюблён. Без масок, без иллюзий, без вековой придворной защиты. Открытые настолько, что смотреть в них было почти нестерпимо.

Я зарылась пальцами в его серебряные волосы, собрала их в кулак. Он был невозможно красив. И он был единственным мужчиной, которого — теперь я знала это точно, без оговорок и рассуждений — я полюбила по-настоящему.

Сначала его движения были плавными. Осторожными. Он словно считывал каждую мою реакцию, каждый вздох, каждое подрагивание ресниц, и подстраивался под меня, пока его руки продолжали изучать моё тело.

А я стонала ему в губы, сжимала в кулаках его волосы и не могла поверить, что бывает вот так. Что после тридцати с лишним лет жизни выясняется: раньше я вообще не понимала, о чём люди пишут в книгах.

Безумный коктейль ощущений. Такого я не испытывала никогда.

— Ты дышишь? — спросил он вдруг, с этой своей невозможной заботой посреди всего.

— Не уверена, — честно призналась я. — Проверь.

Он проверил. Поцелуем, от которого у меня окончательно погасло электричество в голове.

А потом его толчки стали глубже. Требовательнее. Он словно перестал себя сдерживать, отпустил цепь — и я откликнулась, застонав громче, впиваясь пятками в постель. Его губы переместились на мою шею, оставляя дорожку поцелуев — там, где бился пульс, где кожа была самой тонкой, где, наверное, к утру останутся следы.

Пусть остаются. Мне всё равно.

Мои стоны разбивали тишину пустой квартиры, и я даже не думала о соседях, о стенах, о том, как это выглядит. Кажется, я что-то говорила. Не уверена, что именно. Кажется, его имя. Кажется, «ещё». Кажется, что-то совсем неприличное.

Он отвечал мне на своём языке — низко, отрывисто, словами, которых я не понимала, но интонацию понимала прекрасно. И это, честное слово, было хуже всего. От этого я теряла последние остатки рассудка.

В какой-то момент он поднял голову, посмотрел мне в лицо, подхватил мои ноги и забросил себе на плечи — легко, как будто я была невесомой.

И между нашими телами не осталось ни сантиметра свободного пространства.

Его твёрдая мускулистая грудь прижалась к моей. Каждое движение отдавалось теперь глубже, острее, невыносимее, и я почувствовала, что нащупываю какую-то границу, за которой перестану быть собой. Мои пальцы впились ему в плечи так, что, наверное, останутся синяки.

— Талис...

— Я здесь. — Он прижался лбом к моему лбу, и его дыхание было таким же сбитым, как моё. — Я здесь, Мая. Смотри на меня. Не закрывай глаза.

Я не закрыла.

Он снова нашёл мои губы своими — и внутри у меня взорвался фейерверк.

Я двигалась ему навстречу, не думая, не контролируя, подчиняясь одному только инстинкту. Хотела стать с ним единым. Слиться. Впитать его и раствориться самой. Как будто наши тела действительно могли перестать быть двумя — и, честное слово, в тот момент мне казалось, что вот-вот получится.

Магия вокруг нас сорвалась окончательно. Воздух гудел. Серебряная вязь на его плече горела ровным светом, отражаясь в моей коже, и шёлк под нами был уже не прохладным, а раскалённым.

Мир сузился до одного человека — и рассыпался на осколки света.

Я выгнулась, зажмурилась — всё-таки зажмурилась, прости, — и услышала, как он зарычал что-то на своём языке, теряя последний контроль.

Талис сделал последний, самый глубокий толчок, и я громко застонала, вцепившись в него так, будто он был единственным устойчивым предметом во всей вселенной. Наверное, так и было.

А потом — сквозь звон в ушах, сквозь собственное сбитое дыхание, сквозь глухие удары его сердца — я услышала, как он выдохнул.

Он не отпустил меня сразу. Опустил мои ноги, лёг рядом — и притянул к себе, обнял всю, обхватил руками так, что я оказалась внутри этого объятия целиком, как в замке, из которого не выбраться и не хочется выбираться.