Виктория Утам Консильерита

Управляющий, до смерти напуганный приказом иностранки, тоже исчез в подсобных помещениях. Оттуда доносился яростный грохот посуды и крики — судя по всему, несчастный устроил на кухне локальный ад, лихорадочно пытаясь отыскать среди запасов алкоголя свежий лимон и приличный заварной чай.

Из дамской комнаты гостья вышла так тихо, что никто вокруг даже не обернулся. Только Тэ-хён зафиксировал момент, когда управляющий с подносом в руках внезапно вынырнул из дверей кухни и согнулся в глубоком, подобострастном поклоне.

За спинами охранников Тэ-хён разглядел её силуэт. Казалось, энергия, бившая из этой женщины ключом, внезапно иссякла. Лицо стало бледным, почти восковым, хотя взгляд оставался чётким и сфокусированным, но двигалась она заметно медленнее.

Она поправила прядь у виска — рука на мгновение едва уловимо дрогнула. Слишком медленно опустила пальцы, будто проверяя, слушаются ли они её. Затем взяла с подноса чашку и, не сглатывая сразу, ополоснула горло тёплым чаем — лишь после этого сделав первый полноценный глоток.

Напиток принёс ей заметное облегчение. Она ещё долго держала фаянс в ладонях, словно хрупкая чашка могла согреть её своим теплом.

— Пойдём, — нетерпеливо позвал Пан-сок, но Тэ-хён не шелохнулся. Он не мог оторвать глаз от этой женщины.

То, что алкоголь совсем на неё не подействовал, было, конечно, иллюзией. Тэ-хён слишком хорошо знал, что восемь шотов самбуки на голодный желудок для любой женщины — это гарантированный нокаут через пятнадцать минут. Она выстояла перед наследниками на чистом упрямстве, но сейчас расплачивалась за это.

Чуть сузив глаза, Тэ-хён всматривался в каждый жест этой странной женщины, пытаясь восстановить картину того, что произошло за глухой дверью уборной. Он прикинул время, проведённое гостьей там. Ей хватило бы пары минут, чтобы проверить причёску и поправить макияж, как обычно делают женщины. Но она пробыла внутри гораздо дольше. Тэ-хён заметил мелкие капли воды, застрявшие в волосах у её висков и на бледной шее. Яркая помада была стёрта в ноль. Она явно приводила себя в чувство, щедро обливая лицо ледяной водой из-под крана.

А по едва заметной дрожи пальцев, сжимавших чашку, он понял, какое чудовищное напряжение она только что перенесла. Чтобы не позволить яду впитаться в кровь и окончательно развалить её тело прямо в баре, она намеренно и хладнокровно избавилась от выпитого. Это была мучительная, выворачивающая наизнанку процедура, требующая дикой, почти садистской силы воли.

Эта женщина буквально вычистила себя изнутри, вернула лицу безупречную маску и вышла к своим людям непобеждённой. И от осознания того, какую цену эта чужестранка платит за право оставаться «железным цербером» Дома Чжин, у Тэ-хёна против воли перехватило дыхание.

— Ну же, Тэ-хён, шевелись, она сейчас обернётся, — Пан-сок уже нетерпеливо дёргал его за рукав.

Тэ-хён наконец очнулся и был готов последовать за приятелем, но гостья уже поставила чашку на поднос и вдруг посмотрела прямо на них.

Раздвинув руками телохранителей, она направилась к барной стойке, возле которой они стояли. Тэ-хён всё ещё по-хозяйски обнимал за талию одну из девушек.

Бежать было поздно. Любое резкое движение сейчас выглядело бы как явное признание вины.

Тэ-хён почувствовал, как воздух вокруг мгновенно стал свинцовым. Малли испуганно притихла под его рукой, а Пан-сок, казалось, окончательно превратился в соляной столп.

Эта невероятная леди подошла почти вплотную. На таком расстоянии Тэ-хён отчётливо уловил резкий медицинский аромат — плотный шлейф концентрированного ментолового спрея, которым она лихорадочно залила горло перед выходом, стремясь уничтожить любые улики недавней слабости.

Её сканирующий взгляд медленно скользнул по его фигуре. Задержался на тяжёлой мужской руке, лежащей на бедре блондинки. Переместился на бокал с недопитым виски, который Тэ-хён так и не успел поставить. А затем их глаза встретились.

Его — тёмные, с привычной маской нагловатого прищура. Её — огромные, пугающе зелёные, как штормовая морская вода. Тэ-хён заметил, что её зрачки были чуть расширены, словно у кошки перед броском в темноте — скорее не от выпитой самбуки, а от бешеного адреналина, который сейчас летал по её венам.

На мгновение в самой глубине её глаз промелькнуло узнавание, которое тут же сменилось безграничным, холодным пренебрежением.

Это был чистокровный взгляд хищника, встретившего на своей тропе другого зверя — побитого жизнью, пахнущего перегаром, но всё ещё сильного и сохранившего смертоносные клыки.

И Тэ-хён, к собственному изумлению, почувствовал, как внутри всё смущённо сжалось. Словно его, боевого офицера, застали за чем-то постыдным и грязным.

Леди лёгким движением отмахнулась от него, словно он был обычной деталью интерьера, и перевела взор на Пан-сока. В её зелёных глазах отразились не гнев и не возмущение, а суровое осуждение и глубокое, горькое разочарование.

Не проронив ни единого слова, она проследовала мимо стойки к выходу. Телохранитель у дверей слаженным, привычным жестом накинул ей на плечи чёрное пальто. Колокольчик звякнул на прощание, и заведение снова накрыл звенящий, растревоженный чужим присутствием покой.

Тэ-хён проводил взглядом её чёрное пальто, пока дверь заведения не закрылась, отсекая сквозняк ночного порта. Вечер был окончательно испорчен. Пан-сок подавил тягостный вздох и вдруг засобирался, ссылаясь на срочные дела.

— Тебя эта особа так напугала? — допытывался Тэ-хён. — Кто она?

— Ты не поймёшь, — бросил Пан-сок, махнул рукой и поспешно направился к двери.

Тэ-хён помог ему поймать такси, а сам возвращаться в город не спешил. Не в силах решить, что делать дальше, он остался на пустынной улице. Сырой приморский воздух ударил в лицо — соль, мазут, йод. Он вдохнул полной грудью. Это был запах его детства.

«Странная женщина», — подумалось вдруг. Её взор до сих пор будоражил и смущал.

Час был поздний. Идти Тэ-хёну было решительно некуда: в маленькую съёмную квартирку ехать не тянуло, а в особняке Председателя он обжиться ещё не успел.

Неподалёку, в тени здания, стояла девушка — та самая, что тихо сидела с Пан-соком. Бэтси, кажется. Она курила, и кончик её сигареты неярко искрился в темноте.

— Он тебе понравился? — спросил Тэ-хён, шагнув к ней.

Перенесённое напряжение и остатки алкоголя навалились тяжёлой свинцовой усталостью. Ноги держали плохо, поэтому он опёрся рукой о холодную стену, невольно нависнув над её хрупкой фигурой. Девушка не испугалась — лишь посмотрела на него с тихой тоской и жалостью.

— Нет, — просто ответила она.

— Врёшь. Я видел, как ты на него смотрела. Ты ведь не впервые встречаешь его здесь?

— Нет.

Тэ-хён горько рассмеялся. Он оставил её в покое и прислонился спиной к каменной кладке, задрав голову к небу, где покачивались на невидимых нитях редкие звёзды. Тоска тисками сжимала сердце.

— Как же всё достало! Даже деться некуда. Словно во всём мире для меня не осталось угла. А-а... А-а-ах! — он яростно прокричался в темноту, и на душе стало немного легче.

Только тогда Тэ-хён заметил, что Бэтси никуда не ушла и по-прежнему молча стоит рядом.

— Я тебе противен, да?

— Нет. — Она докурила сигарету и уронила окурок в лужу.

И тут он обратил внимание, что она выскочила на улицу прямо в лёгкой кофточке. А воздух зимней ночи дышал морозом, и с моря веяло промозглой, пронизывающей сыростью.

— Глупенькая, ты же замёрзнешь — Он попытался снять куртку, но запутался в рукаве и долго не мог с ним справиться.

Бэтси какое-то время смотрела на его неуклюжие попытки с удивлением, а затем перехватила его ладони, резко запахнула борта куртки обратно и прижалась худенькими локтями к его груди.

— Нет, — прошептала она чуть насмешливо, заглядывая ему в лицо снизу вверх.

Тэ-хён увидел её глаза — не такие огромные, как у той иностранки, но широко распахнутые, чёрные, привычные и совсем не пугающие. Их губы встретились.

— Тебе есть куда податься? — спросил он между поцелуями.

— Нет, — выдохнула она, но этот вопрос её сейчас вообще не волновал.

В паре кварталов от набережной нашёлся дешёвый мотель для моряков и случайных пар. Тэ-хён шёл, почти не разбирая дороги, укрывая Бэтси от ледяного ветра и не выпуская её из своего тепла. Алкоголь больше не мешал — он превратился в густой, тягучий туман, который делал эту ночь похожей на затянувшийся сон.

После всего, когда гул в голове немного утих, а дыхание выровнялось, Тэ-хён почувствовал, как комната наполняется могильным холодом. Неоновый свет из окна окрашивал спину Бэтси в мертвенно-бледный цвет. Она казалась ещё меньше, ещё беззащитнее, чем там, на промозглом ветру у бара.

Он лежал, глядя в потолок. Пустота внутри была такой огромной, что её хотелось заполнить хоть каким-то разговором, нащупать хотя бы слабую зацепку за реальность.

— Ты ведь мне всё наврала, да? — негромко спросил он. Его голос прозвучал надтреснуто и чуждо. Тэ-хён и сам не знал, что именно имел в виду: её отношение к Пан-соку, фальшивое безразличие или это вечное «нет» в ответ на всё, что он пытался в ней разглядеть.

— Нет, — отозвалась она так же тихо.

В этом ответе не было ни вызова, ни желания оправдываться. Это было «нет» человека, у которого не осталось сил даже на ложь.

Она не повернулась. Её рука не скользнула по его груди, не попыталась отыскать тепла в остывающей постели. Бэтси просто лежала, свернувшись калачиком на самом краю матраса, спиной к нему.

В этой удушающей близости Тэ-хён со щемящей ясностью осознал их общую беду: она сейчас была совсем не с тем, с кем хотела бы оказаться этой ночью, и он — не с той, что до сих пор не отпускала его. Два чужих, одиноких человека в одной случайной постели, отчаянно пытавшиеся заглушить чужую боль своей собственной.

Возможно, она действительно спала, провалившись в глубокое забытье. А возможно, ждала, когда наступит момент, чтобы встать, одеться и навсегда забыть лицо мужчины, который сегодня искал в ней спасения от самого себя.

Тэ-хён закрыл глаза. В окутавшем его полумраке он наконец понял: в порту не ищут правду. Здесь ищут только покой, временный, как всё в этой жизни. И сейчас он его получил.

Но даже в эту спасительную, серую тишину, как дурное, навязчивое сновидение, упрямо вплетались огромные, пугающе зелёные глаза той женщины.

* * *

Тот взор зелёных глаз до сих пор жёг кожу, пробиваясь сквозь утреннее похмелье.

Тэ-хён медленно поставил белоснежную чашку с золотой орхидеей на стол. Звон фарфора о мрамор прозвучал в тишине столовой для персонала неожиданно резко.

— Значит, Ехидна — едва слышно прошептал он.

— Ещё кофе?

Сквозь пелену воспоминаний донёсся тихий голос, заставив его вздрогнуть. Тэ-хён поднял голову. Перед ним стояла Чон-нан. Она подошла бесшумно, словно тень, или он в своей задумчивости окончательно перестал замечать происходящее вокруг.

Он кивнул, не слишком доверяя собственному голосу. Когда Чон-нан наклонилась с кофейником, Тэ-хён уловил лёгкий аромат — не духи, а что-то домашнее, свежее. Так пахнет кожа после ванны с лавандой, когда тело ещё хранит утреннюю мягкость.

— Спасибо, — сказал он, и губы сами собой растянулись в улыбке.

Девушка ответила тем же. На мгновение её глаза задержались на нём — тепло, почти заботливо. Затем она отошла, но Тэ-хён физически чувствовал: Чон-нан продолжает наблюдать за ним издалека. Не из праздного любопытства, а словно проверяя, не исчезнет ли он прямо сейчас.

Сослуживцы за соседними столами продолжали приглушённо перешёптываться, лениво перебирая ночной инцидент в порту, словно старые бабки — чётки. Тэ-хён слушал их краем уха, но уже не вникал в суть. Все его мысли были заняты Пан-соком.

Он никак не ожидал, что нелепый эпизод в баре, который сам он посчитал ничего не значащим недоразумением, так сокрушительно ударит по его единственному другу. Пан-сока с самого утра заперли на ковре у руководства, и это не сулило ничего доброго.

Да кто же эта женщина? Почему все зовут её Ехидной? Если её характер такой же ядовитый, как это прозвище, то неудивительно, что никто в поместье не решается называть её настоящим именем.

Тэ-хён вспомнил её пронзительный, словно сталь, взор, под который вчера неосторожно попал. Плохо, если она его запомнила. Но куда хуже, если гостья уже решила, какое место он займёт в списке тех, кого ей предстоит сломать. В этом доме не прощают промахов, а он прошлой ночью продемонстрировал их целый букет.

— Кто она такая? О ком они постоянно треплются? — негромко спросил Тэ-хён у соседа по столу — флегматичного оперативника, не принимавшего участия в общем обсуждении сплетен.

— Ехидна? — переспросил тот, не повышая голоса. — Официально — личный секретарь Председателя, так что зови её строго «писегванним».* (* biseogwan— помощник, секретарь, буквально, с корейского «Уважаемая помощница», — уважительное обращение к секретарю/помощнику в Корее).

Он произнёс это с лёгким подмигиванием — мимолётным, но чертовски выразительным. Достаточным, чтобы в уважительном корейском термине явственно прозвучало нечто иное, грязное.

Тэ-хён тут же вспомнил слова Сон-мина. «Подстилка!» — хотел выкрикнуть тогда парень. «Любовница!» — мысленно докончил бы любой в том баре.

Впрочем, ничего удивительного в этом не было. У влиятельного, солидного магната преклонного возраста часто бывала молодая женщина рядом. Это считалось теневой нормой. А уж эта чужестранка

— Парень, держи с ней ухо востро, — наставительно добавил сосед, подавшись вперёд. — Ехидна намертво околдовала старика. Говорят, она лично сожрала двоих старших вице-президентов — нарыла компромат, нашептала Председателю, и тех выкинули из конгломерата за сутки. Из-за неё родные наследники неделями не могут пробиться в кабинет к собственному отцу. Она — безжалостная тварь, которая идёт по трупам.

— Но как госпожа Чжин — законная супруга Председателя — всё это терпит? — сорвалось у Тэ-хёна.

Ответа он не получил. В то же мгновение резкий, дребезжащий возглас разрезал воздух столовой, словно удар хлыста.

— Эй! Что вы тут расселись, как на курорте?! Работы мало, что ли?!

Все замерли. Даже ленивый смех в дальнем углу увял мгновенно.

В дверях стояла пожилая кореянка в строгом тёмном платье-футляре, с седыми волосами, затянутыми в безупречный, тугой пучок. Её плотное телосложение напоминало массивный куб, обтянутый тяжёлым шёлком. Абсолютно всё в этой матроне заявляло о безграничной власти: каменная осанка, колючий прищур, командный голос и даже то, как она застыла на пороге — не входя внутрь, а фиксируя своё присутствие.

Управляющая поместьем. Госпожа Квон. Та самая грозная «тётя», про которую Пан-сок упоминал.

— Кто сегодня сопровождает госпожу? — спросила она, ледяным взором оглядывая притихший зал. — Машина подана к северному входу. Она уже ждёт.

Тэ-хён ещё не до конца понимал местную субординацию, но поведение коллег сказало ему больше любых инструкций. Все бывалые оперативники вдруг сделались невероятно занятыми: кто-то с невиданным усердием принялся изучать экран выключенного телефона, кто-то поспешно поднялся, вспомнив, что прямо сейчас обязан находиться на другом конце здания. Желающих брать на себя эту обязанность не нашлось.

Но госпожа Квон не собиралась отступать. Её глаза медленно, прицельно прошлись по лицам. И когда она повторила вопрос, её голос стал на порядок тише — и оттого ещё страшнее. Все присутствующие, словно по беззвучной команде дрессировщика, синхронно повернулись к Тэ-хёну.

Он физически почувствовал, как кровь разом отхлынула от лица.

— Я?! — сорвалось у него.

— А кто же ещё? — тихо фыркнул сосед по столу, трусливо подтолкнув его локтем в бок. — Ты у нас новенький, допуски ещё не распределены, вот и отдувайся. Все остальные на объектах. Шевелись, Кан, пока Квон не пожаловалась старшей госпоже Чжин. Тогда нам всем головы снимут.

Тэ-хён поднялся со стула. Медленно, тяжело, чувствуя себя приговорённым, который под прицелом конвоя делает свой первый шаг в сторону эшафота.

«Пан-сок, где же ты? Почему не пришёл вовремя, чтобы распорядиться как надо?»