Виктория Шеперд История бредовых расстройств. Жизнь в плену иллюзий

Бредовые идеи часто отражают актуальные для своего времени социальные проблемы и тревоги, и иллюзия двойников мадам М. особенно поразительна с учетом того, что жизнь пациентки пришлась на период активного развития технических средств оптического дублирования и проецирования. В первых, кинематографических по своей сути, формах развлечения, таких как «фантасмагория» (представление, чрезвычайно популярное во Франции с конца XVIII века и вплоть до появления настоящего движущегося кино на рубеже XIX века), с помощью теней, вощеных зеркал и дыма создавались призрачные иллюзии, жуткие по своей природе и изначально призванные внушать ужас и страх. Все это незаметно расшатывало представления многих людей о целостности и уникальности человеческой личности[14]. Капгра использует слово «фантасмагория» для описания «диких фантазий» мадам М. Развитие технических возможностей для дублирования изображений, используемых в таких устройствах, как «волшебный фонарь», наложилось на более масштабные причины душевных тревог и психологических проблем. Эти технические устройства облекали в физическую форму главный вопрос, мучающий пациента с бредом двойников: как можно отличить реальное внешнее присутствие от внутреннего, психологического конфликта, проецируемого вовне? Мадам М. выросла в мире, плененном мрачными «нетелесными» видениями, созданными с помощью «волшебного фонаря», который, казалось, поднимал мертвых из царства теней. К 1918 году мадам М., вероятно, уже посетила пару салонов, где можно было подивиться на движущиеся картинки, которые демонстрировал первый прототип кинематографа – кинетоскоп. Трудно не заметить визуальное влияние фантасмагории в кошмарных, похожих на галлюцинации видениях подземной тюрьмы, которые описывает мадам М. Париж, в котором она жила, мучительно переживал потери войны. Мода на сеансы стала своеобразной отдушиной для коллективной боли по умершим и желания вновь увидеть их живыми.

В годы, когда мадам М. только приехала в Париж, Франция переживала стремительную урбанизацию и демографический взрыв. Война принесла с собой человеческие потери неслыханного доселе масштаба: гибель целого поколения молодых людей. Это стало возможным отчасти благодаря таким технологическим достижениям, как пулемет. С одной стороны, человеческая жизнь и труд стали цениться крайне низко, но с другой стороны, технологический прогресс периода индустриализации принес с собой новый экономический подъем. Человек вполне мог потерять почву под ногами, вдруг осознав, что перед ним открыты новые возможности для процветания, но при этом его место в мире, его сила и ценность находятся под угрозой. Он вполне мог взбунтоваться против такого обесценивания.

Капгра больше всего волнует один вопрос: что послужило основой для возникновения бреда у мадам М. Спустя 100 лет нам, как и доктору Капгра, особенно любопытна эта другая, неуловимая женщина по имени Луиза, которая исчезает в тумане, едва мы приближаемся к ней. У нас масса вопросов о том, какой была ее повседневная жизнь до того, как ее поместили в Мезон-Бланш.

Капгра отмечает, что мадам М. наиболее ясно излагает свои мысли в письменной форме. Очевидно, она имеет тенденцию уклоняться от сути, когда говорит экспромтом, а вот связность ее записей поражает врача; он цитирует из них обширные выдержки. Доктор сообщает нам, что она получала «некоторое образование» до 14 лет.

Доступность обучения для девочек во Франции была ограниченной, но в 1882 году начальное образование сделалось обязательным для детей обоих полов в возрасте от 6 до 13 лет и включало непременное обучение девочек рукоделию. Введение бесплатного обязательного образования было одной из реформ в рамках антиклерикальной политики Жюля Ферри – юриста и убежденного республиканца, занимавшего пост министра народного просвещения в 1880-х годах. Теоретически мадам М. могла до этого посещать католическую школу, за которую платили ее родители, но, как бы то ни было, она, вероятно, получила относительно хорошее образование и во время своего недолгого пребывания на школьной скамье была достаточно способной ученицей, чтобы так уверенно читать и излагать мысли письменно, как об этом сообщает Капгра. Биографические данные в имеющихся записях включают лишь краткое упоминание о том, как она получила свою профессию: говорится, что после того как она закончила обучение в 14 лет, она сразу же пошла работать couturière, то есть швеей.

Название этой профессии заслуживает отдельного комментария. До замужества и войны мадам М., возможно, была индивидуальной предпринимательницей, одной из тех, кто давал объявления на последних страницах журнала мод La Couturière Parisienne («Парижская швея»), предлагая свои услуги по пошиву платья или изготовлению корсетов по конкурентоспособной цене. Рядом с этими рекламными объявлениями были и многие другие, например реклама швейных машин, новых головокружительных образцов шляпок или мехов («Бобр или канадский скунс, мадам?»): в Париже экзотические перья и меха были в моде как никогда раньше. Встречалась здесь и реклама услуг гадалок, которые, похоже, тоже пользовались большим спросом: беспокойство о будущем явно будоражило умы горожан, наслаждавшихся кратким затишьем перед следующим крупным военным конфликтом. В одном из довоенных выпусков журнала La Couturière Parisiènne, рядом с рекламой одежды и вышивки, мы видим объявление, в котором некая мадам Рено предлагает женщинам уроки гипноза и «магнетизма» – метода лечения, основанного на теории немецкого врача XVIII века Франца Месмера о невидимых природных силах, имеющих терапевтическое воздействие. Теории Месмера манили широкую публику; они пленили и британского дипломата Джеймса Тилли Мэтьюза, более чем за 100 лет до этих событий приехавшего в Париж. Мэтьюз приписал этим силам злонамеренную цель и облек их в форму магнетической машины для воздействия на сознание: «пневматического станка», игравшего ключевую роль в сюжете его бреда о заговоре, члены которого, предатели-революционеры, якобы пытались свергнуть правительство.

Швеи, размещавшие свои объявления в дамском журнале рядом с «уроками магнетизма мадам Рено», предлагали услуги по индивидуальному пошиву: используя в качестве модели стандартный манекен, они кроили, шили, подгоняли по фигуре, подшивали юбки, добавляли украшения и аксессуары в соответствии с модными тенденциями – перья, вышивку, пуговицы и перчатки. Подобная работа наверняка требовала все больше времени, поскольку индустрия моды к этому моменту начала ориентироваться на быстро сменяющие друг друга сезонные циклы.

Многие женщины приезжали в Париж из провинции в совсем юном возрасте, чтобы зарабатывать на жизнь навыками ручного труда, которые они приобрели в школе. На протяжении XIX века население Парижа увеличилось в пять раз, к 1896 году превысив 3 млн человек[15]. Изучив свое ремесло, швея могла устроиться в крупное ателье или дом моды, даже пробиться наверх и занять руководящую должность в одной из этих организаций с жесткой иерархией, возглавить один из участков производства или начать специализироваться на каком-то определенном виде работы. Конечно, она могла и присоединиться к коллективу из двух тысяч или около того низкооплачиваемых подручных швей – petites mains (буквальный перевод с фр. – «маленькие ручки»), девушек из закулисья, кропотливо воплощавших творения высокой моды в жизнь в крупных домах моды.

Мадам М. утверждает, что одного из ее детей похоронили в Баньё, городе к югу от Парижа, так что, возможно, у нее были там родственники. Капгра мимоходом упоминает, что она отправилась «в Овернь, чтобы найти своих детей», поэтому также возможно, что корни ее семьи были в этой конкретной части сельской местности Франции, где основными отраслями деятельности были сельское хозяйство, производство сыра и стекла. Любой мигрант, приехавший в город из провинции, непременно был поражен явной претенциозностью Парижа. Нетрудно представить, как в такой ситуации мог возникнуть внутренний конфликт, «когнитивный диссонанс» между тем, каким могло бы быть происхождение такой женщины, как она, и каким оно было в реальной жизни; между тем, кем она могла притворяться и кем она была на самом деле.

Впервые идеи о том, как внутренние конфликты могут мотивировать людей, сформулировал в виде цельной теории американский социальный психолог Леон Фестингер в своей «Теории когнитивного диссонанса» в 1957 году. Это работа, актуальная в первую очередь для XX века, но она также может помочь понять бредовые идеи из более далекого прошлого. Теория Фестингера возникла из его наблюдений за культом, приверженцы которого ожидали неминуемого конца света. Они бросили свои дома и работу, но когда пророчество не сбылось, вместо того, чтобы в отчаянии уйти из секты, они с большой энергией взялись вербовать новых членов. Фестингер пришел к выводу, что им больше, чем когда-либо, было нужно подкрепление своих убеждений, чтобы уменьшить боль от этого катастрофического провала. Согласно теории Фестингера, человек, придерживающийся противоречивых убеждений, идей или ценностей, испытывает значительный психологический стресс всякий раз, когда один из них подвергается сомнению (что, конечно же, происходит постоянно). Внутреннее противоречие вызывает сильный дискомфорт, и люди стараются сделать все, что в их силах, чтобы сглаживать противоречия. Для Фестингера это основной мотив, движущий людьми, даже более мощный, чем эмоции, привычки или финансовое вознаграждение. Самый простой способ ужиться одновременно с двумя противоречащими друг другу позициями, каждая из которых кажется верной, – слепо верить во что-то.

Представляется вероятным, что мадам М. сделала значительный шаг вперед с точки зрения финансового положения и безопасности, выйдя замуж в 1888 году. У них с мужем было «молочное предприятие». Под этими словами, скорее всего, имеется в виду торговое предприятие, а не ферма; бизнес, находящийся в совместной собственности супругов, в то время был достаточно распространенным явлением. Нам больше ничего не известно об этом «убитом» муже, имя которого Капгра сокращает до М. С. Мы можем лишь предположить, что их с будущей женой пути пересеклись где-нибудь там, где реализовывалась продукция его «молочного предприятия», на одном из бульваров 14-го или 15-го округа, где было множество магазинов, предлагавших продукты повседневного спроса, и лавок ремесленников, услуги которых были достаточно востребованы в условиях быстро развивающейся экономики. Это были места, где обычные работницы и мастеровые могли общаться с более богатыми торговцами и клиентами. Познакомился ли М. С. со своей будущей женой, когда покупал одежду для себя или для кого-то из родственниц женского пола? Не скучала ли она по самостоятельной жизни швеи или по дружной работе в коллективе petites mains, вступив в брак с этим человеком из более высокого социального класса?

За первые несколько лет своего брака мадам М. потеряла четверых детей. Смерть младенцев, к сожалению, была слишком распространенным явлением в конце XIX века, но ей от этого было нисколько не легче: для нее эти годы были сплошной чередой катастроф.

Затем началась война, и разорение, которое она несла, слилось для мадам М. воедино с ее личной утратой. Капгра цитирует мужа мадам М. По его словам, она уже была психически неуравновешенной в течение многих лет до начала этой войны. Однако именно четыре года войны стали решающими для формирования ее бредовой идеи. В 1914 году наступил кризисный момент, после которого она начала жаловаться, что ее окружают тысячи клонов ее собственной дочери, а также рассказывать про ужасные видения детей со «следами швов» на лицах после операций по удалению их мыслей.

Однажды, одержимая идеей о похищенных детях после смерти четырех ее собственных, мадам де Рио-Бранко перестает узнавать свою дочь. Кто-то похитил ребенка и заменил его другим, похожим на нее; на следующий день появляется другая маленькая девочка, похожая на предыдущую; два дня спустя происходит еще одна подмена. С 1914 по 1918 год, пишет она, перед ее глазами прошло более двух тысяч двойников ее дочери; каждый день, даже несколько раз в день, появляется новая девочка.

Эта строка дословно переводится так: «И всякий раз она ни точно та же, ни совсем другая». Не совсем понятно, цитирует ли Капгра здесь свою пациентку или дает собственный комментарий ее бреду, но вполне вероятно, что это мадам М. проиллюстрировала одно из ее многочисленных писем к Капгра отрывком из стихотворения Поля Верлена Mon rêve familier («Мой вечный сон»). Стихотворение, написанное в 1866 году, уже для того времени было не ново, однако оно как нельзя лучше передает странное ощущение, которое испытывала мадам М., видя знакомых и одновременно совершенно чужих ей «дочерей». Невозможность точно определить, принадлежат ли эти слова Капгра или мадам М., лишний раз свидетельствует о том, насколько близки стали эти две жизни. Цитата взята из раздела сборника стихотворений Верлена «Сатурнические поэмы», объединенных подзаголовком «Меланхолия». Верлен был одним из «парнасцев», группы парижских поэтов, которая, как и Монпарнас, получила свое название в честь родины муз – горы Парнас. Парнасцы опубликовали всего несколько томов стихотворений, в которых возрождали классические сюжеты, делая акцент на жесткой форме и некой эмоциональной отрешенности. Если мадам М. читала Поля Верлена (а она, похоже, читала), то она понимала, что такое меланхолия, и знала это стихотворение достаточно хорошо, чтобы цитировать его наизусть. Ей было 16, когда произведение впервые увидело свет. Дама уже работала в Париже.

Итак, какой была реальная жизнь мадам М. в период начала войны? Вполне вероятно, что ее привлекли к работе для нужд фронта, как и других швей и модисток. Женщины заняли новые должности в рядах рабочих на заводах по производству боеприпасов, в почтовых службах или на общественном транспорте. Любой житель Парижа знал, что линия фронта становится все ближе к городу, как во время битвы на Марне, и на себе испытал, что такое артобстрелы со стороны немецких войск, нормирование продуктов, нехватка продовольствия и, наконец, новый тихий убийца – эпидемия испанского гриппа, распространявшаяся с ужасающей скоростью по Парижу весной 1918 года. Это невидимое бедствие охватило город как раз в тот момент, когда кризис мадам М. достиг своего пика.

Ее бредовая идея окончательно созрела в последний год войны. Возможно, она действительно стала свидетелем того, как в это время в Париже погружали в машину или разгружали солдатскую форму. Ботинки погибших солдат никогда не использовались повторно, поэтому наиболее вероятно, что в грузовик, который она видела, грузили военную форму для отправки на фронт.

Близлежащее кладбище Монпарнас усеяно могилами жертв Франко-прусской войны, осады Парижа и Коммуны, как взрослых, так и детей. А в конце улицы Фруадево находятся общественные сады и вход в катакомбы. Именно эти туннели под поверхностью земли становятся для мадам М. образом, благодаря которому все складывается в единую картину. Все становится на свои места. Дети не умерли: их похитили и спрятали. Солдаты, якобы погибшие на войне, тоже не мертвы. Они заперты в туннелях. Форму в грузовиках сняли с этих солдат, которые находятся сейчас там, внизу. Любое недовольство или отчужденность в отношениях объясняется тем фактом, что ее личность была похищена, а ее муж не является ее мужем: они оба были заменены двойниками. Все страдания и противоречия в ее душе вдруг соединяются в альтернативную реальность, образуют единую картину, управляемую странной логикой.

В 1918 году в Париже происходило и еще кое-что очень важное. К северу от города осуществлялся еще один выдающийся инженерный проект, который, как это ни поразительно, идеально вписывался в сюжет бреда мадам М. про подмены и двойников. Эта строительная операция была куда более масштабной по замыслу, чем проходившие в Париже работы по строительству метро, и куда более безумной. Мадам М., скорее всего, ничего о ней не знала, почти никто не знал. Это была тщательно охраняемая военная операция. Карты, обнаруженные газетой Le Figaro в городских архивах, показывают, что там строился «второй Париж» с точной копией Елисейских Полей и вокзала Монпарнас. План был разработан Группой противовоздушной обороны в эпоху до появления радаров, чтобы ввести в заблуждение пилотов немецких бомбардировщиков и спасти настоящий город с помощью подделки в натуральную величину. Уже после войны издание Illustrated London News подхватило эту историю и в выпуске от 6 ноября 1920 года напечатало наброски оригинальных карт, датированных октябрем 1918-го и изображающих «Объект А» и «Объект Б»[16].

Двойник города должен был располагаться в лесу Сен-Жермен, в маленькой деревушке Мезон-Лаффит, на участке Сены, изгиб которого сверху выглядел в точности так же, как и в той ее части, что проходила через Париж. Инженер Фердинанд Якопоцци, тот же человек, который создал чудо Эйфелевой башни, разработал план освещения «Парижа» электрическими лампами, чтобы придать двойнику реалистичное сияние, и систему фонарей, мигавших красным и белым светом, чтобы имитировать работающие механизмы и железнодорожные линии. Перемирие наступило раньше, чем план был полностью реализован и опробован, но фиктивный пригород Парижа Сен-Дени, расположенный к северо-востоку от Вильпента, успели построить полностью. Из дерева и холста в натуральную величину были выполнены достопримечательности, в том числе макет Восточного вокзала. Все построенные декорации вскоре демонтировали и выбросили из памяти. Мадам М. наверняка и понятия не имела, что всего в нескольких милях от того места, где она жила, сооружается этот колоссальный дубликат Парижа. Что бы она сделала с совершенно секретными картами, на которых были обозначены двойники столь хорошо знакомых ей достопримечательностей, если бы знала об их существовании? Как бы она включила этот проект в картину своего бреда? Может быть, это сбило бы ее с толку и каким-то образом развеяло ее заблуждение? Проект «Фальшивый Париж» кажется таким же невероятным, как один из придуманных ею заговоров, как уловка, которую врачи используют для обмана пациентов, чтобы избавить их от навязчивых ложных убеждений. Этот второй Париж заставляет поверить, что секретные службы идут на самые изощренные меры, чтобы одурачить других. И в этом смысле проект вполне вписался бы в ее схему.

Итак, вернемся к тому, как Жозеф Капгра интерпретировал заблуждения мадам М. и какие объяснения он предложил. Доктор понимал, что нет лучшего способа понять заблуждение, чем выслушать того, кто от него страдает.

Описание заболевания пациентки мадам М., созданное в 1923 году, является частью накопленного за минувшие сто с лишним лет наследия врачей, которые внимательно слушали своих пациентов и конспектировали их слова с целью как можно более подробнее описать каждый клинический случай. Этот подход зародился во Франции после революции, приобрел особую популярность в начале XIX века и играл ключевую роль в создании относительно новой дисциплины – психиатрии в ее современном понимании. Заметки Капгра о мадам М. отражают новаторское представление о психических расстройствах: идею, что они могут быть объяснимы с психологической точки зрения; что они представляют собой продукт травмы, а не результат «меланхолического» дисбаланса гуморов в организме или одержимости демонами. Психически больного человека нужно было лечить, а не просто сажать в тюрьму, а значит, требовался более гуманный подход. Для этого нужно было тщательно слушать и в подробностях записывать рассказ пациента о его жизни и всех его симптомах, каким бы субъективным он ни был.

В статье от 1923 года Капгра и его соавтор Ребуль-Лашо представляют «иллюзию двойников» как психическое расстройство, с которым сталкиваются женщины, подобно другим симптомам «истерии». Авторы указывают на «излишнюю работу воображения», ведущую к возникновению «фантастической истории», в которой из «психического возбуждения» рождаются элементы галлюцинирования и ошибочной интерпретации. Тем не менее с подобными нарушениями узнавания они сталкивались и раньше, а вот случай мадам М. нетривиальный; в нем есть нечто, заставляющее Капгра и Ребуль-Лашо поверить, что они описывают что-то действительно новое, важное. Особенным этот клинический случай делает то, как конкретно проявляется у пациентки нарушение узнавания: она не узнает только близких ей людей. Это обусловлено ее эмоциональным состоянием.

Мадам де Рио-Бранко почти никогда не замечает двойников прохожих, с которыми она сталкивается, и редко обнаруживает наводящее на размышления сходство среди незнакомцев. Чаще всего это один и тот же человек, который последовательно превращается в первого двойника, второго, третьего и т. д. с интервалом в несколько часов, несколько дней или несколько недель. Попытаемся объяснить, что запускает этот процесс. В любом узнавании присутствует, в большей или меньшей степени, борьба между двумя эмоциональными элементами сенсорных образов, или образов памяти: чувством знакомого и чувством чужого. У нее развивается чувство чужого [… ], и оно вступает в конфликт с чувством знакомого, которое присуще любому узнаванию. [… ] Таким образом, у нее иллюзия двойников на самом деле не является сенсорной иллюзией, а скорее результатом эмоционального суждения.

Капгра предполагает, что это «эмоциональное суждение» представляет собой попытку подвести рациональное объяснение под путаницу из чувства знакомого и чувства чужого, возникающего из-за неспособности распознать в человеке его самого. Кроме того, мадам М. от природы отличается предрасположенностью к паранойе и навязчивым вниманием к деталям, поэтому оказывается достаточно небольшой искры – внезапно пришедшей ей в голову идеи о заговоре с похищением, – чтобы разжечь пожар бреда.

Через год после публикации первой статьи о бреде двойников Капгра немного изменил свою интерпретацию и описал второй случай бреда в терминах, более соответствующих концепции психоанализа, пионером которого был находившийся в то время на пике популярности Фрейд[17]. К 1929 году бред с участием двойников обычно рассматривался через призму фрейдизма, то есть как защита от внутренних конфликтов. Этот подход подготавливает почву для концепции Леона Фестингера о «когнитивном диссонансе» и о том, как усердно человек старается сгладить его любыми способами. Согласно предположениям Фрейда, у пациентов с бредом развиваются амбивалентные чувства по отношению к определенным, близким им людям, в результате возникает сопутствующее дискомфортное, даже невыносимое чувство вины по этому поводу, «разделение» их на две части: «истинную» личность и двойника, на которого проецируется вся ненависть. Легче жить с «двойником» или с мыслью, что вашего любимого человека подменили, чем признать, что член вашей собственной семьи кажется вам «чужим», или, что еще хуже, с возможностью того, что вы не можете по-настоящему знать самых близких вам людей, а они не могут знать вас. Капгра и Ребуль-Лашо предположили, что «двойник» является продуктом logique des émotions – логики эмоций. Если любимый больше не вызывает тех чувств, к которым вы привыкли, тогда это не может быть тот самый человек, а вместо него должен быть кто-то, кто выглядит точно так же, как этот человек[18]. Фрейдистское толкование других случаев «иллюзии двойников» содержало предположение о том, что первопричиной их является бессознательный эдипов комплекс.

После лекции Капгра, в ходе которой он продемонстрировал коллегам свою мадам М. и ее «уникальное» расстройство, один из слушателей также выступил с примером аналогичного бреда. Затем и другие представители психиатрического сообщества начали просматривать свои старые записи и добавлять примеры из своего опыта. Оказалось, что эта форма бреда встречалась не так редко, как предполагалось вначале, и не была прерогативой «истеричных» женщин. В 1866 году немецкий психиатр Карл Кальбаум описал пациента мужского пола, рассказывавшего о самозванцах, которые были точными копиями его друзей и членов семьи[19]. Все это время болезнь была известна психиатрическому сообществу, просто никто и не подумал заняться ею вплотную.

Впервые название «синдром Капгра» было употреблено Дюпуа и Монтассю в их статье 1924 года (четвертый официально зарегистрированный случай), но только в 1936-м пациенту был официально поставлен такой диагноз. Мужчина считал, что его родители были подменены двойниками. В 1908 году, задолго до того, как Капгра взялся за перо, американский писатель и сторонник психиатрической реформы Клиффорд Бирс описал собственное психическое расстройство, от которого он страдал: ему казалось, что его брат и родители были двойниками. Бирс даже придумал «уловку», чтобы обмануть самого себя. Он написал письмо своему брату, чтобы при личной встрече с братом по наличию у него этого письма правильно идентифицировать его личность. Получив необходимое подтверждение, Бирс, как он сам утверждает, смог преодолеть те убеждения, которые лежали в основе его бредовой идеи.