Виктория Шеперд История бредовых расстройств. Жизнь в плену иллюзий

Глава I

Мадам М. и «иллюзия двойников»

3 июня 1918 года. Париж. В полицейский участок в многолюдном 15-м округе на левом берегу Сены врывается женщина 48 лет. Она одета в характерном для Прекрасной эпохи вычурном стиле: наряд с отделкой из перьев и меха; эффектная шляпка и корсет. Она умоляет о помощи и подает прошение о разводе. В чем причина? Ее мужа, как она утверждает, кто-то заменил целой серией двойников. Многочисленные «двойники» заменили собой и других членов ее семьи, и близких знакомых, и даже ее саму, а один из них вообще поселился в ее квартире. Кроме того, сообщает она дежурному офицеру, в подвале ее дома держат в плену похищенных детей: она постоянно слышит их крики.

До замужества мадам была швеей, и позже в беседах с врачом она подробно, со свойственным профессионалу вниманием к деталям, расскажет о том, во что она обычно была одета. В широко известной статье об этой пациентке от 1923 года ее врач перечисляет: «…Черно-лавандовый костюм, черная шляпка „амазонка“ [которая, похоже, представляла своего рода женскую ковбойскую шляпу, нечто среднее между котелком и большой фетровой шляпой] с вуалью и еще одна шляпка лавандового цвета»[4]. Какого типа была вторая шляпа, она не упоминает; возможно, чередовала эти аксессуары в зависимости от времени года и конкретного случая. Какая бы конкретно шляпка ни была на ней в тот летний день 1918 года, ее наряд, скорее всего, был весьма импозантным, с характерным для модерна S-образным силуэтом, создаваемым выразительными формами в области бюста и задней части платья.

Нет ничего необычного в том, что следящая за модой представительница буржуазии демонстрирует столь ярую приверженность самому современному стилю в одежде. И все бы ничего, да только вот к 1918 году Прекрасная эпоха уже давно закончилась. Медленно, но верно двигалась к своему завершению и война, положившая ей конец: боевые действия шли уже совсем недалеко от того места, где разыгрывалась описанная нами необычная сцена. Эта женщина – ходячий анахронизм. И она так подробно, с криминалистической точностью, вплоть до пуговиц и видов меха, описывает стиль собственной повседневной одежды, чтобы как можно точнее зафиксировать свою истинную сущность: потом она попросит, чтобы врач тщательно записал все эти подробности, чтобы никто не перепутал ее с двойниками, не упустил из виду каких-либо заметных изменений, внесенных злоумышленниками. Настоящую ее, добавляет она для полной ясности, обычно сопровождает маленькая светловолосая девочка «в вышитом льняном платье, с волосами, собранными в пучок-ракушку, в белом пальто с позументом, с пуговицами цвета слоновой кости и подкладкой из дюшеса, в соломенной шляпке-клош с причудливым белым пером и в желтых сапогах до колен. Зимой она одета в пушистую шубку, бархатную шляпку-клош с белым или бобровым мехом»[5]. Позже доктор поделится этими подробностями в своей статье «Все о ней». Можно себе представить, какое впечатление это экзотическое существо со своими бреднями о подменах и похищениях произвело на перегруженных работой и насквозь пропитанных табачным дымом полицейских комиссариата в центре города, измученного бесконечной войной.

Мадам М., как она станет известна, когда доктор представит ее случай вниманию всего мира, обладала глубокими профессиональными знаниями в швейной области. В молодости она зарабатывала на жизнь, создавая модную одежду для своих клиенток. С того момента, как мы встречаем ее в полицейском участке, становится ясно, что она живет в своей собственной, индивидуальной реальности, и это первый раз, когда она пытается обрисовать зловещую топографию этой реальности для посторонних слушателей. Ее яркая и легкомысленная внешность выходит далеко за рамки ностальгического ретро. Она – призрак относительно недавнего, но уже очень туманного прошлого. Период, известный как Belle Époque (Прекрасная эпоха), начался в конце Франко-прусской войны, в 1871 году, и закончился с началом Первой мировой. Название, означающее, по сути, «старые добрые времена», ему дали уже задним числом. Женщина, заявившаяся в полицейский участок, с гордостью носит свой наряд как манифест ушедшей эпохи. Она продолжает жить в Париже своей юности, в Париже высокой моды, когда одежда могла позволить себе быть эффектной.

Но вернемся в полицейский участок, где офицер в замешательстве смотрит на нашу мадам М. Она в общих чертах изложила суть случившегося, но ей нужно еще многое донести до властей. Так чего же она хочет? Ее утверждения нелепы, от них веет паранойей. Тем не менее, судя по тому, с каким волнением и отчаянием она говорит, это не игра. Дело очень важное. Речь идет о похищении детей, подмене личности и ограблении. Но слушает ли ее кто-нибудь? Получит ли она то, чего требует?

Утверждения мадам М. достойны творчества Эдгара Аллана По. Ее история, словно завязка рассказа, погружающего нас в мрачную, окутанную туманом тайну. Но не будем забывать, что бредовые идеи всегда были неким плавильным котлом, в котором события реальной жизни принимали форму того или иного вымысла. Сама суть бредовых идей такова, что они просто находка для художественной литературы: так естественно и экономично бессознательные желания главного героя в них оформляются в сюжет, от которого волосы на затылке встают дыбом. Нам почему-то кажется очень близким и знакомым то, что они говорят нам о трудностях жизни и о тактике выживания, но мы не совсем уверены, что именно. Эти идеи граничат со сверхъестественным: их смысл, кажется, вот-вот будет раскрыт, но все же ускользает от нас. Именно так обстоит дело и с синдромом отрицательного двойника.

Уильям Уилсон в одноименном рассказе Эдгара Аллана По 1839 года – это человек, которого со школьных лет до совершеннолетия преследовал двойник-соперник. По изображает человека, пытающегося избавиться от нежелательного аспекта самого себя, проявляя совершенно другое Я; налицо расщепление самосознания. Это один из многих случаев, когда плод воображения писателя предвосхищает клиническое описание болезни: рассказ Эдгара По по крайней мере на полвека опередил концепцию Фрейда о вытесненном, бессознательном альтер эго и его побуждениях.

В романе Достоевского «Двойник» 1846 года главный герой – мелкий чиновник с плохими коммуникативными навыками, преследуемый двойником, похожим на него почти во всех деталях, за исключением того, что он обладает теми самыми навыками общения, которых нет у главного героя. Этот «двойник» мучает его вплоть до самой развязки, в которой появляется все больше и больше его двойников, и в конце концов пациента увозят в психическую лечебницу.

«Доппельгангер» (нем. Doppelgänger – «двойник») исторически изображался как призрачное существо, появление которого чаще всего было предвестником неудачи. Представления о втором Я и призрачных двойниках на протяжении всей истории человечества воплощались в фольклоре, мифах, религиозных представлениях и традициях многих народов. В середине XIX века носители английского языка начали накладывать значение немецкого термина doppelgänger на исконные представления о призрачных духах (wraiths). Популяризации этого слова способствовало произведение английской писательницы Кэтрин Кроу 1848 года «Ночная сторона природы». В книге Кроу исследуется ряд явлений, лежащих за пределами научного понимания; целую главу она посвящает захватывающим рассказам людей XVIII и XIX веков, якобы видевших собственных двойников. Большинство этих рассказов взяты автором из описаний клинических случаев, которыми с ней поделились немецкие врачи, и в каждом фигурируют люди, видевшие либо собственных двойников, либо двойников своих близких. Некоторые из таких двойников могут открывать двери и ворота; иногда они видны более чем одному человеку. Обычно двойник человека является незадолго до его смерти.

В скандинавской мифологии есть так называемый вардогер (vardoger) – фантомный двойник, который заранее совершает действия человека. В бретонском, корнском и норманнском фольклоре «доппельгангеру» в каком-то смысле соответствует Анку – персонаж, олицетворяющий смерть.

Нужно также заметить, что в названии статьи Капгра о мадам М. «Иллюзия двойников» (L'Illusion des Sosies) фигурирует слово sosies (фр. «двойники»), заимствованное из пьесы Плавта «Амфитрион», в которой бог Меркурий принимает облик Сосии, слуги Амфитриона. Тем самым Капгра в очередной раз связывает клинический язык описания бреда с античными мифами.

Психоаналитик Отто Ранк, член кружка Фрейда, ввел идею двойника в психоанализ в своем сочинении 1914 года Der Doppelgänger[6]. В 1919 году последовало сочинение Фрейда «Жуткое» (Unheimlichkeit[7]), в котором высказывалась идея о том, что страх перед двойником является симптомом бессознательного, вытесненного, страха смерти. Двойник пугает нас, потому что заставляет признать тревогу, которую мы пытались вытеснить из своего сознания. Он кажется нам знакомым[8].

Ранк особо отмечает немецкий немой фильм ужасов 1913 года «Пражский студент». Действие фильма, основанного отчасти на сюжете «Уильяма Уилсона» Эдгара По, происходит в 1820 году. Колдун похищает из зеркала отражение бедного студента: когда-то он пообещал главному герою помочь добиться руки и сердца возлюбленной, но вместо этого стал его двойником и соперником. В финале дуэли студент стреляет в двойника и при этом убивает себя. В то время, когда было опубликовано сочинение Ранка, для широкой аудитории кино еще было совершенно новой технологией; экран сам по себе был своего рода окном в мир иллюзий, и это делало его идеальным местом для зрителей, желавших увидеть историю о том, чем может закончиться подобная личностная драма. Пройдет несколько лет, и мы увидим отражение этих экранов в глазах Леа-Анны Б., бред которой станет известен как первый случай «эротомании», ложной убежденности пациента в том, что в него кто-то влюблен. Надуманные истории о настоящей любви, популярные в кино 1920-х годов, были мощнейшим стимулом для зрителя, сидящего в темном зале кинотеатра; они заставляли его давать волю воображению и проецировать свое Я на других людей.

Нам доподлинно неизвестно, что сделал дежурный полицейский комиссариата 15-го округа, выслушав поразительные откровения мадам М. Из газеты, опубликованной по ее делу, мы знаем, что ее немедленно доставили в Infirmerie Spéciale, громадное здание в центре Парижа, в котором находился ряд государственных учреждений, связанных с парижской полицией. Здесь была проведена психиатрическая экспертиза, после которой женщину перевели в психиатрическую больницу Сент-Анн (больницу Святой Анны) для дополнительного обследования. А 7 апреля 1919 года ее направили в Мезон-Бланш[9], новаторский для того времени парижский приют для душевнобольных – одно из ряда созданных после революции заведений, в которых была заложена основа современной психиатрической практики. Вполне уместно, что местом действия первого из описываемых нами случаев является Париж, поскольку история бредовых расстройств и той роли, которую они играют в современной психиатрии, многим обязана именно Франции.

Мадам М. теперь была в полной зависимости от системы, однако в Мезон-Бланш ее ждал далеко не худший вариант. Здесь находился человек, который был готов выслушать все, что она пыталась сказать, и делал это с явной охотой. Вспоминая, как она в первый раз вошла в комнату, доктор отмечает в своих записях «прелестный наряд по моде ее юности» и «легкое кокетство». Он с первого момента знакомства явно был заинтригован этим существом, словно прибывшим из другого века. Врачом, который принялся в подробностях записывать все детали этого интереснейшего случая, был некий Жозеф Капгра, и именно его имя в дальнейшем навсегда стало ассоциироваться с ее болезнью. Благодаря мадам М. он стал «крестным отцом» отдельного типа бредового расстройства: синдрома Капгра, симптомы которого у пациентки и наблюдались.

Капгра всего на три года старше стоящей перед ним женщины (на момент этой первой встречи им обоим примерно под сорок), и отныне их имена будут всегда ассоциироваться друг с другом. Они – представители одного поколения, но, глядя на них, догадаться об этом непросто. Капгра носит белый халат поверх строгого костюма-тройки; он внимательно слушает пациентку, скрестив руки на груди; у него аккуратные усы и проницательный сосредоточенный взгляд. Он дает женщине псевдоним, сокращая ее имя до мадам М., и тем самым делает ее символом новой категории бредовых идей; теперь она войдет в историю психиатрии. А вот настоящую историю ее собственной жизни не узнает никто. Капгра следует стандартным требованиям врачебной этики, не указывая полностью имя пациентки в истории болезни, – он всегда пишет только первую букву ее девичьей фамилии «М.», а чуть позже добавляет также первую букву фамилии по мужу «С.». Конечно, имя женщины ему также хорошо известно, но это не делает ее менее загадочной в его глазах. Во всяком случае, она настаивает на том, что не хочет иметь ничего общего ни со своей так называемой девичьей фамилией, ни с фамилией по мужу, если на то пошло, потому что обе лишь напоминают ей о похищениях и подменах. Единственное, что ее интересует, – это ее истинная личность, якобы похищенная и не признаваемая окружающими.

Жизненный путь Капгра, как и многих других людей того времени, изменила война. Весной 1919 года он как раз приступил к работе в качестве главного психиатра в Мезон-Бланш, лечебнице, в которую доставили мадам М. Капгра только что вернулся в Париж после длительной военной службы, начавшейся в 1914 году, когда его направили в эвакуационный госпиталь в городе Шалон-сюр-Марн. Он участвовал в битве на Марне, одной из самых кровавых во всей войне.

Первая встреча Капгра с мадам М. происходит в театральной обстановке Мезон-Бланш, импозантного здания в классическом стиле, напоминающего замок Людовика XIII в Версале. Здание в форме подковы, образованной тремя крыльями вокруг внутреннего двора, было специально возведено для психиатрической больницы. Во время войны клинику эвакуировали, а здание передали военному госпиталю, и теперь сотни пациентов как раз только что вернулись сюда. Война закончилась совсем недавно, и ее следы еще видны повсюду.

Капгра наблюдает за мадам М. в течение нескольких лет, пытаясь найти ключ к разгадке происхождения ее необычных идей. После бесчисленных бесед, сопоставив все мельчайшие обрывки ее биографии и бытовые подробности, которые могли бы пролить свет на эту тайну, он излагает мысли на бумаге. Своими соображениями относительно случая мадам М. он делится в лекции на собрании Клинического психиатрического общества (лекция позже была опубликована в форме сочинения под названием Les Illusion des Sosies, или «Иллюзия двойников»). Все его коллеги весьма заинтересованы в такой недавно набравшей популярность области исследований, как бредовые идеи, и необычайно рады возможности публично аргументировать свои теории и обсудить различные интерпретации. Капгра раскрывает перед своей аудиторией случай мадам М. с драматическим размахом. «Мы представляем вашему вниманию пациентку с параноидным расстройством и мегаломанией… случай интересен наличием бредовой идеи, точнее, своеобразной трактовки реальности: на протяжении примерно десяти лет она превращает всех в своем окружении, даже самых близких людей, таких как мужа и дочь, в многочисленных и разнообразных двойников», – говорит он[10]. Основным мотивом бреда, по мнению доктора, является подмена. Он также излагает собравшимся дополнительную сюжетную линию о «…противозаконном удержании большого количества людей, особенно детей, в подвале ее дома и по всему Парижу…». Но самый эффектный момент лекции еще впереди: Капгра втайне от собравшихся привел мадам М. в лекционный зал, и она ждет за кулисами.

Капгра заявляет, что этот бред представляет собой «исключительный случай… увлекательный… фантастический и тем не менее систематизированный». Ему явно нравится подыскивать ключ к шифру рассказов мадам М. Почему она придерживается такой абсурдной, заведомо ложной теории, которая явно противоречит очевидным фактам? Что с ней случилось? Что ей нужно? Мы могли бы также спросить, почему сам Капгра так интересуется этой конкретной женщиной, что уделяет столько внимания ей и ее диким предположениям? Зрители, затаив дыхание, ждут, когда он изложит известные факты и предложит свою интерпретацию. Основная информация о жизни пациентки, которую ему удалось выяснить и которую он считает существенной, такова.

На данный момент мадам М. 53 года, в семье психических расстройств нет. В возрасте 12 лет переболела брюшным тифом. До 14 лет получала некоторое образование, затем обучалась кройке и шитью и начала этим зарабатывать на жизнь. Вышла замуж в 1898 году в возрасте 29 лет, через год у нее родился сын, который умер (она считает, что его подменили), затем родились девочки-близнецы, одна из которых скончалась (по ее словам, похищена), другая в добром здравии, ей сейчас 20 лет, а в 1906 году родились мальчики-близнецы, оба умершие в раннем возрасте (по ее словам, одного из них похитили, а другого отравили). Жила в достатке, ее муж – владелец успешного молочного предприятия. Сдержанная, рассудительная; единственное, чем она когда-либо злоупотребляла, был кофе. В палате мадам М. обыкновенно спокойна, вежлива, даже доброжелательна, когда с ней не говорят о ее бреде; она не заводит друзей, остается совершенно праздной и отказывается от всякой работы. Ее раздражает фамилия «М.». Иногда она пишет длинные письма, склонна также к продолжительным монологам, сопровождаемым жестикуляцией, свидетельствующей о возбуждении. Это особенно заметно, когда пациентка высказывает свои бредовые идеи, что она делает в довольно сложной манере, говоря охотно, многословно и выражая непрерывный поток мыслей, в которых позволяет разобраться лишь точное и тщательное сопоставительное исследование, учитывающее ее естественную склонность постоянно уходить от сути. Мадам М. никогда не проявляла агрессии, но предприняла две попытки побега, одна из которых была удачной.

На фоне этой будничной, стандартной информации, производящей впечатление, что биография женщины довольно заурядна, особенно сурово и тревожно звучат утверждения о похищении и отравлении детей. Складывающаяся картина противоречива, даже если она и нарисована в резкой манере, вполне естественной для рабочих заметок врача. Мадам уже не зарабатывает швейным делом, она замужняя женщина, живущая в достатке: у ее мужа успешное дело. Четверо ее детей умерли в первые годы их брака, говорит врач, хотя она категорически это отрицает. У нее отмечаются молниеносные перепады настроения: спокойствие и вежливость внезапно сменяются раздражительностью, ревнивостью и идеями величия. Она склонна к психомоторному возбуждению, когда отчаянно пытается донести до окружающих свою историю, но в то же время ленива и предпочитает совершенно уединенное существование. Взятые в совокупности, все эти характеристики начинают перемешиваться, как элементы внутри калейдоскопа, затрудняя полноценное восприятие образа мадам М. Капгра отмечает ее респектабельное семейное положение и финансовое благополучие в одном ряду с апатичностью. За словами о том, что ее единственным пороком является пристрастие к кофе, которые современному слушателю могут показаться смешными, следует упоминание о попытках пациентки сбежать из больницы. Мы не должны забывать, что мадам М. находится в приюте для душевнобольных, как и Маргарет Николсон, «законная наследница» Георга V, которая за 100 лет до этого перебралась через стену Бедлама, была поймана по дороге в лондонский паб своего брата и возвращена в палату. Мадам М. лишена возможности решать сама за себя. Теперь она – заключенная.