Виктор В. Аксючиц Опыт самоосознания

Первые самостояния

Обретение веры безмерно расширило горизонты. «Открытие», что в мировой философии нет ни одного крупного философа-атеиста, убедило в том, что подлинной может быть только философия религиозная. Я с упоением приобщился к великой традиции мудрости. Первоисточниками моих собственных философских исканий были Платон и Библия – Афины и Иерусалим. Я должен был осознать себя в бытии и в истории, сложились параллельные линии интересов: метафизика и историософия. На кафедре истории зарубежной философии изучал европейских мыслителей. Тема курсовой работы – «Монадология Лейбница». Как ни странно, этот рационалистический текст открыл мне многое нерационалистическое – может быть, своей логичностью и эстетичностью. Следующая курсовая была по протестантскому теологу Паулю Тиллиху, тема диплома: «Проблема отношения философии и теологии в неопротестантизме Пауля Тиллиха». Но основным интересом была русская философия, не существовавшая для философского факультета МГУ. В учебном плане кафедры истории философии народов СССР не присутствовало ни одного русского философа, изучались «философские» взгляды учёных-натуралистов, медиков. Я же сознавал, что русские философы совершили грандиозный прорыв, по сравнению с которым европейские осуществляли обработку тылов – систематизировали, классифицировали те смыслы, которые выводила из небытия в бытие русская мысль.

Написание диплома было для меня своеобразной школой отстаивания собственных творческих принципов. Оппонент диплома – профессор Юрий Константинович Мельвиль, руководитель кафедры истории зарубежной философии, один из факультетских интеллектуалов, спросил у меня, почему в дипломе слово «Бог» пишется с большой буквы. Мне свои убеждения пришлось объяснять сциентистскими приёмами, ибо профессора этой кафедры считали себя подлинными учёными, в отличие от марксистских кафедр факультета. Я завёл речь о том, что понятие «Бог» употребляется в двух языковых традициях. В атеистической традиции это понятие обозначает несуществующий предмет, поэтому и пишется с маленькой буквы. В теистической традиции это понятие обозначает Личное Существо, более того – Абсолютное, то есть единственное в своём роде, поэтому – с заглавной буквы. Так как тема моего диплома описывает теистическую традицию, то в её рамках писать слово «Бог» с маленькой буквы было бы неграмотно. Безграмотный подход седовласый профессор принять не мог, поэтому вынужден был оставить меня на этот счёт в покое. Следующая идеологическая претензия касалась классиков марксизма-ленинизма. В ту пору любые труды должны были включать цитаты из триптиха Маркса – Энгельса – Ленина. Понятно, что приходилось долго обосновывать вездесущность классиков и притягивать за уши их тексты. Я пошёл другим путём: вляпал в конце каждой главы диплома цитату классиков марлена на религиозную тему. На это мне оппонент указал, что приведённые цитаты не имеют отношения к тексту диплома. Я с радостью их убрал вовсе, а учёный муж молча проглотил это – очевидно, времена и идеологические нравы уже смягчались. Высокую оценку моего диплома отстояла научный руководитель доктор философии Тамара Андреевна Кузьмина. К ней я обратился потому, что она читала замечательный спецкурс по философам ХХ века, в том числе русских религиозных философов. Познакомившись с моей курсовой, она сказала, что понимает и уважает мой настрой, будет помогать, хотя с такими взглядами мне дальше будет трудно. После окончания университета мы стали близкими друзьями и много вместе пережили, и переосмыслили.

В конце обучения в МГУ меня вызвали в университетский партийный комитет для беседы с очень солидным человеком. Внешностью он напоминал разведчика Абеля. Сказал, что его ведомство набирает выпускников для продолжения трехгодичной учебы в Подмосковье и дальнейшей важной государственной работы за границей, при полном обеспечении семьи. И что он просит меня как секретаря студенческого партбюро дать характеристики кандидатам. Я говорил обо всех только положительное, употребляя профессиональную психологическую терминологию, которую усвоил у талантливейшего психолога Майи Захаровны Дукаревич. Некоторые мои однокурсники стали разведчиками. В конце длительной беседы «Абель» спросил: а как, Виктор Владимирович, вы относитесь к тому, чтобы самому пойти учиться на ответственного государственного работника? Я сказал, что подумаю. Как я понял, это какая-то из спецслужб вербовала кадры для внешней разведки. Сразу же позвонил Майечке и попросил описать мне какой-нибудь легкий психиатрический диагноз, чтобы, с одной стороны, не мобилизовали в разведку, с другой же – не загребли в психушку. Затем позвонил «Абелю» и сказал, что начинаю курс лечения какого-то устойчивого невроза. Он вежливо попрощался, и больше с этими предложениями не докучали.

Меня приняли в аспирантуру кафедры зарубежной философии с темой кандидатской диссертации: «Проблема человека в неопротестантизме Пауля Тиллиха и экзистенциализме Николая Бердяева». Но через несколько месяцев мне сказали доверительно, что был крутой звонок из КГБ, после чего по-тихому вычеркнули из списка аспирантов с негласным запретом работать по профессии.

Среди множества допросов в КГБ запомнились встречи с «добрым» следователем майором Гусевым, который вёл интеллектуальные беседы, конечно же, в интересах своего ведомства. Однажды он выразил «удивление»: как я, судя по всему, умный и талантливый человек, могу верить в Бога. Ответил, что в истории мировой философии нет ни одного атеиста, все крупные философы так или иначе были людьми с религиозным мировоззрением. Он назвал ряд имен, которые в советских энциклопедиях относили к философам – атеистам-материалистам. На что пришлось указать, что те, кого у нас считают атеистическими философами, сами не сознавали себя философами, и современники не считали их таковыми; это были естествоиспытатели, медики, экономисты, в лучшем случае публицисты или политические мыслители, фиксирующие свои размышления в письмах, дневниках или статьях. Гусев: а Энгельс и Маркс? Я: ни они не считали, ни их не относили. Гусев: а кто же они в таком случае?

Я: Энгельс – талантливый публицист, Маркс – в лучшем случае талантливый экономист. Гусев: а Ленин? Пришлось рассказать, что «Материализм и эмпириокритицизм» Ленина представляет собой сплошную ругань по поводу цитат из работ второстепенных философов Маха и Авенариуса, а «Философские тетради» – это конспект некоторых работ некоторых философов, по большей части не первого ряда, с которыми сорокачетырёхлетний Ленин впервые познакомился. Собственно ленинское – это множество подчеркиваний, различных значков на полях типа «нота бене», но более всего – разнообразных бранных слов. Так что Ленин (по логике имел в гимназии четвёрку) не подавал признаков философского мышления, а был гениальным политиком. То соображение, что это – гениально беспринципный политик-людоед, я оставил при себе… Однажды следователь Гусев огорошил меня: мы же с вами – православные. На моё недоумение он пояснил: ну, они там – католики и протестанты, а мы, русские – православные; только вы верующий православный, а мы православные атеисты… В посткоммунистическую эпоху раскрылся другой смысл этого определения…

После того как в 1978 году я вышел из КПСС, меня КГБ изгнало из аспирантуры философского факультета МГУ и негласно наложило запрет на профессию: о работе преподавателем философии или научной деятельности не могло быть и речи. Чтобы кормить детей, я, используя опыт командира студенческих стройотрядов, организовал несколько строительных бригад сезонных рабочих – шабашников.

Конечно, шабашка была тяжёлой платой за свободу. Я чувствовал себя, как пианист, который каждый день обязан играть на фортепиано, но каждый день вынужден колоть дрова. На шабашке я существовал в непрерывной депрессии, особенно от вынужденного общения с номенклатурными работниками. Но спасали книги (читать можно было только ночью или в дороге) и дневник самосознания, с которым не расставался и куда вписывал философские грёзы, приходящие в самых неподходящих ситуациях. Тяжким для меня трудом я приобретал шесть-семь месяцев свободы, творчества и жизни с семьей. Приобретал, конечно, и здоровье, налитую бронзовую мускулатуру – от тасканий вёдер с бетоном.

Впечатления, полученные в бесконечных поездках, становились предметом размышлений. Прогнивший режим держался по инерции и как-то отдельно от людей, которые всё больше жили своей жизнью, по необходимости лишь произнося идеологические пароли. Уже в конце семидесятых годов я был уверен в недолговечности коммунистического строя.

К середине семидесятых оформились мои творческие интересы. Осенью семьдесят пятого я попал в больницу и до окончательного диагноза ситуация казалась удручающей. Поневоле приходили мысли о скоротечности всего земного, о встрече с вечностью, о жизни, которая проходит в суете, в ожидании самого главного, чего можно так и не дождаться. Жена Ляля Андреева была беременна, и как-то утешало, что нечто от меня здесь останется после меня. Только касание пограничной ситуации спрессовало время и энергию. В многолюдной больничной палате днём было невыносимо от гама, мужики с нетерпением ждали ночи, чтобы пить и играть в карты. Из-за непрерывных приставаний с назойливыми «разговорами» и предложениями выпить было невозможно сосредоточиться ни на минуту. Отказ разделить общую «трапезу» вызывал агрессию. Спасительная мысль: я выхлопотал у заведующей отделением для написания курсовой одиночную палату, которую держали для душевнобольных, иногда привозимых на лечение в терапевтическое отделение. От меня сразу же все отстали – что взять с чокнутого. Через окно пятого этажа на бинтах я поднимал книги, которые мне приносила Ляля. Обложил себя книгами, как лекарствами, читал по двадцать часов в сутки. Больше всего захватили первые главы Библии – о сотворении мира, «Тимей» Платона и «О свободе» Шеллинга. Глубочайшие смыслы соединились на какой-то неисповедимой глубине и вызвали сильнейший творческий катарсис. Спал часа по два-три, в голове всё время крутились метафизические жернова. Думал: вот наконец достиг подлинного творческого прояснения, которое и будет всегда. Но ни жизненные обстоятельства, ни я сам (рефлекторно опасался не выдержать и свихнуться) не позволили больше достигнуть подобного сверхнапряжения. Метафизическая установка сформировалась навсегда, а зачерпнутых тогда смыслов и образов хватило для разработки на всю жизнь.

Концепция «Творения-грехопадения» явилась в одночасье, а также и основные замыслы книги «Под сенью Креста», которую удалось закончить и издать через двадцать лет. Явленное зафиксировал на одной странице. Метафизические проблемы никогда не были для меня предметом только теоретического интереса. Важно было знать, как сотворены мир и человек, что есть Крест и Голгофа Бога и человека, в чём свобода, откуда и почему в мире зло, в чём смысл последних времен – апокалипсиса и эсхатологии, чтобы понять, как мне жить и как быть. Богословские и философские смыслы – это ключи, которыми можно открывать мировые тайны. С увлечением использовал эти ключи для прояснения проблем в других областях: в обществе, истории, науке, искусстве, литературе. С годами осознал, что продолжаю некую незримую эстафету русской философской мысли, хотя и не ставил перед собой такой задачи. Нередко сталкивался с тем, что начинал самостоятельную разработку интересующих проблем именно с той стадии, на которой её закончили Владимир Соловьев, Николай Бердяев или Сергий Булгаков. Собор русских философов в вечности повелительно отзывался в нашем разорванном времени.

Писал много, на разные темы, но, естественно, в стол. Каждую страницу приходилось копировать и прятать по разным тайникам у друзей (в девяностые друзья обнаружили на антресоли в своей квартире давно забытый чемодан с копиями моих рукописей, – один из многих). Как известно, рукописи не горят только на небе, на земле же нужно прилагать невероятные усилия для их сохранения, что удалось сделать во время обыска 1981 года. В 1983 году, в очередной раз сбежав на несколько дней от семьи для работы, услышал по радио «Немецкая волна» о публикации в парижском журнале «Вестник РСХД» статьи московского учёного Виктора Аксючица «Поэтическое богословие Марины Цветаевой» – для меня это было равнозначно Нобелевской премии. С того времени меня публиковали в эмигрантских, затем европейских изданиях, отечественного же читателя пришлось ждать больше десяти лет.

Много лет спустя Юрий Кублановский рассказал историю с моей заветной публикацией. Изгнанный из СССР Юра как-то сидел за чаем с Никитой Струве – главным редактором парижского журнала «Вестник РХД» и издательства Имка-Пресс. Струве попросил помочь и выбрать что-нибудь из завалов рукописей из СССР. Юра поднялся на другой этаж в комнату, забитую рукописями, и не различая вытащил мою работу. Через двенадцать лет мы встретились в Париже, сразу же задружились, вечерами в прогулках по парижским улицами не могли наговориться. Запомнилось Юрино: мы с тобой понимаем всю гибельность советского коммунизма, но здесь на Западе тоже не всё ладно, – цивилизация потребления перемалывает ресурсы планеты… Очень актуальный ныне вывод тогда мне показался не очень актуальным… Много лет спустя мы, единомышленники и взаимные ценители нашего творчества, сошлись на том, что, очевидно, экзистенциальное одиночество – наша общая судьба даже при близком для нас режиме президента Путина…

Основной экзистенциальный интерес – трагедия Отечества. Судьба предоставила мне возможность довольно рано осознать лживость нашей жизни. Ещё во флоте я научился выуживать из официоза крупицы правды об истории СССР. Желая разобраться в реальной ситуации, я проделал простую, но уникальную работу. Перечитывая различные издания истории КПСС, сравнивал разные трактовки событий в зависимости от зигзагов генеральной линии партии. Заметил, что все лидеры СССР после каждой смены власти объявлялись врагами. После каждого съезда КПСС публиковались экономические «достижения» пятилетки, но нигде не было данных по экономике за все десятилетия СССР. Отовсюду собирая цифры, я составил довольно полную таблицу уровня производства – от 1913 года. Та картина, которая выстроилась у меня, не могла быть опубликована: даже искажённые цифры из современных газет и брошюр говорили о страшной реальности. Например, производство сельскохозяйственной продукции к концу НЭПа в 1928 году достигает уровня 1913 года. Затем, с началом коллективизации, к 1933 году падает в 2,5–3 раза. Уровень 1928, то есть 1913 года был достигнут только к концу пятидесятых. Так, по цифрам я узнал о геноциде крестьян во время коллективизации: глобальное падение производства не могло не сопровождаться массовой гибелью производителей – крестьян, а также продовольственными карточками в городах. Эти очевидные сейчас истины были совершенно недоступны в то время. Позже на болезненные вопросы стала давать ответы эмигрантская литература. Но всё же к окончательным ответам бессознательно себя не допускал, – слишком велико бремя трагической истины. Это сделал сокрушительный «Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицына. Архипелаговское прозрение я пережил очень остро, и Солженицын оказал решающее влияние на формирование моей политической и гражданской позиции.

Читали с Лялей по ночам взапой. Это даже не переворот, а взрыв души и нарождение нового состояния. Утром мир вокруг оказался в каком-то другом – тревожно золотистом свете (вспомнилось: как и двор дома в детском откровении): жизнь текла обыденно, но всё уже навсегда пронизано атмосферой величайшей трагедии, которая понятна только немногим. Томик «ГУЛАГа» в портфеле – критерий «самостоянья» (А. С. Пушкин). Кто-то сжигал его на газовой плите в ожидании обыска, кто-то выбрасывал, кто-то же выдерживал – передавал эстафету, а то и множил слепыми машинописными страницами, чтобы утвердить в обретённой силе друзей. Материально жизнь была трудна, но всё окупалось упоительным ощущением духовной свободы. Однажды с женой Галей Дубовской заказали столик в ресторане ВТО и отлучились ненадолго, оставив портфель. По возвращении обнаружили у стола милицию, которая составляла протокол о вскрытии портфеля: незадолго до того грузины взорвали метро, и в оставленном портфеле подозревали бомбу. Мы успели вовремя – до обнаружения в портфеле «бомбы» – томика «Архипелаг ГУЛАГ».

О коммунизме побудила писать книга И. Р. Шафаревича «Социализм как явление мировой истории» – уникальное историческое и аналитическое исследование крупнейшего учёного. Он с позиций своего рода «христианского позитивизма» отвечает на вопрос «как?». Меня же интересовали и вопросы «почему?», «что?». Поэтому стремился понять метафизические причины и основы идеологии коммунизма-социализма как «воли человечества к смерти» (И. Р. Шафаревич). Первоначальные варианты работы об инфернальной сущности коммунизма передал году в семьдесят пятом И. Р. Шафаревичу через почтенного православного диссидента Игоря Хохлушкина, который через некоторое время высказал: ни к чему религиозные размышления о социализме, тем более после книги, в которой всё сказано. Меня, конечно, это задело: мало того, что не заинтересовал подход, который мне представляется очень плодотворным, но и не подвинулись просто поддержать молодого автора, которого за эти вирши могли надолго упечь в застенок. Так я впервые столкнулся с «закономерностью»: демократы-западники могут совершенно расходиться во мнениях, но ходят вместе – всегда поддержат друг друга в трудной ситуации, а православные патриоты могут быть солидарными в мировоззрении, но ходят врозь – не склонны действенно поддерживать друг друга.

Постепенно формировалась концепция «идеомании» – идеологической мании, и «идеократии» – власти радикальной идеологии. К тому же, и я вместе со страной переболел идеологической маниакальностью – сам излечился. Этот уникальный и вместе с тем типичный для СССР опыт присутствует в моих книгах. Философские смыслы позволили просветить реальность и обнаружить те её слои, которые исподволь правили всем на поверхности. Трагедию своего Отечества остро переживал, как свою личную, и меня давно мучил вопрос: почему и за что? Для ответов необходимо было углубиться в историю. Поэтому я драматично пережил открытие, что именно интеллигенция, к которой я с детства пробивался из социальных низов, более всего виновна в Российской катастрофе ХХ века. Это описано в работах «Орден русской интеллигенции», «Пятая колонна империи» и других. С конца семидесятых складывается историософская концепция России, в формировании которой помогали русские мыслители и философы – от славянофилов и Ф. М. Достоевского до Сергия Булгакова и Г. П. Федотова. Много дал Н. А. Бердяев – это любимый философ, но в темах России и коммунизма с ним приходится много спорить.

Большое влияние оказало «Красное колесо» А. И. Солженицына. Многие исторические выводы Солженицына я воспринимал как свои – настолько они созвучны моим исканиям. Но чем дальше я погружался в глубь веков, тем больше возникало вопросов. Как-то Солженицын сказал, что если бы не было в России церковного Раскола XVII века, то не было бы и большевистской революции. Поиски исторических истоков трагедии XX века увели меня дальше в историю: многое в русской душе определилось на рубеже XV–XVI веков – в спорах стяжателей (последователей преп. Нила Сорского) и иосифлян (последователей преп. Иосифа Волоцкого), и их трагических последствий.