Виктор В. Аксючиц Опыт самоосознания

Ляля о Майе

«Майя и Виктор» – так я назвал бы раздел из новой книги Ляли Андреевой, ныне замечательно талантливого писателя. Удивительная магия художественного слова: с одной стороны, ничем не отличается от действительности, с другой же – захватывает.

Майя была психологом и общалась в основном с теми, кто нуждался в её помощи. В лице молодого студента философского факультета Виктора она нашла друга. Он не нуждался в её помощи, но нуждался в её восхищении, в напутствии, в любовании. Майе нравилось видеть его цветение, его жажду жизни, талантливость. Он вселял в неё оптимизм, поддерживал в ней ощущение большого смысла. Чем только не готовы пожертвовать за это женщины. Молодостью, детьми, собственным талантом, счастьем. Рядом с любым поэтом (можно подставить любую профессию или даже неопределенные обещания) находится не только преданная подруга, но и несколько соискательниц.

Виктора она выловила, апробируя обойму тестов на студентах философского факультета МГУ. Студентам интересно, а психологической науке – польза. Тесты показали, что у Виктора «тип мышления гения» и что «в обществе его сильная позиция – неформальный лидер». В то время он был и формальным лидером – парторгом своего курса на философском факультете. Он планировал изменить социалистический строй изнутри.

По убеждению Майи, лидер нуждался в некотором перевоспитании и корректировке жизненных целей, и Майя дала ему «Архипелаг ГУЛАГ». Вопрос о человеческом лице коммунизма был решён раз и навсегда. Подопечный изменил свой вектор и стал стремительно и разносторонне развиваться.

Целый год Майя наслаждалась своим сокровищем, планируя его будущее. Но однажды Виктор привёл в крохотную квартирку на одиннадцатом этаже невообразимого дома «гостиничного типа» девицу. Девице было восемнадцать лет, образование у неё было аж десять классов обычной московской школы. Она была близорука, косолапа, в белых гольфах и с сигаретой в руке. Нервно куря, девица вела себя застенчиво до бравады. Ещё бы – ведь она шла к самой умной и проницательной Кассандре в Москве. К той, кто при помощи тестов и редкой интуиции прозревает прошлое и будущее. А вы бы не испугались? Тем более что коротенькое прошлое у девицы было запутанным, а будущее – туманным.

Конечно, Майя знала, что будущий лидер проявляет повышенный интерес к девицам. На этот случай у неё было много утешительных терминов – гормоны – либидо – фертильность. Но не такую девицу Майечка желала видеть на постоянном месте около своего красавца. Она так огорчилась, что даже нарушила свои психотерапевтические принципы и позвонила потом Виктору: «Зачем тебе эта истеричка?»

В университете было два факультета первоклассных невест – филологический и искусствоведческий. Вообще, было полно образованных, вменяемых и обеспеченных девиц со всей страны. Выбор Виктора выглядел случайным, нелогичным в плане его победоносной судьбы. Конечно, лучше было бы для Майи, если бы она сама нашла единственную и правильную. Так она чувствовала бы меньше ревности. Да, ревность – чувство иррациональное. Несмотря на двадцатичетырехлетнюю разницу в возрасте и другие непреодолимые преграды, между ней и учеником были особые отношения, и ни одно слово русского языка их не назовёт точно.

Между тем неподходящая девица не исчезала. Мало того, через короткое время Виктор на ней женился. Но Майя была великим человеком и поступила как великий человек. Она решила поверить Виктору и полюбить его жену. Больше никаких тестов она ей не предлагала и оценок не давала. Ценила каждое появление пары и щедро, как всегда, учила. Давала книги. И не только самиздат.

Майю утешило то, что семейная жизнь не стала обычным пленом для молодого философа. Его мысли находили отклик. Его планы – поддержку. Жена стала слушателем, союзником, редактором. Диссидентски настроенная тёща тоже поддержала, когда нависла угроза посадки: «Борись, я детей не брошу». Конечно, Майю огорчало, что блестящая официальная карьера не состоялась, но кто в конце концов давал «Архипелаг»?

Подряд появилось на свет двое детей. Майя была бездетна и жила в царстве разума. Поэтому бессловесные дети вызывали у неё оторопь. Она нелепо, на вытянутых руках держала мальчика над письменным столом, пока молодая мать бегала на кухню за пелёнкой и кашей. Гордость новенького отца была ей не очень понятна. Майечкины представления о детях и советы, которые она давала, были фантастическими. Когда подросшие дети начали драться, как две обезьяны, Майечка настаивала на том, что на них нужно действовать только убеждением, взывать, так сказать, к их разуму. Да, но сначала пришлось бы их разнять, и связать, что ли…

Появившиеся у малышей проблески рассудка позволили Майе наладить с ними хоть какую-то связь. Это было нелегко. Они не были еврейскими вундеркиндами и не были подростками, нуждающимися в психологической помощи, к каким она привыкла. Это были здоровые, шумные дети, предпочитающие улицу всякому виду теоретического знания. Словом, они были очень далеки от Майечкиных понятий о детях. Но она не была бы собой, если бы не увеличила для них ковчег своей души и не приняла их на борт. Она полюбила их, каждого в отдельности. Полюбила, любя их отца, полюбила по убеждению, приложив усилия, но настоящей любовью. Как это возможно? Для неё – возможно.

Может сложиться впечатление, что Майя заполняла этими отношениями какую-то пустоту. Нет, она была всегда наполнена… Майя не была одинока, вернее, не бывала никогда одна. У неё в единственной комнате, как в кризисном стационаре, жили люди, пережившие разные драмы. Сама она спала на кухне в продавленном кресле-кровати. Денег она ни с кого не брала, за дорогой подарок поссорилась с друзьями. Сама же дарила самое драгоценное и любимое. На работе Майя числилась лаборанткой, хотя другим написала несколько диссертаций.

Майя получила причудливое, но крепко склеенное мировоззрение. Дочь могущественного заместителя министра воспитывалась гувернантками и читала романы и стихи, те же самые, что и гимназистки предыдущих поколений – например, её мать. Христианский аскетизм она впитала от папы-коммуниста, не бывшего ни христианином, ни аскетом. Веру в улучшение рода человеческого путём просвещения она впитала из русского воздуха, пропитанного флюидами энциклопедистов. Веру в человеческую свободу как в святыню дал ей страшный опыт детства и опыт её поколения. Безусловная решимость служить другому до последнего вздоха – её собственный выбор. И она служила буквально до последнего вздоха – утешала старуху на соседней каталке в больничном коридоре. Убеждение, что любовь – не только чувство, но и долг человека, созидало её, склеило такие разнородные части её души в нерасторжимое целое.

Как ухватить её внутренний нерв, как обозначить её главное, её глубинное побуждение? Пожалуй, прежде всего Майя была борец с отчаянием и безысходностью, которых было слишком много в её жизни. Виктор, наверное, появился тогда, когда силы её были на исходе. Он был для неё подарком, источником сил и жизни.

Виктор не порадовал Майю ровной научной карьерой. Траектория его жизни скорее напоминала путь шаровой молнии. Ну что же, она сама открыла ему глаза на происходящее в стране… Да и вся её жизнь показала, что она ценила не официальную карьеру, а внутренний рост.

Не природа создала Майю такой, какой она стала, она сама, её молодые друзья и не могли знать, какой она была от природы – может быть, у неё был мягкий характер и доверчивое сердце, крушения не оставили и атома от неё прежней. Но гуманистических убеждений, даже аксиом бедствия не вышибли из её головы, наоборот, они засели в ней ещё крепче. Поступая по убеждению, она разворачивала и душу.

Я прочла однажды, что любовь библейская отличается от всех, скажем, шести видов любви в греческом понимании своим деятельным характером, активным принятием… «Исаак ввёл Ревекку в шатер Сарры, своей матери, и Ревекка стала его женой. Он полюбил её. Так Исаак нашёл утешение после смерти матери». Это совсем другое «полюбил», чем то, к которому мы привыкли. Это не «солнечный удар», это труд принятия. Принял одну и утешился в потере другой. Как плотно эти библейские люди прижаты друг к другу. Как плодовиты и как плодотворны были они.

Майина любовь была библейской любовью – деятельной, устремлённой в будущее. Тот, кто однажды входил в чертог её благородного сердца, навсегда там оставался. Можно было пропасть на год, потом появиться ночью и встретить её карие глаза, полные безраздельного внимания. Когда она говорила с тобой, для неё существовал только ты.

Виктора же она приняла в свою душу безо всяких усилий, как подарок. Но хранить ему верность на всех поворотах его судьбы – тут потребовался весь её человеческий гений. Он же влил в неё силы, укрепил в ней смысл и остался для неё по большому счёту единственным.

Ляля о нас

После трудной сессии я попала в больницу «на сохранение» за месяц до родов. В больнице всё было нельзя. Нельзя вязать, нельзя надевать шерстяные носки (в шерсти полно микробов). Нельзя читать книги (их трогали заразные). Нельзя встречаться с родными (на них – сплошная инфекция!). Нельзя разговаривать с соседками (они вам такого понарасскажут, кровотечение начнётся). Можно было есть и лежать. Еды давали много, да ещё контрабандные передачи через окно. Со всех окон четвёртого этажа свисали бинты для поднятия сеток с едой. Очередь за компотом была единственным развлечением в этом пузатом царстве: «Пропустите меня, я беременная!» Можно было позвонить по телефону из автомата на лестничной клетке. В очереди было что послушать. «Птиц, ты ел? А что ел? Птиц, ты сосиски ел? Птиц, ты по мне скучаешь? Ты что, не один? А кто это там у тебя разговаривает?»

Я мечтала, как у меня родится мальчик, крупный, сильный, как уверяли акушерки. Я мечтала, как муж будет его любить, как он будет играть в солдатики на ковре, а я буду читать книжечку, сидя в кресле-качалке. Братьев у меня не было, и сведения о мальчиках я почерпнула из книжки «Приключения маленького лорда Фаунтлероя».

Меня навещали, я высовывалась в окно, завернувшись в одеяло, и смотрела вниз близорукими глазами. И вот, ко мне пришла бабушка. Она привязала к марлевой ленте пакетик с едой и письмецом, потом долго смотрела на меня молча, потом махнула мне варежкой и пошла. Она обогнула больничный корпус, и я побежала к другому окну, чтобы подольше видеть её. Окно не открывалось, и я, прижав лоб к стеклу, смотрела, как она медленно идёт к остановке.

Вдруг я пронзительно ощутила, что она умрёт. Может быть, умрёт скоро, не дождавшись моего ребёнка. Я была очень молодой, очень счастливой эгоисткой. Я верила, что все, кто мне необходим, всегда будут со мной. Бабушка была мне необходима. Любящая, мудрая, единственная. Я плакала неделю, никому не признаваясь, почему.

Соседки решили, что у меня проблемы с мужем. У них у всех были проблемы с мужьями. Ещё бы! Некоторые четвёртый раз лежали неподвижно на сохранении по шесть месяцев с подвешенными ногами, и всё равно рождали мёртвых детей.

Нет, у меня не было проблем с мужем. С моим мужем – красивым, как изваянный Давид, тёплым, как печка, пахнущим, как сноп пшеницы. С моим мужем, который утром, не успев открыть глаза, говорил: «У меня идея!». С моим мужем, нежным, влюблённым, честолюбивым. С весёлым молодым отцом в недалёком будущем.

Он приходил очень часто. Мы перекрикивались, махая друг другу руками. Он нетерпеливо жестикулировал, спрашивая: «Ну, когда, когда?» Он вообще был нетерпелив и желал управлять всеми процессами. А роды – дело стихийное. Однажды, через несколько дней после бабушки, он пришёл не один. С ним была наша общая подруга с незнакомой девушкой. Я плохо разглядела её с четвёртого этажа. Вдруг я почувствовала, как меня кто-то явственно толкнул в спину. Я повернула голову. Никого не было. Мне стало тошно, плохо…

Весенним днём, за три года до этого происшествия, мы со школьной подругой стояли в фойе кинотеатра. К нам подходили два молодых человека, которых я не знала. Увидев своего будущего мужа, я ощутила явственный толчок в спину. За моей спиной было огромное глухое окно.

Кроме этих двух толчков, радостного и болезненного, я за всю жизнь ничего подобного не переживала. Это было физическое ощущение, к тому же, абсолютно внезапное.

Нет, в этот раз я ничего не подумала, не успела подумать. Я купалась в счастье, в доверии, в веселии. Наша жизнь переливалась через край. К нам тянулись лучшие на свете друзья. У нас были огромные планы. Нас учили самые умные люди в стране.

Этот месяц и этот день и разделили мою жизнь на две неравные части. Здание, хоть и дало трещину, но разрушилось не сразу.

Вместо крупного, подвижного мальчика, которого мне пророчили акушерки, я родила малюсенькую девочку.

Бабушка умерла через полтора года, дождавшись ещё и мальчика.

Мой муж Виктор готовился стать человеком большой судьбы. И стал им. Но в то время, когда произошло то микроскопическое событие, о котором я собираюсь рассказать, в его подчинении были только две единицы – я и моя младшая сестра Катя. Нами-то он и командовал.

Дело было в самом болотистом году застоя – даже воздух казался густым и неподвижным. По этой эпохе скучают сейчас те, кто в это время не жил или был слишком мал. А мы-то жили. Люди путают советские фильмы, прошедшие сто цензурных сетей, и жизнь. Застойность, конечно, выражалась не только в том, что «всё пропало», но всё пропало. То есть необходимые «товары народного потребления». (У всякой эпохи – своя административная поэзия.)

Символом эпохи был отец семейства с двумя полными сетками в руках и гирляндой из рулонов туалетной бумаги на шее. Его провожали только одобрительные взгляды. Добытчик! Это было ключевое слово эпохи.

Покупка была последним звеном в длинной цепочке добычи. Методы, конечно, не первобытные (исключая натуральный обмен), а азарт вполне первобытный. Здесь как раз какой-нибудь фильм типа «Прохиндиады» очень даже правдив.

Билеты в знаменитые театры ходили в качестве валюты наряду с чешскими унитазами и румынскими «стенками». Востребованная маникюрша высиживала целого «Князя Игоря» в Большом не потому, что уж очень любила оперу, а потому что была звеном в цепочке взаимных услуг.