Полная версия:
Виктор В. Аксючиц Опыт самоосознания
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Торговля тряпками происходила в основном в конторах. В одном милом фельетоне замученный мужчина стоит на шухере у кабинета начальницы, где как раз идёт оживлённая примерка. В дверь рвется командировочный, который опаздывает на самолет. Ему нужна от начальницы печать. Наконец сослуживец сдаётся, и, не оборачиваясь к двери, показывает назад пальцем: «Вон та, в красных трусах!»
Доставание было единственным спортом для многих граждан. Профессиональные «доставанцы» потеряли смысл жизни после перестройки: пойди и купи – скучно! Осторожные мужчины изнывали в своих конторах – от звонка до звонка, и от института-до пенсии. Нужно было как-то коротать вечность. Один мой дальний приятель говорил, что они в конторе развлекали себя, кидая шапки на рогатую вешалку на меткость, подсчитывали очки и рассчитывались деньгами, выданными им на обед. На обед взрослому работавшему мужчине выдавался, как правило, рубль.
Те, кто не хотел жить всю жизнь спелёнутым, с мятым жёлтеньким рубликом в кулаке, нарушали закон и рисковали. Подпольные предприниматели пировали в ресторанах и гоняли на жигулях последней модели, но периодически попадали в тюрьму, где сливались с криминалом до полной неразличимости.
Активные же, но честные люди любую инициативу – хоть в кино, хоть на производстве – должны были «проталкивать и пробивать», оплачивая инфарктами и самоубийствами. Пьянство было повальным.
Мы не участвовали в этой гонке. Не стояли ночами у магазина в надежде, что что-нибудь «выкинут», то есть начнут продавать. Не писали номеров на руках. Не имели «нужных» знакомых. Мебель мы купили старинную за копейки, одежду шили и вязали. Мы предпочитали «благородную» бедность. У нас были другие интересы и, как говорили тогда, устремления.
Но были две проблемы, которые не решались кустарным способом – это обувь и бельё… Отечественное бельё – это кладбище семейного счастья – уж кто только над ним не смеялся! Голубые штаны с начёсом до колен, с толстой резинкой внизу. Бабушки мне говорили, что ходить в обтягивающих фигуру трусах неприлично и вредно для женского организма. Показываться мужу в панталонах с начёсом – вот что вредно для женского организма.
Взрослые женщины, жившие в столице и не желавшие носить лифчик в весёленький цветочек, пошитый на коровье вымя, заказывали бюстгальтеры и корсеты в единственном корсетном ателье Москвы на Пятницкой или у частниц. Корсеты напоминали средневековые латы из плотного шелка. Конструкция размером с закрытый купальник, на тридцати пуговицах с длинными петлями по спине и четырьмя свисающими резинками для чулок называлась «грация». Но мне было двадцать лет, я была полна собственной грации. И мне не нужен был подобный скафандр. Мне нужен был хорошенький бюстгальтер. Без бельевых пуговиц. Без розовых цветочков. Моего размера, а не «берите, что дают».
И вот однажды мне повезло. Дело было так. Мой молодой, но предприимчивый муж, зная, что на стипендию нам не выжить, нашел подработку в аэропорту «Внуково». Под руководством старшего товарища-профессионала он обрабатывал там архив. Наконец, он поехал получать гонорар, я увязалась за ним, не в силах расстаться на несколько часов. (Даже когда он мылся, я стояла под дверью ванной и ныла: ну что можно там делать целые двадцать минут!)
И вот мы идём лёгкой походкой богачей, и мечтаем – как я теперь понимаю – о разном. А тут – магазин. Зайдём? – Зайдём.
В магазине для пилотов, стюардесс, и других работников аэропорта, косвенно соприкасавшихся с буржуазным изобилием, были товары «повышенного качества». (Опять административная поэзия: то есть у нас нет плохих товаров, все они высокого качества, но всегда есть куда стремиться: и вот некоторые товары – качества более высокого, чем высокое. Одним словом, все животные равны, но некоторые из них – равнее.)
И вот в магазине, куда мы зашли, было «всё». Уж не помню, что ещё, что там «выкинули» из закромов, но на ближнем прилавке ворохом лежало женское бельё. Но не то, в котором стыдно показаться даже врачу – нет, белое, бежевое, кремовое, в кружевах. На еле заметных крючочках!
Я подняла на мужа умоляющие глаза. Он сказал: «Конечно», и я встала в очередь. Для молодёжи объясню, что система торговли была такова: человек становился в очередь и выбирал товар. Продавец (продавщица) писал на бумажке цену и откладывал товар. Покупатель выстаивал с этой бумажкой другую очередь – в кассу. Потом проталкивался к прилавку и тянул свой чек через головы людей из первой очереди и таких же, как он, получателей. Но продавщица была одна. Почему было не поставить ещё одну, которая бы только выдавала товар – это тайна советской торговли. Профессия была доходной, но опасной, и «текучесть кадров» была высокой. Везде висели объявления «Требуется продавец».
Одним словом, совершенно издёрганная продавщица одним выбирала, а другим выдавала товар по чекам. Была путаница, крики, толкотня, жульничество среди покупателей. Одним словом, битва у прилавка.
Я была ещё в начале первой очереди, прикидывая, что взять. Мне хотелось и то, и это… Виктор мрачно стоял у входа. Тогда было немыслимо появление мужчины в женском отделе. Подразумевалось, что для мужчины такого предмета, как женское бельё, не существует. Голова, потом – душа и сразу – туфли. Специфическое советское целомудрие, никак не проистекающее из материализма и марксизма-ленинизма – предмет особых исследований. Одним словом – нельзя, и всё. (Знаю одно исключение – в Гомеле, в магазине для новобрачных, предметы женского белья были развешаны прямо в витрине, причём на вешалке из оленьих рогов. Рога – не намёк молодожёнам, а символ буржуазного благополучия.)
Виктор был из Прибалтики, где всё было немного по-другому. Он терпеть не мог ждать, особенно в очередях, где наши люди проводили полжизни. К тому же, он ненавидел хаос, произведённый не им самим.
Итак, он вступил в зал, где он был выше всех. Он поморщился, потому что галдеж стоял, как в курятнике, и спросил: «Ты за кем?» Я показала на спину тёти, стоявшей впереди меня в густой толпе.
– «Так, женщина, а вы за кем? Тогда становитесь вот сюда», – и он передвинул женщину за плечи, как шахматную фигуру… Через пять минут он образовал три стройных потока: к прилавку справа – к кассе – к прилавку слева. Его слушались все – и женщины в очереди, и продавщицы. Я вышла подышать и через окно видела красивую голову и указующую длань мужа, возвышающуюся над завитыми головками. Я смеялась, присев между входными дверями. Мне было очень смешно – никто не роптал, никто не спрашивал: «А вы что тут, собственно, делаете, молодой человек?»
Властным жестом вернув меня к прилавку, где он «держал» мою очередь, Виктор спросил: «Тебе какой? Этот? Бери три. А Катьке взяла? А Ольге взяла?» Он не побрезговал даже интересами моей подруги.
Наконец мы выплыли из магазина. У мужа в руке был большой свёрток в коричневой обёрточной бумаге, перевязанный лохматой бечёвкой, – упаковка, одинаковая по всей стране. Свой юмор я проглотила, а то мне досталось бы, как Мелхоле, жене Давидовой. Через огромные окна я видела, что тётки соблюдают установленный твёрдой рукой порядок.
Помахивая свёртком, Виктор кораблём плыл в другую эпоху, больше подходящую ему по масштабу и темпераменту. Я плелась сзади.
О родной для меня книге
Ляля Андреева тоже закончила философский факультет МГУ. Со временем проявились многие её таланты: преподавала в вузах, читала лекции на семинарах при храмах, особенно расцвёл её писательский дар. Вместе с сестрой Катей они издали замечательную книгу воспоминаний детства, а получилось о том времени. Я написал отзыв о ней.
Эта замечательная книга читается взапой по-всякому. Сначала хочется полистать и отведать московских разностей (а книга прежде всего о своеобычном быте Москвы и совершенно разнообразных понаехавших отовсюду москвичах). Насмеявшись и погрустив вслед за персонажами, непременно тянет пережить повествование от начала до конца. Очередная «Московская сага», объединяющая некоторую эпичность повествования с семейными бытописаниями, оригинальна человеческой и творческой оригинальностью авторов – двух сестёр – совершенно московских барышень. За рассеянным взором юных свидетелей уходящих и приходящих эпох – вдумчивая наблюдательность, удивительная памятливость, внимательная к характерным мелочам. Конечно, только повзрослев, они сумели вполне осознать величие и трагикомизм взрастившего их бытования. Удивительно тонкие психологические портреты бабушек и дедушек опрокидывают читателя в ретроспективное – в давно ушедшую и забываемую эпоху. В то безмерно трагическое время каждая деталь одежды, каждый поступок и слово отражали «самостоянье человека» (А. С. Пушкин) в борьбе за самосохранение и существование. Сопереживающее перо авторов и передаёт нам ту атмосферу и те характеры:
Когда мы были маленькими, бабушки делились на две категории: « простые» и « дамочки». « Простые» бабушки ходили в халатах или сарафанах, летом на голове платок в цветочек, а зимой – два платка: белый, до бровей – снизу; сверху – серый шерстяной… Старушки « из бывших», « дамочки» носили шляпки с остатками стекляруса, птицами, вишенками и перышками… Некоторые дамы в таких нарядах были не лишены этакого « шапоклякского» шарма, но другие выглядели так жалко, что слезы накипали… Наши « дамы» поражали смесью призрачности и внутреннего упрямства: « Неужели я буду так унижаться, чтобы гоняться за модой?!»
Вопреки гнусности и смертельной протраве той жизни, все в том роду сумели (каждый по-своему) сохранить удивительное достоинство. В этом и дореволюционная закваска, или выплавка характеров огненной магмой, неуничтожимая природная доброта и порядочность, или взаимовоспитание близких жизненным примером. Психологическое описание характеров выводит на глубокое осмысление мировоззренческих вопросов нравственности, религии, наделяя произведение определённой философичностью (одна из сестёр закончила философский факультет МГУ) – персонажи во времени, время в персонажах. В этом смысле характерен портрет бабы Кати:
Когда я спросила бабушку, почему она не верит в Бога, она ответила: « У нас в гимназии был такой смешной батюшка». Вероятно, батюшка проигрывал на фоне вдохновенных преподавателей естественной истории. Но тем не менее именно от бабушки Кати я первый раз услышала слово « грех». « Не играй с хлебом (я катала хлебные шарики) – это грех». Было понятно, что грех – не просто плохой поступок. Это действие, выходящее за рамки человеческого мира, разрушающее что-то в мироздании. « Никогда не отговаривайся болезнью близких, а особенно детей. Помни: каждое сказанное слово не повисает в воздухе, а падает на чью-то головку». « Не становись между мужем и женой». Библейскую истину, что все тайное становится явным, мы тоже узнали от бабушки: « Сколько веревочка ни вейся, а все кончик найдется», – часто приговаривала она. Бабушка отличалась немногословием и никогда не врала… Один из ее важнейших принципов: « Готовься к худшему» – не выражал пессимизма. Наоборот, в этом была готовность бороться за жизнь, не теряться перед лицом опасности. Оборотной стороной этой позиции была способность ценить, принимать жизнь, радоваться любому ее дару… Прибегая с завода на сорокаминутный обеденный перерыв, она торопливо ела, держа перед собой книгу. Жизнь духа она никогда не ставила на второе место после « насущных потребностей», потому что именно это и было для нее самой насущной потребностью… Безусловно, в ее труде был невысказанный религиозный смысл: « работая – работаешь Богу». Так трудятся в монастырях: неторопливо и не покладая рук. Она не терпела халтуры. Образно говоря, с изнанки все должно быть так же, как с лица… Если мы пытались оправдаться тем, что другие поступают так же или еще хуже, бабушка сердилась: « Чужими грехами не спасешься».
Я обрываю цитату при сильном желании продолжить, – как в подлинной литературе, захватывает и содержание, и форма. У всех близких баба Катя вызывала то отношение, которое высказала её дочь Аля: «Какая ты хорошая!» – сказала как-то мама, обращаясь к бабушке. «Потому что много лет прожила с твоим отцом!» А отцом Али, то есть мужем бабы Кати, был «анекдотически добрый, увлекающийся, авантюрный Исаак Владимирович». О нём – отдельная глава, от которой не оторваться, впрочем, как и от всех других.
Удивительно, в огромном роду наши барышни-писательницы обнаружили только одного отрицательного персонажа. Но зато это был изощрённый злодей – его сын, защищая мать с топором в руках, выгнал его из дома… Дед был из «бывших» – поэт-философ-дилетант, непризнанный гений… Гнилость этого характера, может быть, отражала загнивание культурных слоёв начала ХХ века, в экстазе декаданса не только проглядевших революционную катастрофу, но и накликавших её…
Перечитываю с наслаждением – теперь уже удивительно красиво изданную книгу, с тёплыми фотографиями, изысканно подобранными иллюстрациями, большинство из которых отца сестёр – талантливого живописателя старой Москвы Николая Васильевича Андреева. На презентации издатель говорил, что всё двигалось очень трудно, а результат оказался грациозным. Конечно, захватывает высокая литература, которая в очередной раз поражает: какие образы! Такая вязь улиц и времен! – а – свидетельствую – ничем не отличается от действительности. Сестры-писательницы для меня – родные, у меня с Лялей Андреевой общие дети и внуки, я долго прожил с некоторыми персонажами книги… Уверен – внуки тоже будут читать с наслаждением. И не только наши…
Радости обретения и боли самосознания
К третьему курсу философского факультета МГУ я (недавний моряк торгового и рыболовецкого флота и матрос-офицер Балтийского военно-морского флота) полностью переосмыслил свою жизненную позицию, в результате чего решил продолжать учёбу на отделении философии, а не научного коммунизма. Изучая философию, скоро проделал путь, традиционный для русской интеллигенции: от марксизма – к идеализму и к Православию. Раскрываясь литературе, музыке, живописи, открыл для себя и природу Подмосковья, будто узнал свою прародину.
В начале творческого самоопределения большую роль сыграл мой философский учитель, историк по образованию и философ по призванию – Всеволод Катагощин, а также кружок одарённых и светлых молодых людей, который группировался вокруг него по линии Калуга —Обнинск – Москва. К Всеволоду в его квартирку в деревянном бараке приезжал часто, иногда тащил с собой кого-нибудь из близких. Если Всеволод был на дежурстве в кочегарке, то ключ висел в открытой форточке, мы забирались в дом и наслаждались большой, как нам казалось, библиотекой. Неожиданно мог приехать кто-либо из этой компании талантливых поэтов, историков, литераторов; полуночничали за философскими беседами, поэты читали свои стихи, литераторы – свои опусы. Передо мной явились люди и отношения, которые я намечтал себе на многочасовых строевых занятиях в ВМФ. Дима Марков одаривал своей любовью и знанием творчества Волошина (заполночные посиделки с множеством слайдов Коктебеля, фотографий окружения Волошина под аккомпанемент его стихов), который тогда, конечно же, был под запретом и за перепечатку которого Дима позже получил три года лагерей. Вячеслав Резников читал свою чудесную книгу о Пушкине, а через много лет стал известным в Москве священником. Там я познакомился с Глебом Анищенко. Его чтение своих стихов было гипнотическим: вышагивал взад-вперёд по комнате невысокого роста, высокий по стати, ссутулившийся в плечах, одну руку – под мышкой, другой держал курительную трубку, качаясь в такт, сверхчётким языком с красивыми рифмами и большими смыслами… – завораживающее действо. Надо сказать, что позже я ценил его мощную публицистику больше, чем его стихи; он же нахваливал мои опусы о литературе, и не признавал основных моих трудов – богословия и философии (что богословствовать, если в Библии всё написано). Талантливейшие стихи его я смог по достоинству оценить много позже, но сам Глеб сразу же заворожил своим не нынешним обликом и характером – благородным, храбрым, щедрым и взыскательным. Постепенно я узнал в Глебе верного друга и соратника в главных наших делах. В общем, это были мои университеты духовного и творческого самостоянья.
Многие годы спустя погибла верная и храбрая, талантливая и бескомпромиссная Олеся Запальская – общая любимица, душа нашей компании; в её квартире в Обнинске проходили многие посиделки. Глеб Анищенко в статье об Олесе в ноябре 2008 года описал некоторые драматические эпизоды нашей борьбы.
Во второй половине 70-х годов в Калуге сложился неформальный кружок людей, обсуждавших философские, религиозные, исторические, культурные и политические проблемы, запрещённую тогда литературу – « самиздат», читавших друг другу свои собственные писания. Входили туда писатели, поэты, философы, богословы, историки (многие ещё были тогда студентами) из Москвы, Калуги, Обнинска, Екатеринбурга. « Мозгом» этого кружка был калужанин философ Всеволод Всеволодович Катагощин; « сердцем» же компании была Олеся Запальская. « Ведь ты была – животворенье всего, что около тебя», – напишет после её смерти московский поэт Евгений Поляков.
Ни политикой в прямом смысле этого слова, ни диссидентством – правозащитным движением – эти люди вовсе не занимались. Целью их было осмысление жизни, окружающей действительности, творчества. По-иному на это смотрело КГБ. Калужские блюстители госбезопасности решили раскрыть крупный антисоветский заговор, во главе которого стоял морской офицер (один из членов кружка – Дмитрий Марков – действительно когда-то служил на флоте). В 1982 году был арестован и осуждён на два года за распространение антисоветской литературы Анатолий Верховский. По его делу начались повальные обыски. У Олеси обыск длился три дня. Было изъято четыре мешка « запрещённой» литературы – 277 предметов и 20 пакетов с разного рода материалами (курьёз состоял в том, что никто из обычных граждан СССР не знал, какие именно книги являлись запрещёнными, узнавали об этом лишь на суде).
Только старания блюстителей закона оказались совершенно бесполезными. Все горы изъятых книг и рукописей не имели ровным счётом никакого значения в смысле юридическом. Дело в том, что политические статьи УК РСФСР № 50 и 191-1 предусматривали наказание лишь за распространение антисоветской литературы, но отнюдь не за её хранение. (Вот, например, Дмитрий Марков надписал на ксерокопии « Собачьего сердца» Булгакова: « Олесе в день рождения» и подписался. Это, да ещё две подобные книги, стоило ему трёх лет лагерей.) У Олеси же был блокнотик, в который она записывала для памяти, кому и какие книги давала. Это было самое страшное: безусловный судебный приговор самой Олесе и жуткие неприятности десяткам других людей. Но Господь помог, причём непосредственно. На второй день обыска из Москвы приехал один из друзей Олеси (это был Глеб Анищенко – В. А.). Его долго не хотели пускать в квартиру, но согласились при условии личного обыска. Тогда тот потребовал составления протокола. Несколько ошарашенный следователь стал созывать всех понятых и сотрудников. В том числе и из комнаты, где находилась огромная гора изъятых книг и сама хозяйка квартиры. Минуты на полторы Олеся осталась одна. Но найти маленький блокнотик в огромной куче было практически невозможно. Олеся перекрестилась на икону Богоматери, наобум сунула руку в кучу и вытащила блокнот. Тут же вернулись понятые. Но было поздно – спрятать книжечку на себе и потом сжечь (когда отвезли ночевать на квартиру матери) было делом пусть очень сложной, но техники. И сама Олеся, и десятки людей были спасены, труд гэбистов оказался сизифовым.
Потом потянулись бесконечные допросы в Обнинске и Калуге, на которых Олеся даже опытных следователей поражала мужеством и хладнокровием: она не пошла ни на один компромисс, не назвала ни одного имени или факта. Но вдруг дело неожиданно приостановили и даже вернули изъятые книги (правда, несколько наиболее ценных изданий защитники госбезопасности всё-таки спёрли). Позже один из работников органов рассказывал мне, что дело о « калужском заговоре» якобы попало на стол к самому Андропову, и тот повелел прекратить его за явной нелепостью. Однако Анатолий Верховский из Екатеринбурга, Дмитрий Марков из Калуги, Елена Фролова из Обнинска, Михаил Середа из Москвы всё-таки пошли под суд и получили разные виды наказания.
Огромные органы безопасности огромной страны занимались тем, что выслеживали и гоняли совершенно безопасных талантливых молодых людей, в результате профукали страну…
Многие из моего близкого круга прошли православную пропедевтику у о. Дмитрия Дудко. О значении его бесед в церковном домике после службы как-то встретил описание незнакомого учёного:
Духовная атмосфера таких кружков обладала огромной притягательной силой. Субкультура кружка, более близкая своим механизмом к неформальным движениям, чем к диссидентской среде, привлекала неортодоксальную интеллигенцию своей атмосферой. В. Аксючиц рассказывает о кружке Дудко: « Много–много людей в маленьких помещениях по многу часов вели беседы, обсуждения, дискуссии, в очень доброжелательной обстановке, с молитвой. Сначала служба, потом застолье, считали: сегодня у нас семь столов. То есть семь смен столов, прежде чем все отобедают. Всех кормили. Потом за этим же столом собирались. Набивалось полное помещение и велись бесконечные дискуссии, беседы. Либо кто-то что-то читал, либо специальная тема обсуждалась».
Большое значение имели для меня встречи с Петром Старчиком. Удивительно бесстрашный и вместе с тем талантливый и тонкий человек. Отсидел несколько лет в Казанской психбольнице за диссидентство. Пишет музыку на стихи русских поэтов и потрясающе экспрессивно исполняет. В долгие вечера в его квартире на первом этаже (окружённой в подъезде и под окном взводом кагэбешников) мы самозабвенно слушали его циклы Цветаевой, Мандельштама, Клюева, Пастернака, поэтов девятнадцатого века и наших современников. Поэзия в музыкальном звучании раскрывалась необыкновенно глубоко. Вдохновлённый услышанным, я написал статью «Поэтическое богословие Марины Цветаевой», она оказалась моей первой серьёзной публикацией – в парижской журнале «Вестник РХД».
К третьему курсу, я считал себя православным христианином, но меня выбрали секретарём партийной организации курса. Размножал и распространял религиозную литературу, не очень таясь, давал читать «Архипелаг ГУЛАГ», не скрывал свои взгляды. Непонятно, как это мне сошло с рук, – Господь хранил! Несуразное сочетание функционера-диссидента и безнаказанности вызывало недоумение и на курсе. Как-то один из сокурсников высказался в том духе, что нужные люди внимательно наблюдают за мной, а на курсе же половина считает, что я из КГБ, а другая половина – что я из ЦРУ.
Душа утончалась, а официальная жизнь вокруг становилась всё более чуждой. Росла мучительная пропасть между внутренней жизнью и внешней. Из-за такого раздвоения временами я был на грани нервного срыва. Стало болеть сердце. Майя Захаровна со своими друзьями-врачами установила, что это невроз от нервного и психического перенапряжения, прописали курс успокоительных средств, и я привёл себя в порядок. Мучительно искал возможности привести свою жизнь в соответствие с внутренним настроем. Мне становилось тоскливо от бессмысленной учёбы. Я начал искать иной, настоящей мысли, философии.
Письмо Петру Щедровицкому
При поступлении в МГУ руководители философского факультета нам сразу объяснили: вы учитесь на идеологическом факультете. Старшекурсники же эту истину пояснили анекдотом: «Что такое философия – Это когда в тёмной-тёмной комнате ищут чёрную-чёрную кошку. Что такое марксистская философия? – Это когда в тёмной комнате ищут чёрную кошку, заранее зная, что её там нет. Что такое марксистско-ленинская философия? – Это когда в претёмной комнате ищут чёрную кошку, заранее зная, что её там нет, и каждые пять минут кричат: ура, поймали!» Практически вся программа философского факультета МГУ состояла из марксистско-ленинских дисциплин. Почти все кафедры обозначали марксистско-ленинское учение: кафедры диалектического материализма, исторического материализма, научного коммунизма, научного атеизма, марксистско-ленинской этики, марксистско-ленинской эстетики; только кафедры логики и зарубежной философии не могли дотянуть до именования самого верного учения. Мне становилось тоскливо от бессмысленной учёбы. Я начал искать иной, настоящей мысли, философии.
