- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Виктор Безматерний Жена для графа»
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
*Экипаж остановился у парадного крыльца мрачной усадьбы Волковых. Тот же самый дворецкий с бесстрастным лицом открыл дверцу и опустил подножку.*
*— Граф ожидает вас в малой гостиной, сударыня.*
*Его голос был таким же бесцветным, как и его глаза.*
*Я вышла из кареты, чувствуя себя деревянной куклой. Ноги не слушались. Дуняша подхватила меня под локоть.*
*— Осторожнее, барышня... Тут ступенька высокая...
Мы снова шли по тем же длинным, гулким коридорам. Портреты предков Волкова смотрели на меня с молчаливым осуждением.
— Ваши покои готовы, сударыня.
Дворецкий распахнул передо мной двери в огромную комнату.
Это была не спальня новобрачной с букетами роз и кружевами. Это были апартаменты хозяйки дома — величественные и холодные. Огромная кровать под тяжёлым бархатным балдахином казалась мне эшафотом. Мебель была массивной, тёмного дерева. На окнах висели плотные шторы, не пропускающие дневной свет.
— Горячая ванна уже готова.
Дуняша помогла мне снять дорожное платье и облачиться в тонкую батистовую сорочку для сна. Она расчесала мои волосы, пока я сидела перед зеркалом как каменное изваяние.
— Ну вот... Теперь вы как ангелочек...
Я посмотрела на своё отражение. На меня смотрела испуганная девочка с огромными, потемневшими от ужаса глазами.
В дверь тихо постучали.
На пороге стоял камердинер графа.
— Его Сиятельство ожидает вас.
Я встала. Колени дрожали.
Дуняша перекрестила меня.
— Храни вас Господь...
Я вышла вслед за камердинером. Мы прошли по коридору и остановились у массивных дверей спальни графа. Камердинер открыл дверь и объявил:
— Графиня Волкова!
Я вошла в комнату, чувствуя, как пол уходит из-под ног.
Спальня графа была ещё больше моей. Здесь пахло старыми книгами, лекарствами и чем-то сладковатым, приторным, похожим на запах увядших цветов.
Граф уже лежал в постели. Он был в длинной ночной рубахе из тонкого полотна. Седые волосы были аккуратно зачёсаны назад.
Он посмотрел на меня своим ледяным взглядом и похлопал ладонью по одеялу рядом с собой.
— Иди сюда, дитя моё. Не бойся старика.
Я сделала несколько шагов и остановилась у кровати.
— Раздевайся.
Его голос был тихим, но не терпел возражений.
Я замерла. Руки похолодели.
— Я жду.
Трясущимися пальцами я развязала ленты на вороте сорочки. Ткань скользнула вниз по плечам и упала к моим ногам бесформенной белой лужицей. Я стояла перед ним обнажённая, чувствуя себя беззащитной и униженной.
Граф окинул меня оценивающим взглядом коллекционера, осматривающего новую покупку.
— Подойди ближе... Ближе...
Я сделала ещё один шаг и оказалась у самого края кровати.
Он протянул свою сухую, горячую руку и коснулся моей груди. Его пальцы были похожи на когти хищной птицы. Он мял мою плоть без всякой нежности или страсти, словно проверял товар на свежесть.
— Да... Ты хороша... Очень хороша...
Он потянул меня за руку, заставляя сесть на кровать рядом с ним.
Его прикосновения вызывали во мне только отвращение и тошноту. Я закрыла глаза, пытаясь представить на его месте Андрея... Но образ любимого тут же рассыпался осколками при виде этого сморщенного лица рядом с моим.
Граф навалился на меня всем телом. Он был удивительно тяжёлым для своего возраста. От него исходил жар лихорадки и запах старости.
Его губы искали мои, но я отвернула лицо.
Он хрипло рассмеялся мне в шею.
— Гордая... Ничего... Я сломаю твою гордость...
То, что последовало за этим, было не актом любви или даже животной похоти. Это было насилие — холодное, методичное насилие старика над юностью и красотой ради удовлетворения своего эго и права собственности.
Он не был груб в физическом смысле — он был слишком слаб для этого. Но его немощь делала всё ещё более унизительным и страшным. Он пыхтел и сопел надо мной, его руки шарили по моему телу как щупальца спрута, а выцветшие глаза неотрывно смотрели в мои с каким-то садистским удовлетворением, видя мой ужас и отвращение.
Я лежала под ним как мёртвая кукла, кусая губы до крови, чтобы не закричать от омерзения и боли — не столько физической, сколько душевной. Моё тело было здесь, но душа... душа моя кричала где-то далеко-далеко отсюда, взывая к Андрею...
Наконец всё закончилось.
Граф откатился от меня на свою половину кровати и тяжело задышал.
— Ты была непорочна... Это хорошо... Чистота крови важна...
Он говорил сам с собой, совершенно забыв о моём существовании.
Я лежала неподвижно, чувствуя себя осквернённой, грязной. По щекам катились слёзы бессилия и унижения.
Граф позвонил в колокольчик у кровати. Тут же появился камердинер с халатом для графа и стаканом воды с каким-то порошком на подносе.
Граф выпил лекарство и встал с постели, запахивая халат.
— Отдыхай... Завтра ты начнёшь изучать свои обязанности хозяйки дома...
Он вышел из комнаты через другую дверь, даже не взглянув на меня больше.
Я осталась одна в этой огромной кровати, пропахшей его старостью и моим позором.
Вошла Дуняша с кувшином воды для умывания. Увидев моё лицо — белое как мел, с дорожками слёз на щеках — она всё поняла без слов. Она молча помогла мне смыть с себя следы этой ночи и надеть чистую сорочку из плотного хлопка — такую носят монахини или больные для тепла, а не для красоты.
Она уложила меня под одеяло как маленького ребёнка и села рядом на край кровати.
Мы молчали долго-долго.
Наконец я прошептала:
— Он чудовище...
Дуняша лишь крепче сжала мою руку:
— Тише... Всё позади...
Но я знала: это было только начало моего ада в этом доме живых мертвецов.*
Глава 7. Усадьба теней
*Утро ворвалось в мою комнату безжалостным, холодным светом, пробившись сквозь плотные портьеры, которые я не задернула на ночь. Я проснулась резко, словно от толчка, и несколько мгновений лежала, глядя в вышину бархатного балдахина, не понимая, где нахожусь. Память вернулась мгновенно, тяжелой, свинцовой волной накрыв сознание. Я в усадьбе Волковых. Я — графиня Волкова. Я — жена старика.*
*Комната была чужой. Огромная, холодная, с высоким потолком, теряющимся в полумраке. Мебель — массивная, темного дерева, словно вырубленная из цельных кусков дуба. Воздух был спертым, пропитанным запахом пыли, старых книг и чего-то еще... Чего-то сладковатого и приторного, похожего на аромат увядших лилий. Я села на кровати, прижимая к груди одеяло. Тело ныло тупой, ноющей болью — не физической, а какой-то глубинной, душевной мукой, отголоском ночного кошмара. Ночь с графом... Я до сих пор чувствовала на себе его прикосновения — сухие, горячие пальцы, его тяжелое дыхание, выцветший взгляд, лишенный всякого человеческого тепла. Это было не просто насилие. Это было осквернение. Он не просто взял мое тело — он попытался присвоить мою душу, сломать мой дух своим ледяным презрением.*
*Я встала и подошла к окну. Отдернув тяжелую штору, я выглянула наружу. Вид был столь же уныл и мрачен, как и мое настроение. Передо мной раскинулся огромный, запущенный парк. Голые ветви деревьев, скованные зимним инеем (хотя на дворе стоял май), сплетались в причудливые узоры, похожие на трещины на старом стекле. Дорожки были занесены опавшей листвой многолетней давности. Усадьба была окружена этим парком, словно рвом, отделяющим ее от остального мира. Это была идеальная тюрьма — красивая снаружи и безнадежная внутри.*
> *Дверь тихо отворилась, и в комнату проскользнула Дуняша. В руках она держала поднос с завтраком: чашка с дымящимся чаем и одинокий сухарик.*
> *— Проснулись, барышня?* *— ее голос был тихим и сочувствующим.* *— Вот, принесла вам...*
> *Я отвернулась от окна.*
> *— Я не голодна.*
> *Она поставила поднос на столик у камина.*
> *— Надо поесть. Силы вам понадобятся.*
> *Силы? Для чего? Для того чтобы терпеть общество этого монстра? Для того чтобы играть роль покорной жены?*
> *Дуняша подошла ближе и заглянула мне в глаза.*
> *— Вы бледная совсем... Как полотно...*
> *Я лишь пожала плечами. Что толку говорить о бледности? Моя душа умерла еще вчера в той спальне.*
*Внезапно дверь распахнулась без стука. На пороге стоял дворецкий — тот самый человек с бесстрастным лицом, который встречал нас вчера. В руках он держал толстую амбарную книгу в кожаном переплете.*
> *— Его Сиятельство граф Волков велел передать,* *— его голос был сухим и безжизненным, как шорох сухих листьев.* *— С сегодняшнего дня вы приступаете к обязанностям хозяйки дома. Все счета, расходы на содержание усадьбы и жалованье прислуге отныне находятся под вашим контролем.* *Он протянул мне книгу.* *— Здесь записаны все текущие дела за последний квартал. Вам надлежит изучить их и принять дела у экономки.*
*Я взяла книгу. Она была тяжелой и холодной. Я открыла первую страницу. Ряды цифр, имена поставщиков (торговцы зерном, мясом, свечами), списки жалованья для десятков слуг... Это была не книга хозяйственных записей. Это была бухгалтерия целого маленького государства. И я, Елизавета Воронцова, вчерашняя девочка, теперь должна была управлять этим огромным механизмом.*
*Дворецкий поклонился.*
> *— Экономка ожидает вас в малой столовой через полчаса для передачи дел.* *Он развернулся и вышел так же бесшумно, как и вошел, оставив меня одну с этой глыбой ответственности.*
*Дуняша всплеснула руками:*
> *— Ну вот! Хоть какое-то занятие! А то сидели бы тут да плакали...*
*Ее попытка подбодрить меня прозвучала фальшиво. Занятие? Это было не занятие, а очередная цепь. Граф не просто запер меня в этом доме — он надел на меня ярмо хозяйки, чтобы я не сидела без дела и не думала лишнего. Чтобы у меня не было ни минуты свободной для мыслей об Андрее или о побеге.*
*Я тяжело опустилась в кресло у камина и открыла книгу. Цифры плыли перед глазами. «Мука пшеничная — 12 пудов... Свечи восковые — 5 дюжин... Жалованье кучеру Ивану...» Голова шла кругом.*
*Через полчаса я спустилась в малую столовую. Это была небольшая комната с окнами, выходящими в парк. За длинным столом сидела женщина лет пятидесяти, худая как жердь, с туго стянутыми в узел седыми волосами и поджатыми тонкими губами. Это была экономка Аграфена Петровна.
При моем появлении она медленно поднялась и присела в неуклюжем реверансе.
> *— Доброе утро... Графиня,* *— ее голос был скрипучим, как несмазанная дверь.* *— Рада служить...*
*Я кивнула ей и села напротив.
Перед ней лежала точно такая же книга.
— Его Сиятельство распорядился передать вам дела.
Она говорила сухо, по-деловому, но в ее глазах я уловила настороженный огонек. Она оценивала меня. Пыталась понять, что я за птица: сломленная жертва или новая хозяйка.
Следующие два часа превратились для меня в настоящую пытку.
Аграфена Петровна монотонным голосом зачитывала пункты расходов:
— «Жалованье повару Семену — 15 рублей серебром в месяц...»
— «Закупка овощей для кухни у купца Елисеева — 8 рублей...»
— «Замена разбитого стекла в западном крыле — 2 рубля 50 копеек...»
Я кивала, пытаясь запомнить имена слуг (кухарка Марфа, горничная Глаша, конюх Прохор), суммы расходов и порядок закупок.
Экономка рассказывала о распорядке дня в усадьбе:
«Завтрак для Его Сиятельства подается ровно в девять утра в малой столовой... Обед — в два часа пополудни в большой столовой... Ужин — в восемь вечера либо в кабинете графа...»
Я слушала этот сухой перечень правил так, будто мне зачитывали приговор.
«Ваши личные покои убираются горничной Глашей по вторникам и пятницам...»
«Прачечная находится во флигеле за конюшней...»
«Ключница Дарья отвечает за бельевые кладовые...»
Это был мир строгой иерархии и беспрекословного подчинения.
Наконец она дошла до самого главного:
«А это — ключница».
Она достала из кармана связку огромных железных ключей на медном кольце и с громким стуком положила их передо мной на стол.
Звук был оглушительным в тишине столовой.
Я смотрела на эти ключи.
Ключ от винного погреба.
Ключ от кладовой с провизией.
Ключ от бельевой.
Ключ от сундуков с серебром.
Это были ключи от всей усадьбы.
Символы власти хозяйки дома.
И одновременно — символы моей несвободы.
Я стала хранительницей этих стен.
Тюремщицей самой себя.
Я взяла связку холодных ключей. Их тяжесть показалась мне неподъемной.
Передача дел завершилась.
Аграфена Петровна собрала свою книгу и встала.
> «Если возникнут вопросы или распоряжения будут от Его Сиятельства — я всегда к вашим услугам».
>
> Она снова поклонилась и вышла из столовой.
>
> Я осталась одна.
>
> Передо мной лежала раскрытая книга графа.
> Рядом поблескивала связка ключей.
>
> Я посмотрела на свое отражение в темном оконном стекле.
>
> Кто эта женщина?
>
> Бледная тень с испуганными глазами?
>
> Или новая хозяйка «Усадьбы теней»?
>
> Ответа не было.
>
> Была лишь глухая тишина огромного дома да шорох переворачиваемых страниц бухгалтерской книги.*
Глава 8. Странные слуги
*Дни в «Усадьбе теней» слились в одну бесконечную, серую ленту, похожую на пыльную паутину, что свисала с потолков в заброшенных коридорах. Моя жизнь превратилась в череду бессмысленных ритуалов, каждый из которых был призван не столько поддерживать порядок в доме, сколько сломить мою волю и превратить меня в бездушный механизм, винтик в огромном механизме графского хозяйства. Я просыпалась с первыми лучами холодного солнца, которые с трудом пробивались сквозь свинцовые тучи и мутные стекла, завтракала в одиночестве (граф предпочитал принимать пищу у себя в кабинете), а затем спускалась в малую столовую, где меня уже ждала Аграфена Петровна с амбарной книгой. Часы напролет мы проводили за сверкой цифр, проверкой счетов и распределением провизии. Это была бухгалтерия отчаяния, где каждая потраченная копейка была гвоздем, забитым в крышку моего гроба.*
*Я выучила имена всех слуг, их обязанности и даже их привычки. Кухарка Марфа — дородная женщина с вечно красным лицом, которая готовила простые, но сытные блюда и при этом постоянно что-то бормотала себе под нос, словно молилась. Конюх Прохор — молчаливый великан, который при виде меня всегда опускал глаза и норовил поскорее скрыться в конюшне. Горничная Глаша — совсем юная девушка с испуганными глазами олененка, которая убирала мои покои так тихо, что я порой забывала о ее присутствии. И, конечно, дворецкий — безмолвная тень с каменным лицом, который появлялся и исчезал бесшумно, как призрак. Все они были идеально вышколены, безукоризненно вежливы и... пугающе безлики.*
*Но чем дольше я наблюдала за ними, тем больше крепло во мне странное, тревожное чувство. В их поведении сквозило что-то неестественное, почти механическое. Их вежливость была маской, за которой скрывался либо панический страх, либо глухая, вековая ненависть. Они не просто служили графу — они его боялись до дрожи в коленях. И этот страх был заразен. Он пропитывал стены дома, сочился из-под половиц, висел в воздухе тяжелым туманом.*
*Мои подозрения впервые обрели форму одним промозглым утром. Я сидела в малой столовой, пытаясь разобраться в счетах от поставщика свечей, когда дверь тихо скрипнула. На пороге стояла Глаша. В руках она держала стопку свежевыглаженного белья.
— Глаша? Что-то случилось? — спросила я, отрываясь от бумаг.
Девушка вздрогнула, словно ее застали за чем-то предосудительным. Ее глаза метнулись к двери, а затем снова ко мне.
— Н-нет... госпожа... Я... я принесла белье... Как вы велели...
Ее голос дрожал, а руки, державшие стопку простыней, заметно тряслись.
— Хорошо, оставь его на комоде.
Она поспешно исполнила приказание и уже повернулась к выходу, но я остановила ее.
— Глаша... Подожди.
Она замерла, словно окаменев.
— Скажи мне... Тебе здесь... нравится?
Это был глупый вопрос. Что могла ответить крепостная девушка? Но мне отчаянно хотелось услышать живой человеческий голос, а не скрипучий монотонный бубнеж экономки.
Глаша медленно повернулась ко мне. В ее глазах плескался первобытный ужас.
— Нравится?.. — прошептала она так тихо, что я едва расслышала. — О чем вы, госпожа? Мы здесь не для того, чтобы нравилось...
Ее взгляд снова метнулся к двери.
— Простите... Мне надо идти... Госпожа Аграфена Петровна будет гневаться...
И она выскользнула из комнаты так быстро, словно за ней гнались черти.
Я осталась сидеть, глядя ей вслед. Ее страх был неподдельным. Она боялась не меня. Она боялась *чего-то другого*. Или *кого-то*.
В тот же день произошел еще один странный случай. Я решила лично проверить запасы в винном погребе — огромное сводчатое помещение глубоко под домом, где царил вечный холод и пахло сыростью и кислым вином. Я взяла ключи у Аграфены Петровны и спустилась вниз по крутой каменной лестнице со свечой в руке.
В погребе было темно и тихо. Ряды бочек уходили во мрак. Я шла между ними, освещая себе путь дрожащим огоньком свечи. Внезапно я услышала голоса. Тихие, приглушенные, доносившиеся из-за штабеля ящиков с вином.
Я замерла.
— ...не наше дело... — говорил мужской голос, низкий и хриплый.
— ...она такая же, как остальные... — отвечал женский голос, который я узнала — это была кухарка Марфа.
— Тише ты! Услышит кто! — шикнул мужчина.
Раздался звук торопливых шагов по каменному полу.
Я прижалась к холодной бочке, стараясь не дышать. Мое сердце колотилось как сумасшедшее.
Они говорили обо мне? «Она такая же, как остальные»? Что это значило? Были ли другие «жены» графа до меня? И что с ними стало?
Голоса стихли. Я подождала еще несколько минут и осторожно выглянула из-за ящиков. В погребе было пусто. Только тени от моей свечи плясали на стенах.
Я поспешила наверх, чувствуя себя так, будто только что столкнулась с призраками.
Вечером того же дня я сидела у себя в покоях и пыталась читать книгу — какой-то французский роман о любви пастуха и пастушки. Но строчки расплывались перед глазами. Мысли мои постоянно возвращались к подслушанному разговору.
«Она такая же, как остальные».
Эта фраза не давала мне покоя. Она звучала как приговор.
Внезапно дверь моей комнаты приоткрылась без стука. На пороге стояла Дуняша.
— Дуняша? Что ты здесь делаешь? Ты же знаешь, что слугам запрещено входить ко мне без вызова!
Дуняша быстро оглянулась по сторонам и проскользнула в комнату, плотно прикрыв за собой дверь.
— Тише вы! — зашипела она на меня шепотом. — Вы что, хотите беду накликать?
Я встревожилась:
— Что случилось?
Дуняша подошла ко мне вплотную и заговорила еще тише:
— Я слышала... Слышала разговор на кухне... Марфа с Прохором шептались...
У меня перехватило дыхание:
— О чем?
Дуняша схватила меня за руку:
— Они говорили про вас! И про графа! Сказали... Сказали: «Еще одна молодая да красивая... Долго не протянет».
Слова ударили меня наотмашь.
«Долго не протянет».
Смысл этих слов был ужасен и очевиден.
Я почувствовала, как ледяной холод сковывает мое тело.
— Что это значит? Дуняша! Что они имели в виду?
Дуняша лишь сокрушенно покачала головой:
— Не знаю я ничего толком... Но чую беду... Темное тут все... Душное...
Она перекрестилась:
— Вы бы поосторожней были с ними со всеми... Слуги-то они странные...
И тут я поняла то, что подсознательно чувствовала все эти дни.
Слуги не просто боялись графа.
Они были *соучастниками*.
Они знали его тайну. Знали о судьбе предыдущих жен. И теперь они знали мою судьбу тоже.
Они были молчаливыми стражами этого проклятого дома. Безмолвными свидетелями его злодеяний.
И они ждали.
Ждали, когда придет мой черед «не протянуть».
Ночью я долго не могла уснуть. Я лежала в огромной кровати под балдахином и смотрела в темноту. Дом скрипел и стонал вокруг меня, словно живой организм, переваривающий свою жертву.
Внезапно мне показалось, что я слышу тихий шорох за дверью моей спальни. Я затаила дыхание и прислушалась. Да... Там кто-то был. Кто-то стоял в коридоре и не уходил.
Страх ледяной рукой сжал мое сердце.
Я тихо встала с кровати и на цыпочках подошла к двери. Прислонив ухо к холодному дереву, я замерла.
Тишина.
А затем — едва слышный звук удаляющихся шагов по каменному полу коридора.
Кто-то следил за мной.
Следующей ночью это повторилось.
И через ночь тоже.
Каждую ночь кто-то стоял у моей двери и слушал мое дыхание.
А днем слуги смотрели на меня своими пустыми глазами оловянных солдатиков и делали вид, что ничего не происходит.
Я оказалась в западне из живых людей.
В доме полном теней прошлого которые дышали мне в затылок каждую ночь шепча: «Ты такая же как остальные».
Глава 9. Картина на стене
*Жизнь в «Усадьбе теней» превратилась в тягучий, однообразный ритуал, похожий на медленное погружение в болото. Дни сменяли друг друга, неотличимые, как капли ледяного дождя, бьющие в окно моей спальни. Я существовала в двух измерениях: днём — бездушная хозяйка, сверяющая цифры в амбарных книгах, отдающая распоряжения кухарке и принимающая доклады экономки с бесстрастным лицом каменной статуи; ночью — одинокая узница в своей огромной, холодной постели, вслушивающаяся в скрипы и шорохи старого дома, вздрагивающая от каждого звука за дверью. Граф Волков после нашей первой и единственной брачной ночи словно вычеркнул меня из своей жизни. Он не звал меня к себе, не требовал моего присутствия за обедом. Мы жили как два корабля, дрейфующих в одном океане, но никогда не пересекающих курс. Его молчание было страшнее криков — это было молчание хищника, который уже поймал добычу и теперь лениво играет с ней, прежде чем нанести последний удар.*
