Полная версия:
Игорь Борисович Васильев МЕТОНИМИЯ.
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Пу-х-х! — Я открыл глаза, и жёлтые блики сформировались в зависшее над островом солнце. — Я думал, ты меня оставил, Пух!
Низкий лысеющий мужичок, со всеми признаками неврастеника сидел в двух шагах, прислонившись спиной к пальме.
— Меня зовут Юрий, — представился я незнакомцу и попытался сесть. Голова закружилась, солнце опрокинуло пальму и меня вырвало прямо на песок. Сразу полегчало, но очень захотелось есть.
— А меня — Витя, — обрадовался неврастеник. — Слушай, Пух, слетай на дерево, нарви бананов.
Для полного счастья мне не хватало только законченного идиота. Он думает, что сидит рядом с птицей. Я нормальный, подающий надежды программист, от которого ушла жена, бросила любовница, и предал друг. Но это не значит, что я.… душевнобольной?! Или был им…
— Витя, я не умею летать.
— Как же так, Пух… То есть Юрий. Ты же обещал в космос! Мы с тобой должны…
— Витя, люди не летают. Они не приспособлены к полётам. Это знает каждый нормальный человек.
— Тогда зачем мы прошли сквозь землю?
— Мы не могли пройти сквозь землю.
— Тогда как мы оказались здесь?
Действительно, как? Огненная лава, глина, вода — неужели всё это могло присниться? И полосатая пижама. На мне больничная пижама и тапка. Второй я, очевидно, потерял в океане. Но этого не может быть! Абсурдно, нереально.
— Витя, мы, наверное, немного больны, но это не значит, что нужно потакать своей болезни. Надо бороться с галлюцинациями.
— Я понял. — Витя посмотрел на небо. — Я всё понял. Ты Юрий. А Пух остался во мне.
Он раскинул руки, неумело ими взмахнул и.… полетел. Сначала покачиваясь и проваливаясь в воздушные ямы, Витя поднялся к верхушке пальмы, сорвал гроздь бананов и кинул их мне под ноги. Потом крикнул: «Выше, Пух!», махнул рукой и, взмыв к облакам, исчез из виду.
Я ошарашенно смотрел ему вслед. Один. Совершенно нормальный, на необитаемом острове, в пижаме… От этого можно сойти с ума. Я рассмеялся. Я заржал, как табун коней!
Белые обезьяны, привлечённые моим смехом, робко вышли из ближайших зарослей и отобрали у меня бананы. Но я смеялся им в морды. Тогда вожак метнулся в кусты и выволок несколько лиан. Они связывали моё тело, но я всё равно смеялся. Бур улетел! Умчался вместе с Пухом, оставившим на острове пустую оболочку. Это не может быть не смешно.
Хохот раздражал волосатых млекопитающих, и они карябали мои вены, выкрикивая обезьяньи слова:
— Аминазин, — скулили одни. — Левомепромазин.
— Галоперидол, сибазон, — отвечали другие, а я захлёбывался в смехе.
Я знал, меня скоро съедят, но они не ведали, что сожрут пустую оболочку. Пух улетел. Он свободен и нашёл друга. Там, куда они улетели не будет обезьян, добрых людей и людей вообще. И знать это было истинным счастьем, гораздо большим, чем возможность просуществовать ещё несколько никому не нужных лет.
День моего рождения
Шестнадцатый день седьмого месяца тысяча девятьсот шестьдесят девятого года, выдался на редкость тёплым и солнечным. Заря, умыв спелыми росами разомлевшую радугу, открыла небесную калитку и выпустила своего любовника — солнце, одарив на прощанье жгучим поцелуем. И словно в старых стихах неизвестного мне автора, начинавшихся строфой:
"Чтобы не было грустно заре, По утрам подниматься одной, Я, укутавшись тишиной, Рано-рано стоял во дворе…"Стоя босыми ногами на влажной, в мелких лужицах, просёлочной дороге, я подглядывал за их расставанием, воспринимая это как подарок. Дар к моему шестнадцатилетию.
Может быть, эта картина, по прошествии стольких лет, была бы изгнана из моей памяти, но события, произошедшие в тот же вечер, навсегда запечатлели её в моём сознании. Улыбка зари… Именно она соединяет меня с тем, что многие годы тревожит и заставляет переживать заново день рождения, когда я впервые прикоснулся к губам девушки и почувствовал…
Её звали Ириной.
Она была на триста восемьдесят пять дней моложе меня. Это я вычислил позже, увлёкшись нумерологией. Тогда же мы сошлись на том, что она младше на год и ещё чуть-чуть. Это «чуть-чуть» делало меня значительно старше, что нас устраивало.
Эх, юность, юность… Самонадеянная и презирающая всё, что выходит за рамки чувств. Мы любили друг друга. Мы любили друг друга давно и взаимно. И она навсегда останется моей первой любовью. Чистой и, к сожалению, непорочной.
Я не помню комаров, в тот вечер. Может, они уже тогда знали то, до чего я только-только додумываюсь. Или я фантазирую?
Но сегодня я, как всегда в этот день, занавесив окно и выключив телевизор, вспоминаю…
Мы стояли на берегу реки под хрупкими ветками ивы и смотрели друг другу в глаза. Конечно, будь здесь кто-нибудь из моих товарищей детства, я бы ни за что не признался в своём тогдашнем замешательстве, поскольку много раз бесстыдно врал о своих мнимых победах. Потому что хотел быть похожим на всех.
И ещё боялся выглядеть иным, вышедшим из когорты с рождения приговорённых к смерти.
Мы были одни и чувствовали, что сейчас сделаем. Мы дрожали от собственной решительности и неотвратимо сближались. Когда губы соприкоснулись, жгучая волна страсти, любви и желания, разлилась по нашим телам. Она поднималась с нижней части живота, наэлектризовывала волосы головы и падала по позвоночнику, закружив сознание в устрашающем круговороте. Я перестал чувствовать своё тело. Откуда-то сверху, я созерцал, как заполыхали сиянием холодные деревья, река слилась с берегом, коралловая трава протягивала бледные нити к огненным завихрениям воздуха, а звёзды наверху слились в задумчивые, наблюдающие за происходящим зрачки. И толща земли, обнажив себя до сердцевины, открыла тёмный силуэт, прикованный цепями, со вселенской грустью в провалах красно — искрящихся глаз.
Я видел, как в центре этой фантасмагории два юных тела сливались в поцелуях. Как руки юноши нежно прижимали к себе девушку, опускаясь по изгибу всё ниже и ниже. Одна половина моего «я» знала — времени не существует, ибо нет ничего в этом мире, что могло бы рождаться и умирать, а другая чувствовала тепло податливого тела, впитывала запах кожи, задыхалась в мягкости волос и желала слияния.
Ладонь, чуть задержавшись на оборке ситцевого платья, спорхнула с него, дотронувшись до бедра девушки и, боясь, что она может исчезнуть, рывком поднялась, обхватив мякоть под кружевными трусиками. И, почувствовав напряжение мышц, растерянно застыла…
Ирина посмотрела на меня широко раскрытыми глазами и прошептала: "Не надо…» И две половинки моего «я» соединились в одно. Я почувствовал свои вспотевшие ладони, увлажнённые губы, бешено колотившееся сердце и.… отступил. Привычный и реальный мир окружал нас. Мы пристально смотрели друг на друга, а потом одновременно отвели взгляд.
Уже много позднее, проснувшись среди ночи, я понял, что потерял тогда. И, глядя на собственное отражение в зеркале, не могу осознать единственное — почему именно я? Почему?! Неужели никто другой не мог…
Мне никогда не найти ответ.
Мы расстались.
И больше не встречались.
Но с того дня рождения у меня ничего не получалось в жизни. Словно счастье и удача, сговорившись, обходили стороной неудавшегося любовника. Будто кто-то сильный и властный не доверяет мне любить и быть любимым…
Каждое лето в середине июля я чувствую тяжесть прожитых лет. Вглядываясь в прозрачный, насыщенный запахом ночных фиалок воздух, я пытаюсь отыскать спасение из плена постоянного одиночества. Но чуда не происходит.
А иногда, в непонятной мне последовательности, я слышу два голоса. Диалог всегда один и тот же. И порой я сомневаюсь — не сам ли придумал всё это? Но как бы ни старался, не могу прервать их.
— Ты всё ещё думаешь, что они достойны плода с древа познания Жизни? — спрашивает тот, чьи зеницы содержат в себе сиянье всех звёзд.
— Я надеюсь на это. — Отвечает укутанный во тьму, звеня цепями. — Иначе, зачем ты дал им жизнь?
— Я ничего не давал, кроме мгновения существования. И не дам, пока не увижу, что все достойны большего.
— Кто может быть судьёй тем, кто никогда не видел большего и не знает его величия? Ты соединил прах со Светом, вправе ли ты требовать его очищения?
— Вправе. Ибо я судья. Ты прекрасно знаешь это. Но они не ведают чего хотят. Их сомнения и нерешительность не могут войти в вечность. Прах должен остаться прахом. На этот раз я сам выберу кого-нибудь, и мы посмотрим, чему они научились.
— Ты играешь жестоко.
— А ты нечестно. Мне не нужны мученики и святые, если они не заливают чужие души крупинками Света. И ты не освободишься до тех пор, пока Свет не победит прах.
— А если прах победит Свет?
— Мне всё равно. Я не тороплюсь. Это решать им. И тебе, раз это твоё княжество.
Они смотрят. Они видят, что двое непорочных хотят слияния, но нерешительность охватывает обоих. Снова рушится мир единства, дробясь на мелкие кусочки. И Вечность делится на время, где прошедшее похоже на будущее, но не едино.
А я, сидя в кресле, плачу. Я понимаю, что: «не надо» — только слова, и лишь моя нерешительность наполнила небеса равнодушием, а недра земли — тоской. Я стал бояться женщин. Они, чувствуя мой страх, сторонились меня.
Один знакомый, с которым мы изредка играем в шашки, по профессии — психиатр. Выслушав мой рассказ, объяснил, что паранойя — очень опасная болезнь. В тихой форме она трудно распознаётся. После чего, доверительно наклонившись, поведал, что сам всегда прислушивается к голосу, покровительствующего ему Пифагора. И только посоветовавшись с ним, назначает пациенту курс лечения. Затем мы начали новую партию.
И теперь, продолжая двигаться по жизненной колее инерционно, часто мысленно возвращаюсь в юность, стараясь прожить тот отрезок заново. Если бы мы слились тогда… Умерли бы? Расцвели одним из лепестков золотого Лотоса на краю Вечности, соединив желание и воплощение? Разошлись по домам, испытав физическую боль и сладость обладания, стряхивая с одежды прилипшую траву? Сохранили бы мы любовь, наполнившись Светом… или прахом…
Может, я всё выдумываю, и нет никаких голосов и тоски в зрачках потусторонних Властителей. Может, нет ничего, что выходит за рамки реальности…
Но я точно знаю, что шестнадцатое число седьмого месяца тысяча девятьсот шестьдесят девятого года навсегда отложило отпечаток на всю оставшуюся жизнь, от которой осталось намного меньше половины.
Прометей
Он стоял в лучах оранжевого, как апельсин, солнца и держал в руках каменную чашу. В ней под порывами ветра алели угольки сандалового дерева.
— Это очень опасный и хитрый зверь, — говорил он мужчине и женщине, стоявшим напротив. — И может принести много бед, если кормить его беспорядочно. Но того, кто ухаживает и следит за ним, огонь обогреет ночью, даст свет в сумраке пещеры, а мясо, опалённое его жаркими клыками, приобретёт мягкость и сочность… Забирайте его и пользуйтесь вовеки. Это мой подарок. — Он сделал шаг вперёд.
Мужчина и женщина отступили, но, вспомнив промозглую сырость и постоянно пугающий мрак, вернулись. Женщина взяла чашу и, взглянув на угли, спросила:
— Кто ты, господин укрощённого зверя?
Незнакомец гордо вскинул голову и ответил:
— Я Прометей…
По земле пронёсся ураган, обрушивая вершины гор. Вода, вышедшая из берегов, затопляла леса и пещеры. Извергались вулканы, выбрасывая лаву и горячий пепел. Слепая ярость душила Зевса, и не было ей предела.
Боги ждали Громовержца на утёсе Познания. Их сияющие лики выражали печаль и растерянность. Все понимали, что случилось неисправимое и многое теперь будет совсем по-другому.
Зевс вошёл стремительной поступью, отбросил в сторону пустой колчан и опустился на излюбленное место — высокий трон из вековой гигантской секвойи. Окинув собравшихся угнетающим взглядом, он осведомился:
— Что будем делать, Боги?
Ответом служило глубокое молчанье.
— Владыка, — выступил вперёд мрачный Аид, — может, сто́ит выпустить Лету, и люди все забудут?..
Зевс покачал убелённой головой.
— Тогда они пропадут наверняка, потому что станут беспомощнее младенцев. — Он надолго замолчал. — Нам придётся открыться людям… — Произнести это было тяжело, но иного выхода он не видел.
— Позовите его, — распорядился Зевс.
Сын Фемиды спокойно и гордо взошёл на скалу. Он теперь ничего не боялся.
— Для чего ты сделал это? — тихо спросил Зевс.
— Я хотел помочь людям, Владыка.
— Ты хотел помочь?! Ты издеваешься надо мной?
— Кто может шутить над Владыкой богов? Я хотел прийти на выручку…
— А мы, Прометей, неужели не желаем?.. Но мы направляем их на достоверный путь развития. Слышишь, на верный! А что теперь? Не знаешь?! Так я скажу тебе, сопляк! — Зевс вышел из себя. — Отныне люди знают, что есть кто-то сильный и могущественный, который может просто так взять и даровать. Что угодно. И будь уверен, зародятся те, кто будет просить постоянно, днём и ночью, каждый день без остановки. Вместо того чтобы развиваться, искать, созидать и творить… — Зевс помолчал. — Сколько раз я посылал молнию в сухое дерево. Они боялись подойти, но раз за разом страх проходит. Ещё бы немного и они сами — сами — взяли огонь…
— Можно больше не появляться. — Тихо вставил Прометей.
— Тогда они будут просить обо всем, полагая, что их не слышат! — возгласил Зевс. — Уже есть просящие, к которым придётся приходить. Они будут посредниками между нами и людьми. И очень скоро появятся храмы и вероисповедания. Люди станут воевать не за кров и пищу, а за веру. И знаешь, что самое страшное? Мы станем такими, какими они захотят видеть нас — злыми и беспощадными, снисходительными и гневными. А они будут чувствовать себя маленькими и ничтожными. Вот что ты подарил всем нам, глупец… Что будем делать, боги?
Молчали боги. И мать Прометея молчала, хотя многое знала наперёд.
Зевс поднялся и подошёл к Прометею.
— Я изгоняю тебя со скалы Познания. Высылаю на сотни лет в дальние недоступные горы, чтобы ты не навредил кому-нибудь ещё. Мой орёл, будет приносить тебе пищу и воду. Ступай…
И разошлись боги, томимые печалью. А Прометей, оставшись один среди гор, высоко поднял курчавую голову и громко рассмеялся.
«Глупые боги, — думал он, — они знают, что мы всего лишь плод воображения людей и все зависим от него. Но не понимают, что воображением можно управлять. Пройдёт время и человечество создаст новых, более могущественных богов, и все жители Олимпа превратятся в прах, и только я — Я! — останусь в памяти человечества навечно»!..
И сотрясал горы нечеловеческий хохот, переплетаясь с клёкотом старого и умного орла. И люди, воздвигая храмы, слышали многократное эхо, и придумывали легенды о благородном Прометее и злом всемогущем Зевсе.
История о духе и теле
Волхв сидел возле огнища, ведая, что кончина идёт к нему осторожной, почти невесомой поступью. Огонь призрачно покоился над еловыми, ещё нетронутыми ветками, задумчиво рассматривая старца.
Они вели разговор.
«Я обязательно передам ему всё, что познал сам и услышал от тебя». — мысленно говорил волхв.
Огонь замерцал фиолетовыми вспышками, радуясь взаимопониманию.
«Он должен понять. Человек будущего будет одарённый и чистый…»
Костёр полыхнул жёлтым, сомневаясь.
«Они скоро придут… Ты примешь меня? Боги простят. Боги мудрее, чем люди».»
Пламя заискрило синими отблесками, выражая благо воссоединения и преклонения перед богами.
«Мы сообща будем дожидаться своей участи. Все шестеро».
Семь цветов заискрились на кончиках огненных язычков.
«Но ведь он ещё не пришёл в этот мир!»
Колыханье лепестков усилилось не соглашаясь.
«Хорошо, хорошо… Всемером… Я слышу шаги смерти! Это они. Да помогут мне боги!»
Синий огонь пронзил ветки и осветил сумерки вспышками обычного костра…
— Здесь он. — Тонкий, с хрипотцой голос нарушил дремлющую тишину, и возмущённое уханье совы эхом пронеслось над лесом.
— Взять колдуна! — кони остановились, едва не растоптав неподвижного волхва.
— Боязно, боярин… Говорят, он смерть накликать может.
— Плётки моей бойся, смерд. Я сказал: взять! Плаху обагрить желаешь?! — Опричник, размахнувшись, ударил плетью по спине старца. — Падаль.
Коротко взвизгнув, плеть ткнулась в мешковину и отскочила обратно, чуть не задев морду всхрапывающего жеребца.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
