Игорь Борисович Васильев МЕТОНИМИЯ.

Метонимия

Метонимия — слово или выражение, употреблённое вместо другого, потому что между обозначаемыми ими предметами есть связь (не сходство).

За окном давным-давно рассвело. Безуспешно борясь с приступом голодухи и жаждой покурить, я тупо и непрерывно смотрел на свой стационарный домашний телефон, который был отключён за неуплату, и ожидал чуда.

Мне мысленно представлялось, что кто-нибудь сейчас впихнётся во входную дверь и, раскладывая хрустящие бумажные свёртки по письменному столу, спросит: и куда же ты запропал, друг? Мы тебя потеряли, беспокоились!.. А после этого заходящие друзья и знакомые будут по-товарищески бухтеть, постукивая литровыми бутылками, рюмашками, тарелками и вилками.

И на этом месте зазвонил телефон.

Я содрогнулся и покрылся необычайно холодным липким потом. Телефон демонической трелью встряхнул меня ещё раз.

— Алло? — пролепетал я в расколотую жёлтую пластмассу.

— Стрелка внизу «Садовой», в одиннадцать. Не опаздывай… — трубка щёлкнула и замолкла.

Ураган домыслов прошелестел в мозгах, пока дрожащая рука возвращала аппарату его абсолютно неделимую верхнюю половину.

Может, кто-то шутит? Разыгрывает от нечего делать… козёл! И тут же: это при отключённом аппарате!

Отринув сомнения, я бросился собираться и через полчаса был готов к приключениям.

Перебрав в голове возможных кредиторов, которые могли одолжить червончик до зарплаты, я таковых не нашёл. А возьму-ка я с книжной полки цикл Говарда, де Кампа и Лина Картера, да отдам за трояк лоточнику с книжного развала! Как раз хватит на пачку «Беломора», бутылку тёмного «Мартовского» и один жетон.

Было без четверти одиннадцать, когда голодный, но гордый, я прошёл через турникет и очутился перед эскалатором. Длинный, чёрный и шероховатый, как язык монстра, он медленно вовлёк меня в один из многочисленных желудков — станций, вынуждая ёжиться от социального страха.

Я не могу опускаться в метро без пива. По-моему, только сущие садисты определяют встречи глубоко под землёй, где даже кроты и черви уже не чувствуют себя дома… Большие фаллособразные декоративные светильники (тьфу на Фрейда!) освещают путь книзу, и от их тусклого свечения становится ещё неуютнее. Но пиво спасает. Возникает шальная мысль, что всё в жизни взаимосвязано и капли бархатного алкоголя свободно скользят по твоим внутренностям, так же как ты спускаешься на эскалаторе. Но размышления мимолётные и малозначащие. Существенно важнее мужчина в милицейской форме, смотрящий снизу наверх. Но и он мимолётен, едва проходишь мимо.

Кто всё-таки мог прописать стрелку? Последовательно пройдя «Садовую» от начала до конца, я не обнаружил ни одной хоть немного знакомой рожи. Надо же! Сказать о встрече и точно не установить места. Так… Голос был мужской? Естественно. С кем я когда-либо встречался на «Садовой»?

Лёха? Имелось разок. В настоящий момент он в Карелии, помогает приятелю кровлю ремонтировать. Может Тоха? Что ему здесь делать? Проживает на Большом проспекте, если бы ехал в центр — попросту заскочил ко мне. Дьявол! Наверняка он заявил на «Спортивной». Я не мог уже буквально вспомнить — телефон хрипел и перевирал слова. Но если сложить один к одному…

В пять минут двенадцатого, я был непоколебимо уверен, что мне необходимо на «Спортивную». В это время электрическая гусеница подползла к перрону и отворила свои пасти. Я бросился к ней и, подхваченный народной массой, и провалился в шоколадный сумрак.

В вагоне было тепло. Вошедшие со мной девицы чинно расселись вдоль тёмных окон. Некоторые извлекли косметички. Я одёрнул белоснежный фрак, поправил цилиндр и прошёлся по вагону, помахивая тросточкой. Между леди в мини-юбке и дамой с невероятно огромным бюстом имелось пустое место. Испросив дозволения, я присел.

— Как вы полагаете? — Обратился я к женщине, положив ладонь на её загорелые ножки. — Весна в настоящем году будет ранней?

— Что вы, сударь, — рассмеялась дамочка, и её тыквообразные груди волнующе заколыхались. — Придворный астролог недвусмысленно сказал, что на майские случится багровый снег. А Большой Инквизитор распорядился не отключать отопление в бараках до июня. Весна не может быть преждевременной.

— Ну да, конечно… — я глубокомысленно покивал. — Грандиозный Инквизитор никак не мог ошибиться. А как вы относитесь к теме, так популярной среди молодёжи, о существовании жизни наверху?

— К сожалению, молодёжь забивает разум совсем бесполезными, я бы даже сказала, вредными идеями…

Леди чуть раздвинула ноги, дозволив моей руке на дюйм погрузиться между нежных ляжек.

— Юности свойственны заблуждения, сударь, — продолжила она, — не так ли? — Она наградила меня игривым взором.

В это время в вагоне моргнул свет и движение замедлилось.

— Извините, мне выходить, — откликнулась леди. — Не составите компанию?

— Безусловно. — Я поднялся и галантно подал руку, щёлкнув каблуками лаковых штиблет…

— Идиот, отпусти! — Я увидел разъярённое лицо Антона. Он пытался отодрать от своего запястья мои побелевшие пальцы.

— А.… мадам? — пролепетал я, очумело, озираясь на потоки людей.

— Какая, на хрен, мадам! — Рявкнул Антоха, наконец-то отцепив руку.

На нас стали посматривать. Некоторые с неприязнью, а некоторые с должным соображением.

— Сделай умную рожу и пошли отсюда. — Прошипел Антон и резко устремился к переходу.

Я еле-еле поспевал за ним, ориентируясь по знакомой кожаной куртке с бахромой. Внезапно он остановился, и я ударился носом промеж лопаток.

— Не успели. — Он обернулся, тоскливо глядя на зияющую пустоту туннеля.

От этой кутерьмы мой правый глаз стал двоить. Такое явление в практической психиатрии называют офтоглоутопией. Когда один глаз видит обычно, а другой раздваивает перспективу и образовывает фикцию двух представлений, зеркально отодвинутых друг от друга. Если держать оба глаза открытыми, то между двумя картинками чётко видна третья.

И там я заприметил четыре безголовых тела, твёрдо марширующих в нашу сторону.

Я живо проморгался — как правило это помогает, и закрыл глаза. Здесь же заработал затрещину.

— Не опускай веки, — предупредил Антон. — Чем дольше их не видишь, тем скорее приблизятся. — Его взор был устремлён на туловища.

— Безголовые? — тупо переспросил я.

— Сам ты безбашенный! — Антон осторожно потянул меня к остановке первого вагона.

В башке, как в доме Облонских, всё смешалось. Разве Антон видит их по-другому? И вообще: что в этом месте происходит, чёрт возьми?!

— Кажется, нам везёт. — Произнёс попутчик, но я ничего не понимал.

Из тоннеля задул ветерок, упреждая появление электропоезда. Я непроизвольно кинул взгляд на часы. Они показывали пять минут двенадцатого! Воздух наполнился своеобразным запахом пироксилина, Антон впихнул моё тело в подошедший поезд, чего-то крича, и двери захлопнулись.

Их по-прежнему было четверо. Вместо голов торчали матово-чёрные каски с узкими прорезями бронестёкол, поблескивающих в свете плафонов. Антон, в коричнево-зелёном камуфляже закрывал меня, придавливая к торцевой двери вагона.

В правой руке я обнаружил чрезвычайно тяжёлый «Стечкин» с глушителем, калибра девять миллиметров. Антон быстро вскинул руку, и из его «флотского кольта» рванулось острое пламя. Крайний левый схватился за ногу. Глухо клацнул затвор, выпуская последнюю гильзу. Мне отчего-то стало до безобразия смешно. Патроны, как в детском сновидении, вечно заканчиваются не вовремя.

— Долби! — призвал Антон и запустил пистолетом в атакующих.

Не успел я поднять оружие, как плечо пронзила острая боль. Перехватив пистолет в другую руку, я почувствовал, как Антон заваливается на меня, принимая град пуль.

Стекло не выдержало веса и разлетелось вдребезги, впиваясь осколками в спину. Судорожно нажимая на курок, я заметил, что ещё один из нападавших рухнул.

Переваливаясь в соседний вагон, я увидел лицо Антона. Одна из пуль вошла в бровь, вторая в щеку. Пулевые отверстия расширялись, и вскоре, у него пропало полголовы. Безжизненное тело шевельнулось. Отпихнув его, я кувыркнулся, стукнувшись раненой рукой. Вопя от боли и отчаяния, перезарядил пистолет и, опустошая обойму, бросился через пустой вагон к следующей двери.

Выстрел — два шага. Боль от отдачи — ещё два шага. Выстрел — три шага. Отдача — ответный выстрел — три шага. Выстрел в стекло — прыжок — кувырок — боль — выстрел в противника…

На последней, третьей обойме, нападавшие отстали. Наскоро перевязав рану отодранной от штанины полоской, я лихорадочно подсчитывал свои шансы выжить. Внезапно состав резко дёрнулся и встал. Едва-едва устояв на ногах, я бросился к открывающимся дверям. Но за ними была тёмная от копоти и грязи глухая бетонная стена.

«Осторожно, стены опускаются! — Забубнил противный мужской голос. — Следующая действительность — Новочеркасская».

Бетон с немыслимым грохотом начал крошиться, поднимая невероятно огромные клубы пыли, сажи и вони. Несколько стахановцев долбили его по краям отбойными молотками, а один колотил по центру большой кувалдой, от которой при ударах отскакивали искрящие осколки. Стараясь протереть глаза, я сделал шаг вперёд. Потом ступил ещё раз, и, наконец, побежал.

— Куда прёшь?! Нальют глаза с утра и не видят ничего! — визгливые вопли принадлежали толстой бабке, в которую я упёрся головой.

— Простите, — прохрипел я, откашливаясь, и, разлепив веки, увидел стены, покрытые рыбьей чешуёй.

— Ещё и оправдывается, наглец!.. — Бабка легко толкнула меня бюстом, отбросив на пару шагов. Рана не болела уже и не кровоточила. — Хамло, гад, укатывать эдаких надо. — Не унималась тётка.

— Желающих много, — отвернувшись, я в сердцах плюнул.

Ну что сегодня за день! Милиционер, появившись не вовремя, положив одну руку на резиновую «демократку», уже направлялся в мою сторону. Какого беса меня забросило на «Площадь Александра Невского»? Ведь голос по телефону ясно объяснил, что «стрелка» на «Садовой» в одиннадцать. А сколько сейчас? Электронное табло убедительно показывало одиннадцать ноль четыре и шестьдесят шесть секунд. На этой станции мне делать было совершенно нечего, и я вбежал в распахнутые двери, которые тут же захлопнулись.

В вагоне было тепло, если не сказать, жарко. Я сел на услужливо освобождённое кем-то место и придал лицу выражение чрезвычайно глубокой задумчивости. Сильно чесался правый, немного треснутый рог — результат недавнего препирательства с полномочным представителем наилевейших масс.

— Черти добрые, па-а-мажите чем можете, — в левое ухо влезал опостылевший плач. — Сами мы не местные — попали сюда случайно. Мамки, папки у нас нет, людей поджаривать не умеем, перебиваемся подаянием. Очень хочется пить, есть, да и переночевать хорошо бы на периночках. Не оставьте сироток без внима-а-ния!..

Три экстремально грязных и оборванных ангелочка, прихрамывая, пробирались, между сидящими пассажирами. Находились такие, кто вынимал пару грошей и бросал на пол. Ангелы тут же их подбирали, раскланивались, и, заглядывая в глаза, костыляли далее.

— Нет, ну вы подумайте! — тощий, непоседливый чёрт, сидящий подле, всплеснул руками. — Так они скоро будут свободно разгуливать в правительственных вагонах. О чём только думают в Нижней Думе? Давно пора выпустить указ, запрещающий всем побирушкам входить в вагоны не только первого, но и второго класса.

Было совершенно очевидно, что свою красную книжечку он получил совсем недавно.

— В Думе давно запутались в собственных думах, — усмехнулся толстяк напротив, притопнув копытом.

— Вот, вот, — обрадовался поддержке тощий. — Только подумайте, куда мы припрёмся с таким правительством. В наше время ведь нормальному бизнесмену невозможно работать. Я посредник по торговле. — Внезапно представился он и, выдержав паузу, продолжил. — Ведь что творится? В минувшие времена за человеческую душу давали полноценных тридцать сребреников. А теперь? Полагаете двадцать? Десять? Пять?! Нет, уважаемые господа. Ныне за неё дают три гроша. Три… Гроша! Представляете. Ад, оказывается, переполнен. Полновесный сребреник дают только лишь за священника… Наверху, оказывается, всё давно наше. Там нету архитекторов человеческих душ, нет создателей — они мамонты, которые окончательно вымерли. Есть богатый, бедный и нищий народ. Где Человек? Отсутствует!.. Поэтому расценки упали. Самые популярные люди, владеющие человеческим вниманием — сатирики и эти… как их… звёзды поп-музыки! Я не могу так работать. Неинтересно. Чтобы прокормить семейство — я должен сдавать души целыми партиями, митингами, тусовками, стадионами. Но даже для этого приходится бороться с конкурентами из Америки, Азии и, представьте себе, Африки. Не поймите меня неправильно, господа, сначала я весьма обрадовался. Не нужно было подлизываться, нашёптывать, льстить каждому отдельно. Подходишь, предлагаешь и он немедленно: «Сколько?» Мы всегда договаривались и били по рукам. Но теперь ко мне непрерывная очередь. Их много, а денег хотят больше и больше. И я прихожу к мысли, что мы несколько поторопили события. Надо действовать пластичнее, мягче…

— Да прекратите вы свои диссидентские разглагольствования. Хотите, чтобы мы позволили ангелам снова взяться за старое?! Ещё скажите, что вам не приходятся по сердцу разрушенные музеи, кровавые детективы, и, да простит меня Большой Папа, триллеры?!

— Представьте себе, не нравятся. Я сам не мало содействовал этому, но теперь терзаюсь угрызениями совести. Нашей гильдии торговцев надобно было уследить, чтобы товар не падал в стоимости. Мы же, погнавшись за мнимым барышом, первые оказались в проигрыше. И поэтому я зол на попрошаек ангелов. Они должны отрабатывать свой хлеб. От нашей Гильдии я обращусь к депутатам Средней Думы, членом которой являюсь, с требованием…

«А ведь он может долго молоть подобную чушь, — уныло подумал я, — и наверняка пролезет в Низшую. До Папы его не пустят — Папаша болен. Но кое-кому мысль может показаться довольно оригинальной. Я даже знаю кому. Надо быстро взять этого балабола на заметку и переговорить с Вельзевулом».

— Вот моя визитная карточка, — я протянул ему картонку, поднимаясь. — Зайдите ко мне в пятницу. Приёмные часы там написаны. — И, кивнув двум личным охранникам, цокая позолоченными копытами, вышел из вагона.

«Надо запомнить это место», — подумал я, совершенно не понимая для чего.

Меня принял пустынный перрон какой-то недавно открытой станции. Пахло цементом и резиной. В дальнем конце нудно мигала длинная неоновая лампа.

— Пароль? — вдруг тихо спросили сзади.

Я попытался обернуться.

— Не оборачиваться. Пароль?

— Да пошли вы все на!.. — крикнул я, захлёбываясь слюной и накатившимся гневом.

— Правильно, — спокойно утвердил голос, и моя задница получила мощнейший удар.

Я грохнулся и юзом помчался прямо к рельсам. «Сейчас упаду, — подумал я, — и обязательно разобью нос». Но вместо этого что-то невидимое подхватило меня и потащило в черноту тоннеля.

В вагоне было до безобразия горячо. Тут и там сидели полуголые мужчины и женщины. Все бородатые. Женщины за компьютерами, а те, что в бюстгальтерах, за ноутбуками.

— Привет бойцам невидимого фронта! Салют единомышленникам партизанского движения! — громогласно заявил я и погладил бороду.

В ответ раздались одобрительные возгласы. Старшие по чину вставали и по очереди здоровались. Помощник пододвинул стул, и я сел к столу, положив ладони на карту метро с пометками подрывной деятельности.

— Ну-с? — спросил я, — кто будет докладывать первым?

Сидевшие многозначительно переглянулись. Поднялся поджарый и неизвестно где загоревший статс-прапорщик.

— Вчера на первой ветке рванули участок в десять метров, — буднично забубнил он, — и утащили сто метров медного кабеля. Сегодня, сегодня… — прапорщик сверился с пометкой на руке, — подложили на третью ветку килограмм пластида. Нашли, сволочи. Сейчас ребята должны притащить из тупика основной состав на четвёртую. В аккурат за поворот — не успеет затормозить… Всё.

Я кивнул и сделал пометки на карте.

— Дальше?

Кто-то натружено кашлянул.

— Это, командор, того… Взрывчатки не хватает.

— Будет вам взрывчатка, ребятушки, всё будет. Как только заблокируем вторую, прорвёмся на склады, там и разживёмся. Будем мочить гадов там, где достанем! — с пафосом добавил я. — И в сортирах тоже.

Теперь поднялся седовласый статс-поручик.

— Приняли в наши ряды тринадцать бойцов. Проверили по полной схеме. Два перебежчика, четыре предателя. Все шестеро расстреляны без суда и следствия.

Я кивнул секретарю, и она внесла поправки в текущие списки.

Поручик сел, и пауза затянулась.

— Что скажет разведка?

— А ничего хорошего, — откликнулся разбитной подполковник со щегольски подстриженной «шотландкой». Был он явно под хмельком. — Эти п.… из службы имущества ни х.… не дают. Просишь, просишь, как нищий. В чём вылазки делать, ё.…в пасть.

— Подполковник! — рыкнул я. — Не забывайтесь.

— Прошу прощенья, командор. — Шеф разведки вскочил, вытянув руки по швам. — Но в тех лохмотьях, что нам выдают на складе, в переходах и то стыдно появляться.

— Ага, — возмутился рыжий капитан, — на прошлой декаде им выдал джинсовые костюмчики. Так они сменяли их на деньги и пропили!

— Врёшь, падла! — подполковник зло зыркнул на капитана. — Командор, бля буду, век подземки не видеть!..

— И ещё ботинки, — вставил рыжий. — Натуральные берцы, между прочим…

Перебранку прервали две статистки из службы прикрытия.

— Преследование по первому уровню нападения!..

— Три группы захвата, по пять единиц. Вооружение — стандартное.

— Включить программу ухода, — почти автоматически откликнулся я. — Встретимся через десять минут в обозначенном пункте.

Здесь же лихорадочно заработали пальцы статисток, выстраивая в подземном эфире компьютерную сеть из обходных путей и лазеек, по которым, сначала наши виртуальные фантомы, а потом и мы сами, окажемся в безопасном месте.

Через считаные секунды стали колыхаться и таять фигуры начальника штаба, его заместителя, зама по тылу… Последними исчезли статистки и я, бросив на стол кумулятивный заряд.

Встретившись со своим двойником, где-то на задворках программы, мы с ужасом заметили, что в нас присутствует кто-то третий.

«Лазутчик?!» — подумал я.

«Простой человек». — Презрительно заметил виртуалист.

Мы оба знали, как поступают в аналогичных случаях.

«Знает ли об этом третий?» — мелькнуло в моём теле, прежде чем руки сорвали кольцо с вирусной гранаты.

Жару уже трудно было переносить. Но мужская гордость заставила ещё раз хлестнуть веничком по спине, бодренько вскрикнуть: «Эх, хорошо!» — и степенно выйти из парилочного вагона в предбанник.

Там стояла огромная лохань с холодной проточной водой, куда я бросил своё распаренное тело. Белокурая русалка приятно пощекотала спину хвостом, и, выпрыгнув из бадьи, я почувствовал себя намного счастливее.

— Давай, давай, мил человек. — Два степенных старичка сидели за дубовым столом, ласково поглядывая в мою сторону, — кваску после парилки — дело безгрешное.

— Эн, точно. — Я почесал свою волосатую грудь, и, выжав бороду, подсел третьим. — За знакомство!

Они рассмеялись.

— За первый парок, дорогой. А знакомы мы и так давно — Тот, что пониже, подмигнул второму, и они, крякнув, осушили по расписной литровой кружке. Махнув на всё рукой, я тоже приложился к квасу и не мог оторваться, пока не показалось дно.

— Знакомы, так знакомы — вытерев усы, сказал я. — Только парилка мне всю память отбила. Не представитесь ли снова.

— Чего же не представится. Я домовой, — низкий привстал и поклонился, — а он водяной. — Тот, что повыше кивнул. — Вместе же — здешние банщики.

Я присвистнул, на что мне здесь же ответил гудок прошедшего электропоезда. Унылые люди вглядывались в темноту и ничего не видели. Они торопились по своим делам, а я… Что я здесь делаю?!

— Не свисти, денег не будет. — Погрозил пальцем домовой.

— Их и так нет. — Я махнул рукой.

— Ну, не скажи. Что-что, а деньги — дело наживное. Не надо их отпугивать.

— Бог с ними. Ты лучше скажи, что вы здесь делаете?

— Как что! Домовой должен быть у всех, даже под землёй. Хозяйство, видишь, какое большое. А водяной… Водичка, вот она, — он похлопал ладонью по срубу бани, — за стеночкой.

Хозяин опять подлил кваску.

— Да. — Я задумался. — Может быть. А я, что в этом месте делаю? И вообще, кто я такой?!

— Ты, сынок, паришься. А хочешь побольше узнать, спроси у него — он кивнул, показывая на кого-то у меня за спиной.

Я оглянулся.

— Братан! — Передо мной, с рюкзаком за плечами, в резиновых сапогах и песчанке, стоял Сашка, Сашок, свет моих глаз, с которым мы не видались, дай бог памяти, года три. — А я смотрю, ты или не ты.

— Саня, здорово. — Мы обнялись. — Какими судьбами?

— Да вот, из творческой командировки, недавно. Прости, братан, рад тебя видеть, но опаздываю здорово. Электричка с Финбана вот-вот уйдёт. Ты ждёшь кого?

— Да нет, наверное, — я ещё раз оглядел подземный переход на Садовой. — Так, просто гуляю.

— Прости, я тебе звонил, звонил, да никто к трубке не подходит. Да, чуть не забыл. Ты мне когда-то стольник одалживал. — Он полез в карман и достал несколько купюр. — Извини, что так задержал. Приеду, поболтаем. — И всучив мне деньги, махнул рукой, прощаясь.

Я ничего не понимал. Глядя вслед Саньку невидящими глазами, я вдруг подумал, что всё это нереально, этого не может быть. Сжимая в руке деньги, я устремился к ступенькам, отделяющим меня от солнца, и, чуть не оттолкнул старушку, еле поднимающуюся по лестнице, с двумя торбами.

— Извините, пожалуйста, простите. — И здесь спасительная мысль пронзила моё сознание.

— Бабушка, не подскажете, который час?

Она неодобрительно посмотрела на меня, поставила торбы, и сухой ручонкой залезла в одну из них. Долго что-то перебирала, потом достала большой будильник, подслеповато взглянула и произнесла:

— Двенадцать минут двенадцатого, внучек.

Стена рухнула… Метростроевцы, долбящие тоннели в моей башке, исчезли. Электричка, мчавшая по извилинам, дала прощальный гудок и растворилась. Солнце показывало дорогу наверх.

— Спасибо, бабушка — я перевёл дух. — Давайте помогу.

— Да сама я, сама, внучек. — Она опять взглянула как-то странно. — А ты бы не носил порчу на себе. Сделай всё по-хорошему, ни к чему это. — И, подняв обе котомки, легко поднялась.

Я замер. Неужели снова? Нет, хватит. Пойду выкупать старого доброго Конана из Киммерии, который всегда знал чего хотел, и ненавидел всякую ерундистику.

Часа через два, попивая бархатное пиво у себя на диване, я перечитывал третий том приключений Конана. На душе было легко и спокойно. Перевернув очередную страницу, увидел вчетверо сложенный листок, который хотел отбросить в сторону, но вместо этого развернул… Чёрт! Квитанция междугородних переговоров. Точно, в прошлом месяце пытался позвонить одной давней подруге, но ничего не получилось. Там даже трубку никто не поднял. Когда пришла эта квитанция, я подумал, что ошиблись, и тут же о ней забыл. Ничего не поделаешь, надо ехать на Синопскую. Лучше прямо сейчас. Правда, обидно. Дорога будет стоить столько же, сколько нужно платить. Сумма больно смехотворная.

Шесть рублей шестьдесят шесть копеек.

Дом