Игорь Борисович Васильев МЕТОНИМИЯ.

Бур и Пух

Ночь. Обычно жёлтые снежинки, не замечая оцинкованной крыши и трёх этажей над комнатой, падают прямо на больничную койку, к которой я привязан. Они хихикают, последовательно проходя сквозь моё лёгкое тело, и, смех их мило щекочет желудок и печень — самые грузные части организма. Если бы не они, то ремни не удержат меня здесь. Добрые люди, желающие, чтоб все были одинаковые, как монотонно тикающие секунды, дёргающие за колючки стоящий в углу коридора кактус, привязывают нас с соседом на ночь. Сосед стабильно тяжёлый. Когда он принимает строго вертикальное положение и поворачивает голову, то начинает проваливаться под землю. Гранит, железные балки, металлические трубы — ничто не является для него препятствием. Только мыльная пена в душе. Стоя на ней, сосед (я назвал его Буром), чувствует себя сдержанно и уверенно.

Бур сильно боится исчезнуть из этого мира. Он несколько раз доходил до плотной плазмы и заявляет, что ничего хорошего под землёй нет. Но и здесь ему не нравится. Оттого страшно завидует своему соседу. То есть мне.

Обычно я чрезвычайно лёгкий. Если не кушать несколько дней, то Пух (так величают меня Бур и добрые люди в халатах) начинает летать. Порхать над городом, возносясь, всё выше и выше. Облака удивительно напоминают малость подмоченную сахарную пудру. Её раздвигаешь руками, и пудра прилипает к ладошкам, чесоточной пастой марает одежду, остаётся между пальцами ног. Но я крайне боюсь воды. Заметив вдалеке грузную дождевую тучу, тут же пробиваюсь сквозь облака, пока не увижу звёзды. Космос мне нравится. Там не путаешься в запахах. (Если кто не курсе, они бывают приятные и омерзительные. Первые делают тебя тоньше и стремительнее, а вторые заполняют вонью так, что приходится стукаться о землю увесистым смрадным телом). В космосе не обдираешь кожу о навязчивые цвета. Там спокойно. Космические обитатели не требуют, чтобы ты походил на них. И они ничего не имеют против людей, которые хотят полетать рядом с ними.

Я немножко поворачиваю голову и вижу окно. На улице темно. Чёрный цвет — один из немногих, который не ранит. Ещё фиолетовый. Время, когда чёрный впитывает окружающее пространство, а оглушительная тишина обрушивается сверху — самое приятное в жизни. Кожа начинает вибрировать, воздух проходит сквозь тело, и ты взлетаешь…

Но здесь постоянно включена электрическая лампочка в углу. Её свет не ранит, но воняет, как скунс. Интенсивнее этого запаха, только храп Бура. Он обжора. Ежедневно проглатывает все таблетки, которые дают. А после смрадно храпит, не позволяя мне даже мысленно выскользнуть из ремней. Я тоже проглатываю лекарства, но добрые люди не знают моей тайны. Пух отправляет таблетки мимо тяжёлого желудка, и они обыкновенно застревают в левой пятке. Стоит только посильнее дёрнуть ногой, как все таблетки, с грохотом падают на пол. Мне приходится одновременно петь, чтобы никто не услышал, как они катятся. Но если кто-то из добрых людей и догадался о моей хитрости, то точно никому не сказал. Они, как и Бур, сами обожают лекарства. Подбирают за мной и съедают. Пусть, я не жадный.

Скоро утро. Заявятся люди, насильно заставят подниматься и поведут изливать из себя воду. Можно пока притвориться, что я спал всю ночь. Закрыть глаза и слушать смех снежинок. Я крайне не люблю утро. Потому что включат длинные ванильники, и до первого укола, нежное естество Пуха со всех сторон будет атаковать дерьмо. Стыдно признаться, но я уже привык к этому. И чтобы оправдаться перед собой, долго и тщательно лью слезы.

Пришли. Испуганные снежинки вылетают в один из шестидесяти четырёх ходов вентиляционной решётки. Сегодня людей трое. Двое поведут умываться Бура, а один Пуха. Привычно защёлкнув деревянную прищепку на моём носу (он знает, что запахи люминесцентного света просто убивают меня), человек расстёгивает ремни и, поддерживая, ведёт в сливную. Сегодня дежурит наивный. Он не подозревает, что Пух хитрит и может через ухо залететь в его голову. У наивных там всё чрезвычайно просто. Можно кувыркаться от стенки к стенке, попинывая мысли, которые круглые, пористые и бесцветные. Они легко продавливаются и пружинят.

Другое дело у хитрых. Там на целые три четверти острые глыбы, о которые можно больно пораниться. Иногда глыбы взрываются и приходится пользоваться аварийным люком — через нос. И тем не менее, Пух успевает прочитать мысли.

Но опаснее всего у хитрых и умных. Эти неизменно удерживают тебя на дистанции и усыпляют бдительность каверзными вопросами. Однажды, мне удалось незаметно пробраться через уголок глаза. Сперва кажется, что здесь царит абсолютный хаос. Но, присмотревшись повнимательней, понимаешь, — это обусловленная уловка. В кажущемся бедламе острыми иголками торчат слова и целые словосочетания. Я находился там недолго и успел выскользнуть до того, как меня засекли. Но до сих пор при виде хитроумных возникает одна и та же картина — ослепительно-белый шар с надписью: периодическая шизофрения, осложнённая глубокой депрессией, и выстреливающие иглы — слова: прогрессирующая мышечная дистрофия, имзоаффективный психоз, от которых разлетаются маленькие дротики литер — хлор димитиламинопропил фенотиазина гидрохлорид…

Мой наивный сегодня злобный. Он переругивается с волокущими Бура, сердясь на «долбаных хроников, из-за которых не успел выпить пивка».

Когда-то я тоже пил пиво. Но тогда я не умел летать и был человеком.

В санитарной палате много народу. Некоторых я знаю давно. Они говорят, что прописались в этом месте навечно. Обманывают. Побывав в космосе, невозможно однозначно утверждать, что на земле есть хоть что-нибудь вечное. Те, кого я вижу в первый раз, говорят, что временные. Тоже врут. Нет ничего более постоянного, чем временное.

Пока наивные занимаются другими, я делаю вид, что выдавливаю воду. Потом изображаю, что умываюсь. Практически всегда это удаётся. Главное, во время этих манипуляций, не затопить граммофон. Иначе он орёт и заикается, как заезженная пластинка, и люди начинают пристально следить за мной. А я так боюсь воды.

На выходе сделают инъекцию. После неё свет перестаёт вонять, и нижняя часть тела исчезает. Я радостно взмахиваю руками, словно крыльями, прячу прищепку в карман пижамы, и до завтрака буду порхать по коридору, пока аминазин (так говорят люди), не начнёт пробиваться в поры печёнки. Потом нижняя часть появится, а верхняя, наоборот, исчезнет. Я ещё не научился производить пушинки из ног, но могу оставлять их внизу, и в нужный момент соединятся.

Сегодня подают серое вещество, сделанное из растения, которое едят домашние скотины. Они ещё возят телеги и ходят впереди плуга. Я склоняюсь над своей тарелкой, ставлю по бокам локти и опускаю в вещество ложку. Прищепка снова на моём носу, иначе, Пух не сможет продержаться и нескольких мгновений. Зачерпнув что-то в тарелке, я быстро подношу ко рту и также внезапно опускаю. Делаю это несколько раз, пока в веществе не появляются карие глаза соседа. Они мне подмигивают и это условный знак. Я поднимаю левый локоть, он ловко выдёргивает мой завтрак и подсовывает свою пустую миску. Я выливаю туда чай и иду к столу для грязной посуды. Кажется, никто не заметил. Это добрый знак. Необходимо попробовать реализовать свою задумку сегодня.

Улыбнувшись людям, я сказал, что сам дойду до палаты. И тут же нырнул в ухо наивному. Как я и ожидал, несколько шариков стукнулись друг о друга, и тускло завоняли.

Наивный никогда не слышал, чтобы я просто разговаривал, а не распевал слова. Поэтому из пор кругляшков посыпалось нечто бесцветное, дальше оловянная стружка, и всё завертелось по-прежнему.

Я сделал несколько шагов, тщетно стараясь не отрываться от ног больше чем на несколько сантиметров. Очевидно, это получилось. Наивный шёл сзади, освещая дорогу запахом перегара. Ему это нравилось — просто шагать, а не придерживать мои крылья.

Койка подбрасывает Пуха до потолка, но наивный не видит этого. Я вцепился ногами в покрывало и даже сделал вид, что проминаю пружины. Добрый человек ухмыльнулся, оценивающе посмотрел на Бура и вышел, захлопнув дверь. Мы остались одни.

Наконец-то я мог не притворяться! Ремни не скручивают тело, Бур не храпит, лампочка выключена. Сегодня на небе тучи, поэтому цвет нейтральный и можно сделать несколько кругов по палате. Конечно, под потолком. Правда, для этого нужно закрыть глаза, но я давным-давно прекрасно ориентируюсь без них. Нет, надо попытаться сегодня…

— Бур, — тормошит Пух соседа, левитируя над его постелью. — Бур, приди в себя.

— Бур-р-р — повторяет он за Пухом и вздрагивает. Одно веко начинает пугливо подниматься, отчего другая половина лица морщится, а рот растягивается в полу ухмылке.

— Бур! — внятно выговаривает он и почему-то поворачивается к моей кровати, хотя Пух парит прямо над ним. Да, он же не может видеть! Пух опускается на тело и повторяет.

— Бур, очнись.

— Зачем? — сонно спрашивает сосед.

— Тебе надо встать вертикально.

— Зачем?

— Мы сможем уйти отсюда.

Остатки сна ртутными каплями стекают с его лица на наволочку, и Бур испуганно повторяет.

— Для чего?!

— Тебе не надо бояться. Я уже говорил, что если ты пройдёшь всю землю насквозь, то станешь таким же лёгким, как я.

— Ради чего?

— Ты хочешь летать?

— За… Хочу! — Другое веко соседа моментально открывается. — Но я тяжёлый…

— Тебе нужно пройти сквозь землю. Сквозь всю планету. Тогда ты станешь лёгким и полетишь.

— Не хочу под землю. Там горячо. Там нет таблеток. Только «сера».

Пух пытается отыскать убедительные аргументы, но в коридоре слышатся громкие шаги. Так могут ходить только люди. Они даже не задумываются, как громыхают их ноги. Пух прячется в меня и замирает.

Это хитроумные с обходом. Они пришли с коварными планами относительно моей свободы, всем своим видом показывая, что она целиком и полностью зависит только от них.

И снова я искусно притворяюсь, лукавлю, хитрю и обманываю. Нет, кошмары не причиняют физические страдания… Да, стул нормальный, оформленный… Когда было полнолуние? Не обращал внимания… Дистонических явлений нет…

Всё это суета и бред. Нас смело можно менять местами, и, клянусь, никто этого не заметит!

Они пытают Бура, который спит и отвечает во сне. Хитроумные гримасничают, что-то записывают и довольные уходят поступью средневековых рыцарей.

Здесь же Пух взмывает над Буром.

— Бур, вставай.

Сосед, успокоенный галоперидолом и циклодолом, с парочкой таблеток феназепама, нем, глух и слеп. Пуха охватывает отчаянье, и он зависает в изголовье Бура.

Глядя на морщинистые веки соседа, Пуха осеняет — нужно прилететь в сновидение Бура и уговорить его там. Пух никогда этого не делал, но попробовать стоит.

Сосредоточившись на глазах Бура, Пух пытается уловить флюиды сновидения. Ничего нет. Может, надо переместиться к груди? Тоже нет. К макушке головы? А что, если к солнечному сплетению? Здесь же вихри сна захватывают Пуха и, не дав опомниться, быстро увлекают внутрь.

Не успев притормозить, Пух проскальзывает сквозь сон соседа и оказывается в галлюцинациях другой палаты. Во сне Певца много ярких и весёлых красок. Они источают запах утренней свежести. Похоже на детский сад. Младенцы со взрослыми лицами играют в паровозик. Певец наблюдает со стороны. Он не удивлён моему появлению и, кажется, видит два сна одновременно.

Пух разворачивается и возвращается к Буру. Но за те мгновения, пока он отсутствовал, сосед поменял сон. Или сон нашёл кого-то другого.

Пух облетел видения всех пациентов и на последнем нашёл Бура.

— Меня зовут Виктор, — сказал помолодевший, ещё не лысый Бур, обнимающий за осиную талию статную брюнетку. — А её Анна.

— Бур, — встревожился Пух — поищи сон, где мы можем поговорить.

— Зачем? — удивляется Витя и нежно целует брюнетку в ямочку между ключиц. — Это восхитительная реальность. Я не хочу её менять.

— Бур, — молит Пух, — ты же хотел летать, Бур!

Брюнетка превращается в обнажённого негра, задний план свёртывается, и мы оказываемся в чёрном сне.

— Ты меня видишь? — испуганно спрашивает сосед.

— Нет, но хорошо слышу.

— Я боюсь.

— Тебе не надо бояться.

— Чёрный сон — удел людей.

— Мы просто поговорим и уйдём отсюда.

Бур молча борется со невротическим страхом.

— Бур, — зовёт Пух.

— Да!

— Ты скоро проснёшься. Не давай себе опомниться. Вставай вертикально и силой проходи сквозь землю. Только так ты сможешь самостоятельно научиться летать.

— Я обожгусь, — слабо сопротивляется Бур.

— Если ты не полностью выйдешь из сна, ничто не сожжёт и не заморозит тебя. Бур, я был в космосе. Поверь, нет ничего прекраснее.

— Я хочу… Я буду… — Сосед Пуха всхлипывает. — Я готов.

— Считаем вместе до трёх, и ты постепенно выходишь из сна.

— Сейчас, сейчас, — торопливо произносит Бур, но темнота уже рассеивается, пропуская нечёткие контуры зарешеченного окна палаты.

Пух цепляется за подоконник руками и смотрит, как Бур поднимается. Металлические лопасти соседа покидают сознание и, вращаясь, опускаются до уровня живота. Здесь они становятся шнеком, который проваливается ниже, и, закручивая ноги, медленно буравит пол. Бур поворачивает голову вправо, плотно прижимает руки к туловищу, размалывая паркет, бетон и арматуру. Ничто не может противостоять такой мощи.

Пух понимает, что у него нет шансов последовать за металлической машиной. Если его не придавят отлетающие куски породы, то огонь поглотит невесомую плоть. Оттолкнувшись, Пух подлетает к графину, наполняет рот ненавистной водой и ныряет вслед за соседом. Бур плотный. Очень сложно найти лазейку среди цельных частей сплава. Но Пух замечает слегка отогнутый мизинец и проскальзывает у его основания. Внутри Бура всё вибрирует. Вал, по которому стекает густое зелёное масло, вращается с бешеной скоростью, и Пух, прижимаясь к вольфрамовым стенкам, изредка соскальзывая, ползёт вверх, по паучьи судорожно цепляясь за любой выступ. Немыслимый шум, многократно усиленный замкнутым пространством, заставляет выворачиваться наизнанку, но булькающая во рту вода, неожиданно помогает — заглушает запахи извне.

Лёгкие Бура наполнены зелёной жидкостью, по которой можно плыть. Она толкает Пуха к голове, выдавливая в сознание — относительно спокойное и безопасное место. Мысли соседа направлены на единственное действие — поворот головы, поворот головы, поворот головы… они шариками скользят сверху вниз, и Пух устраивается возле смотрового окна, невдалеке от красной кнопки.

Бур уже прошёл бетонное основание дома, разметал перегной костей и булыжников, разогнал болотистую жидкость и вгрызался в слой глины. Порода прилипает к шнеку, поэтому изредка, сверху обрушивается короткое: «Пх — х!» и всё лишнее сдувается с острых поверхностей.

Когда попадаются подземные потоки магмы, Пух, поднимая веки, смотрит на оранжевые всплески пламени. Его сосед накаляется докрасна, лампочка в центре сознания заливается тревожным малиновым цветом, и Пух выпускает несколько капелек воды. Она прикасается к обжигающим стенкам, которые из вольфрамовых становятся титановыми. Бур наклоняет голову, и ядро планеты остаётся справа. Фантастическая машина-Бур обходит его по дуге, с тупым упорством проламывая себе путь. Пух мечется по сознанию, брызгая жидкостью изо рта, а когда и её не остаётся, то плюёт на самые раскалённые места.

Когда слюна кончается, Пух замечает, как стенки Бура снова приобрели вольфрамовый оттенок, огненные блики за смотровым окном исчезли внизу, а по равномерному вращению вала, становится понятно, что долото снова грызёт каменную породу. Потом всплеск воды. Слой мягкого грунта, снова всплеск и резкий головокружительный подъём.

Пух вцепился в размягчающиеся стенки, но сильный поток воздуха вытолкнул его из надёжного убежища, и солёная вода, проникая во все поры и отверстия, окружила двух путешественников.

Пух забарахтался в непривычной среде, молотя руками и ногами. Он хватал ртом воздух, кричал и плевался, но через какое-то время утонул, проваливаясь в блаженное беспамятство…