Капризы и сюрпризы романтического воображения

Валерий Столыпин
Капризы и сюрпризы романтического воображения

Что за глупый скворец

Он так чувственно произносил  “моя Милька”, ласково заключая её лицо в сильные ладони. Виктор так обаятельно улыбался, нежно целуя в губы, так искренне радовался.

Отказать ему во взаимности было невозможно.

Людмила помнила магию простых слов некогда любимого мужчины, оттенки его удивительных запахов, чарующее тепло рук.

Кажется, это была любовь с первого взгляда. Во всяком случае, времени на второй, когда их представили друг другу, не было: нужно было спешить отметиться на проходной института, чтобы не получить взыскание.

Люся машинально протянула руку. Виктор улыбнулся, – рад познакомиться, Дюймовочка!

– Я Люда.

– Какая миниатюрная ладошка. Люда… Людмила. Мне больше нравится Милька. Можно обращаться так?

– Подумаю.

У нового знакомого были тёмные волосы и особенные карие глаза, цепляющие за живое. Он смотрел на Людмилу, словно нажимал на потайную кнопочку. По телу сверху вниз прокатилась и разбилась об удивительно приятное ощущение тёплая волна наслаждения или же его предвкушение.

Несколько секунд общения – не повод для сближения, однако в воображении чётко отпечатался фотографический слепок манящего взгляда, а подсознание без спроса поместило виртуальный образ в красный угол оперативной памяти.

Новый знакомый за считанные минуты ухитрился уютно устроиться и обжиться в глубине её мыслей, обретя причудливый романтический облик, порождающий навязчивые видения и вполне осязаемые светлые чувства.

Вечером, намеренно или случайно (об этом так и не суждено было узнать никогда) новые знакомые вновь встретились на проходной.

– Замечательная погода, Милька. Пройдёмся?

Сердце радостно замерло. Это именно то, о чём она мечтала весь день.

– Вообще-то… мне в ту сторону, за горбатый мост, – вопреки желанию застенчиво пролепетала Людмила, тайно мечтая, что юноша сам угадает её истинное стремление.

– Надо же – нам по пути. Далеко живёшь?

– Три остановки, за городским парком.

– Почти соседи. Так идём или как?

Люся покачала головой сразу во все стороны, что никак не могло означать согласие.

– Вот и замечательно. Ты такая забавная, такая милая.

– Хочешь сказать, коротышка? Очень неудобно смотреть на тебя снизу.

– Привыкнешь.

– Как это понимать?

– Три остановки – целая вечность. Торопиться не будем.

Виктор говорил и говорил, по большей части восторженно, чего Люся не могла оценить, поскольку была ошеломлена скоростью сближения: юноша как бы невзначай, совершенно случайно, на эмоциях, взял её за руку, отдёрнуть которую девушка не решилась.

Проваливаясь в состояние невесомости, теряя точку опоры, Люда не успевала адаптироваться к новым ощущениям. Вращение то ли головы, то ли асфальта под ногами ускорялось и ускорялось. Требовалась немедленная передышка.

– Давай постоим.

– Сам хотел предложить. Смотри туда, на правый берег. Фантастический вид, правда? Любишь наблюдать, как садится Солнце? Или лучше в кино сходим?

– Не знаю. Правда, не знаю. Мы же совсем незнакомы.

– Вот именно. Эту оплошность необходимо срочно исправить. Я даже знаю как. Идём в парк, возьмём в прокат лодку. Будем кататься до заката, кормить лебедей, есть мороженое… и знакомиться.

– Давай не сегодня. Я не готова.

– Жаль. У меня такое солнечное настроение. Что тебя смущает?

– Голова. Кажется, я падаю.

– А так, – прошептал Виктор, заключая Людмилу в объятия, – так ведь некуда падать.

Он целовал осторожно, медленно, словно пробовал на вкус нечто слишком горячее или чересчур холодное.

– Так нечестно, – пьянея от нереальности происходящего, сладко стонала Люда, поглощённая наслаждением, – на нас смотрят.

Она чувствовала нечто невозможное, неправдоподобное. Тёплая вязкая субстанция пронизывала тело насквозь, растекалась тончайшим слоем по чувствительным волокнам, извлекала из глубин восприятия густой расслабляющий дурман, вызывающий неземное блаженство.

– Пусть завидуют, Милька. Моя Милька.

Они были идеальной парой. Их отношениями восхищались.

В густом тумане безмерного счастья, который неожиданно начал рассеиваться по истечении трёх лет супружеской жизни, влюблённая парочка заскучала.

Муж всё ещё называл её Милькой, только забывал говорить “моя”.

Поцелуй в губы стал редкостью.

Однажды он увлёкся своей лаборанткой, о чём Людмиле поспешили сообщить чувствительные, но недалёкие доброхоты. В тот день она узнала, что не умеет прощать измен.

Разменять квартиру, разрушить с любовью создаваемую вселенную, оказалось непросто. Жить вместе без любви – ещё сложнее.

Как давно это было. Как давно.

С тех пор минула не одна вечность. Людмила чётко усвоила, что жизнь – абсурд, парадокс, явление, не поддающееся логике, а вовсе не предначертанная в книге судеб закономерность: в ней всё, от рождения до смерти несправедливо, бесчестно, жестоко.

Виктор пытался склеить разбитые вдребезги отношения, во всяком случае, делал робкие шаги навстречу, но сам всё и испортил, не устояв в очередной раз перед натиском гормонов: на сей раз Люда застала его, уже не мужа, с лучшей подругой.

Естественной реакцией на увиденное порно была истерика. События начали развиваться с небывалым ускорением.

Людмила с дочкой переселилась в однокомнатную квартиру, Виктор – в комнату с подселением.

Жизнь превратилась в ярмо, тяжёлым грузом закреплённое на нежной шее. Пришлось приспосабливаться к новым обстоятельствам: менять место работы, где график позволял растить и воспитывать дочь, брать сверхурочные задания, повышать квалификацию.

Решиться на новые отношения с мужчиной было страшно: женщина боялась за невинное чадо (всё же девочка), да и мужчинам не доверяла после того как её предал самый родной и близкий на свете человек.

Есть такое понятие в психологии – выученная беспомощность, состояние, развивающееся при многократном повторе неблагоприятных обстоятельств.

Стоило кому-то обратить на Людмилу внимание, как она начинала накручивать себя, составляя голографические шоу с участием этого персонажа в самых легкомысленных и эгоистичных сценариях.

Напугать себя, озадачить и дать соискателю взаимности от ворот поворот оказалось совсем не сложно. Труднее выдержать одиночество, складирующее в закромах памяти негативный опыт и нерастраченные эмоции.

Люда была уже немолода, когда встретила друга юности, разведённого, неприкаянного, который активно искал спутницу жизни.

Неприступная крепость была взята не стремительным натиском и не осадой – ощущением тревожного ожидания приближающейся старости, запущенностью и наигранным смирением кавалера.

Люда поверила, что два одиночества – не приговор, что немного усилий и унылое существование того и другого можно превратить в праздник.

Много ли надо одинокой потерянной женщине в пресловутом бальзаковском возрасте, обречённой вынужденно страдать без любви, растрачивающей всуе невосполнимые ресурсы отнюдь не богатырского организма: толику искреннего внимания и душевного тепла, щепотку нежности да доброе слово.

Можно жить бездумно, утопая в унынии и беспричинной меланхолии или порадовать себя прикосновением к человеку, готовому поделиться избытком оптимизма.

“Куда нам пpотив пpиpоды. И дело дpянь и лету конец, и только споpя с погодой поёт какой-то глупый сквоpец.”

Колька умел прочувствованно петь. Наверно потому его любили девчонки в школе, что голос был задушевный, а манера исполнения заставляла впадать в нирвану.

Теперь ему было не пятнадцать. Плачущий о неблагодарной судьбе обыватель с брюшком пел совсем о другом: жена – сука, неблагодарные дети. Но разве в том суть, когда человек открывает свою душу до донышка?

Сашка выплакался у неё на плече, допил бутылку белой.

– Любил я тебя… ой как любил! Открыться не посмел. Давай попробуем жить вместе.

Как можно не поверить в такое, как?

Бывший одноклассник поселился, довольно быстро застолбил за собой право… в том числе налево.

Людмила не сразу осознала, что “любимому” необходима полная свобода.

Он появлялся, пропадал, возвращался через неопределённое время, плакался.

Хорошо, что дочь всего этого не видела – осваивала азы общежития в столичном институте.

Люся проклинала всё на свете, рыдала, но даже такого бездарного любовника выгнать не могла, потому что жить в одиночестве немыслимо.

Сашка, паршивец, да-да, даже он, мог на несколько незабываемых минут сделать её счастливой.

В такие минуты он казался ей мужчиной мечты.

Потом Шурик уходил, иногда надолго, не давая знать о себе, но неизменно возвращался, потому, что здесь могли накормить и одеть за малую толику тепла, за душевную песню, за способность сделать наедине нечто такое, отчего даже предательство казалось незначительной глупостью.

Люда прощала его… даже когда ловила на горячем, потому что память неизменно напоминала о том, что всё могло сложиться иначе, не будь она такой принципиальной тогда, с Виктором, который был не самым худшим.

“Милька моя!”

Теперь она отдала бы что угодно за озорной взгляд, за наглое рукосуйство, за тёплый и искренний поцелуй.

Судьба обошлась с ним жестоко: раковая опухоль и безвременная кончина.

А ведь он приходил мириться.

Ползал на коленях, молил о прощении.

Кто знает, как могла повернуться судьба.

Милька ревела как белуга, но не отступила, за что поплатились оба.

Сашка особо не суетился – куда денется разведёнка с прицепом?

И она бы терпела, тем более что ловить ей больше было нечего. Впереди маячил возраст, обозначенный в литературе баба-ягодка – последний вагон уходящего в неизвестность поезда, идущего в никуда.

Дочь выросла. Она не могла больше быть ни подспорьем, ни преградой.

 

Что бы они понимали, дегустаторы пороков и несчастий. Им бы испытать подобное. “А он, чудак, не мог понять никак, куда улетать – зачем его куда-то зовут, если здесь его дом, его песни, его pодина тут”.

– Сашка, сволочь, что я тебе такого сделала… за что ты со мной так!

Чем дальше, тем больше: сожитель решил, что мужское достоинство – нечто сакральное, за что можно назначать любую цену.

Просчитался. Вылетел с треском.

Дочь жила своей жизнью: не до матери.

Вот когда одиночество начало выкручивать не только руки – душу.

Ещё немного и Людмила спилась бы.

Кроме рюмки и телевизора не было больше стимулов в жизни. Обязательно нужен кто-то рядом, с кем можно поговорить, кому излить душу, позволить дотронуться до своей.

– Витька, паршивец, я ли была тебе не верна! Жизнь поломал…

Так она думала и теперь, когда даже полупустые сумки с продуктами на неделю казались непосильным и не очень нужным грузом.

– Хоть бы дочь на праздники приехала, хоть бы кто-то про меня вспомнил…

– Хотите – помогу донести, – окликнули её.

– Пустое. Здесь веса – всего ничего. Доплетусь.

– Вдвоём веселее. У меня шампанское, апельсины и молдавский виноград.

– Тебя обманули. Теперь модно выдавать желаемое за действительность. Молдавский виноград выращивают теперь в Турции и Египте. Знаешь в чём разница?

– Ещё бы. От осины не бывает апельсинов. Но виноград настоящий, зуб даю. Соглашайся, красавица.

– Тебе не смешно, мальчуган? Мне сорок семь. Я тебе в бабушки гожусь.

– Усынови. Отплачу добром.

– “И кому весной его тpель нужна, ежели весна и без того весна. И кто сказал, что песням зимой конец? Совсем не конец. Что за глупый сквоpец!”

– Меня Игорь зовут, а тебя?

– Людмила. Но ты опоздал льстить и лицемерить.

– Испытай.

– Мальчишка! Зачем тебе это нужно?

– Не знаю. Просто так. “ В городе нашем ох многолюдно: три остановки, а встретиться трудно”. Народу полно, людей не видно. Ты мне симпатична, старушка.

– Смешно. Если тебе всё равно, с кем… мне – тоже. А пошли! Мне того добра не жалко.

Виноград оказался настоящим, шампанское – тоже. Мало того – Игорь не обманул даже в чувствах.

Молодость, кто знает, чего самоуверенному юнцу не хватало на самом деле, не устояла перед обаянием осторожной опытности.

Праздник получился феерический, чего не ожидали ни тот, ни другой.

Как просто оказывается стать счастливым, как легко стало жить и дышать.

Хотя бы на время.

Игорь остался.

Кто знает, любовь это была или что иное, но праздник растянулся на долгие десять лет, пока Игорь не попал в смертельную аварию.

Забираю себя обратно

Глаза в глаза поставить точку.

Уговорить, просить  забыть,

Кромсая  сердце на кусочки.

И дальше жить, но не любить.

От Егора, на самом деле он Игорь, ушла любимая.

Хлопнула дверью, испарилась, растаяла: как сон, как утренний туман.

Но ведь сначала пришла, сообщила, пыталась успокоить, изображала бесстрастность, только заметно нервничала.

С гордым независимым видом любимая сказала, что они взрослые люди, поэтому не нужно делать из обычного расставания трагедию или драму.

– Можно ведь остаться друзьями.

Наверно да, можно. Когда-нибудь потом, в другой жизни. А как жить без любви в этой, настоящей?

Было больно. Сильно кольнуло под рёбрами, немного выше солнечного сплетения. Голова пошла кругом. С каждой минутой нарастал в голове и ушах шум.

Егор не понимал, не слышал обидных, жалящих беспощадностью слов. Парню казалось, что сейчас  безумный розыгрыш  закончится, девочка улыбнётся привычно, скажет, что это шутка, репетиция, бросится обнимать.

Света говорила что-то, становилась  уверенней. Так автомобильный двигатель набирает обороты на старте.

Внезапно он вспомнил недавний разговор с приятелем, который завёл нудную полемику про счастье и утверждал, что нужно иметь маленькие потребности и большие, просто неподъёмные цели, чтобы никогда не разочаровываться, не страдать.

В голову Егора стучалась мысль, что всё сходится: нужно купить ампулу дешёвого крысиного яда и выпить. В таком акте минимальные потребности и чрезмерная цель: всё, ты счастлив.

Юноша хихикнул,  не меняя потерянного выражения лица, несколько мгновений раскрывал рот, как вытащенный из воды карась, но так ничего и не сказал.

– Ты что, не понял, – чётко, с расстановкой объясняла девушка, – мы должны расстаться. Я по-настоящему, всерьёз влюбилась.

– Хочешь сказать, что со мной ты репетировала, тренировалась?

– Да нет же! Всё у нас было потрясающе, волшебно, но понарошку, как бы не совсем всерьёз. С тобой невозможно соскучиться: ты изумительный, невероятный, нежный, но… разве я клялась тебе в любви?

– Я уже говорил, что ты очень красивая, что безумно люблю, говорил? А то, что ты сумасшедшая, непредсказуемая, взбалмошная, говорил? Что жить без тебя не хочу и не буду, говорил?

– Егорка, ты бредишь. Я не твоя собственность, не вымпел, не вещь. Очнись. У меня теперь другой парень, которого я лю-блю. Обсуждать свои чувства не намерена. Добро пожаловать в реальность. Хочешь, поцелую в последний раз в качестве утешительного приза?

– Я люблю тебя!

– Будь реалистом. Попробуй схватить кусочек ветра, завернуть в бумагу запах жасмина, запечатать в пакет фрагмент радуги. Я не испытываю к тебе неприязни, просто вчера я была не такая, как сегодня. Возможно, завтра я решу расстаться с Ромкой, как сегодня с тобой. Это жизнь. Гармония с самим собой и окружающим пространством, движение вперёд – вот что важно.

– На улице пахнет осенью. Я похож на раскрашенный лист на ветке дерева, который представляет, что это и есть бесконечное счастье: висеть и излучать в пространство вокруг себя разноцветную радость. Просто он, как я десять минут назад, не знает, что его время закончилось.

– Глупости. Ты преувеличиваешь, сгущаешь краски. Посмотри, сколько вокруг красивых девчонок.

– Мне не нужны другие. Я люблю только тебя.

– Ты меня выдумал, Егор. Я обыкновенная, как миллион других. У меня такие же руки, ноги и губы.

– А у Ромки? Что у меня не так с руками и губами? Он прилетел с другой планеты?

– Вовсе нет. Знаешь, что такое резонанс? Это когда совпадают колебания. А у меня с Ромкой сходство ощущений, предпочтений и вкусов… во всём. Понимаешь? Я душой почувствовала, что он мой, родной.

– Получается, что ты отворяешь дверь души для него, а меня отправляешь в пустоту одиночества, изгоняешь из рая? Неужели непонятно что жизнь без тебя теряет смысл? Ты подарила  мне любовь, теперь забираешь её обратно. Как сувенир, как безделушку.

– Не усложняй. Я оставляю тебе удивительные воспоминания. Разве этого мало? Ну… последний поцелуй?

– Тогда в лоб, как покойника. Мы же прощаемся навсегда, так?

– Нет, не так. Я не подарок, не приз… я имею право забрать себя обратно, только и всего. Это не фатально.

Света развернулась и выбежала.

Егор видел, что в её глазах блеснули слёзы. Значит, есть надежда, что любимая когда-нибудь вернётся.

Координаты счастья

Вагонная суета понемногу улеглась, пассажиры угомонились.

– Как хорошо, – подумал Виктор, – что купил билет в купейный вагон.

Только что по пути из вагона-ресторана пришлось преодолеть едва не половину состава, где в тесных сотах пассажирских купе неприятно пульсировал глухой раздражающий гул.

Несколько дней Виктор был в командировке, теперь возвращался в посёлок, где ему предстояло, как молодому специалисту, работать ещё года два.

Спать юноша привык голышом, поскольку довольно долго уже жил один, потому сразу начал раздеваться. Тело у него было сбитое, спортивное, не стыдно показать такое. Только кому?

На нижней полке справа лежала девчушка: симпатичная, миниатюрная. Витька на неё сразу глаз положил, даже разглядывал тайком. Вот бы ему такую невесту.

Познакомиться бы, да не судьба. Утром выходить. Проснётся красота, а его уже нет. Да и не умеет Витька знакомиться.

В посёлке девчонки наперечёт: с колыбели распределяют, кто кого любить будет, с кем жить. Такие у них порядки. Мало кто из молодых решается нарушать традиции.

Конечно, он давно уже не девственник. Двадцать шесть лет парню. Армию отслужил, техникум закончил. Невеста у него была, даже две. Правда, с первой только целовался, зато с Тоней у него всё было. Оставалось лишь свадьбу сыграть.

Не судьба. Физрук, вражина, увёл. Другом прикидывался. В одной компании отдыхали, тренировались вместе.

На последнем курсе Тонька от него родила. Педагог, твою мать!

Виктор бросил любопытный взгляд на молоденькую попутчицу, мимолётом, вскользь.

Она смотрела. Внимательно, заинтересованно.

Расшифровать посланное сообщение было несложно. Понравился.

Парень подмигнул, застенчиво улыбнулся.

Попутчица смутилась, зашевелилась, вылезла из-под одеяла.

– Виктор, – неуверенно представился он, – путешествуешь? Кто же такую красу без охраны отпустил, – скрывая смущение, попытался продолжить общение.

– Каникулы. Лариса… Павловна я.

– Не спится?

– Дома давно не была, соскучилась по родным. Лежу, фантазирую. Студентка я. На третьем курсе учусь.

– Я отучился, диплом отрабатываю. Ты это, Лариса… Павловна, мне курить вдруг приспичило, – решил парень взять тайм аут, чтобы обдумать дальнейшие действия, – я быстро. Приду – поговорим.

– Я с тобой. Всё равно теперь не усну. Эмоции переполняют. Впору расплакаться.

– Накинь что-нибудь. Зябко там.

Девочке шёл двадцатый год. С любовью ей не везло, да и дружбой с мужчинами была не избалована. Явный интерес со стороны симпатичного, судя по поведению и речи порядочного попутчика, был приятен.

Разговор завязался легко. Первая неловкость прошла быстро. Создавалось впечатление, что попутчики давно знакомы, настолько непринуждённо и темпераментно они беседовали.

Рассказы о студенческой жизни и детских приключениях плавно перетекли в тему любви и дружбы. Возраст такой.

Лариса, хоть и представлялась по-взрослому, с отчеством, была невинна, как новорожденная. Не довелось ей ни разу в жизни нежиться в мужских объятиях. Вкус поцелуя тоже был неведом.

Непонятно отчего, но глядя на Виктора, Лариса стеснялась своей целомудренности. Хотелось выглядеть в его глазах взрослой, умудрённой романтическим опытом женщиной.

Врать оказалось легко и приятно.

Девочка припоминала рассказы бывалых подружек, скорее всего тоже выдуманных, и увлечённо пересказывала случайному знакомому. Правда, без подробностей. Лариса понимала, что краткое общение не может дать шанса изобличить в невинном обмане.

Повествования о любовных похождениях в её пересказе выглядели весёлыми и бойкими приключениями.

Влюблённые мальчишки попадали в смешные ситуации, а она…

Рассказы не содержали вульгарностей, лишь давали понять, что она уже не ребёнок, а вполне зрелая девушка, знающая себе цену.

Витька, напротив, рассказывал всё как есть, но расставлял акценты таким образом, чтобы выглядеть романтичной жертвой. Не потому, что хитрил или на что-то рассчитывал, хотел выглядеть в глазах Ларисы таким, каким быть мечтал.

Он тоже изобретательно приукрашивал любовные истории, с небывалым вдохновением используя эффектный драматический гротеск, но совсем в ином ключе: видимо подсознательно хотел вызвать сочувствие.

Его подружки вероломно (коварный поступок Тони забыть или простить невозможно) предавали любовь, несмотря на его предельную честность и безупречную верность в отношениях.

Витьку понесло.

Неожиданно для себя парень с художественными подробностями пылко изложил пару-тройку проникновенных, волнительно насыщенных трагизмом и лирикой историй любви: настоящих, реальных, только к нему никакого отношения не имеющих.

Несмотря на заиндевевшее пространство тамбура, ему стало нестерпимо жарко. Захотелось немного остыть, тем более, что разговоры о любви разжигали изнутри огонь иного, знакомого и в то же время диковинного, неизведанного ещё свойства.

Состав на перегоне резко притормозил, Лариса невольно повалилась на Виктора. Тот машинально обнял, чтобы поддержать, но что-то пошло не так.

Уста собеседников сомкнулись.

Радужный свет в глазах девчоночки заплясал и померк, унося в мир волшебных грёз.

Дальше разговаривали безмолвно: без труда воспроизводили предложения и фразы руками, губами,  телами, руководствуясь интуицией и древнейшими знаниями.

Была ночь. Пассажиры спали, проводники отдыхали в служебных закутках.

Никто не мешал наслаждаться плодами познания вечности.

Мерный перестук колёсных пар на стыках рельс звучал любовной мелодией в возбуждённых сверх всякой меры сердцах.

 

– Я люблю тебя, Лариса Павловна, люблю, – шептал Виктор.

Лариса не могла произнести ни слова. Она полностью подчинилась гипнозу первобытного очарования, позволив открывать запретные тайники.

Иногда любовники приходили в себя. Юноша удивился целомудренной невинности подружки, – как же так, зачем ты меня обманула? Я не имел права так поступить. Прости меня, прости!

Лариса Павловна плакала. Наверно от счастья.

Время от времени страсть вновь заставляла совершать безумные действия, не обращая внимания на сумасшедшую тряску (поезд ночью мчал с бешеной скоростью, без остановок, видно догонял упущенное на перегонах время).

Любовникам было плевать на последствия. Такого сильного опьянения им не приходилось переживать никогда прежде.

Инъекции адреналина следовали одна за другой, возбуждая тем больше, чем сильнее и ярче разгорались эмоции. Остановил ребят только призрак приближающегося рассвета, да неясный стук в соседнем тамбуре.

Перевозбуждённые, они попытались уснуть.

Лариса проснулась около десяти часов утра. Верхняя полка была пуста.

Сердце её заколотилось, из глаз хлынули слёзы. Она вспомнила, как Виктор вчера рассказывал о предательстве своих бывших невест, отчего стало ещё больнее.

– Никому нельзя верить, – подумала девушка. – Неужели на свете нет по-настоящему верных мужчин и преданных женщин?

В это время в купе зашёл сияющий Виктор. В руках у него были пирожки, апельсины и коробка конфет.

– Доброе утро, Лариса Павловна! Почему плачем? Ой, кажется, догадался. Прости, ну, прости, маленькая! Не подумал.

Виктор нежно поцеловал девушку в губы.

– К великому сожалению мне скоро выходить. Я тут всё подробно записал. Диктуй координаты. Родителей тоже. На всякий случай, мало ли что. Надеюсь, ты не сбежишь к какому-нибудь смазливому мальчишке.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10 
Рейтинг@Mail.ru