Валентина Кравченкова Тайна кургана

Глава 26

Глава 26

Радим сидел в кругу около костра и точил ножи. Лезвие тихо шипело, когда скользило по камню. Вокруг гудели голоса. Спорили женщины, шептались девицы, пряча улыбку и стреляя глазками в парней. Но он не обращал на них внимания, сосредоточившись на точных, выверенных движениях и погрузившись в свои мысли. Время от времени он проводил пальцем по острию, проверяя остроту ножа. И в этот момент мир замирал. Оставался только нож, огонь и… Нежана.

Он слышал пересуды. И они впивались в него, словно колючки. Все в людской молве было вывернуто наизнанку. Но и то, что он замечал, отравляло его душу, причиняя невыносимую боль, с которой он не знал, как справиться.

Перед глазами стояла Нежана, прижатая к стене амбара сильным телом Угрюма. Его руки на ее плечах. Губы, прижатые к нежной щеке. То, как его взгляд скользил по ней. Словно она добыча, а не человек.

«Да что он о себе думает?» - ворчал про себя Радим, стискивая нож в руке сильнее, чем требовалось. Его трясло только при одном воспоминании о той картине. И словно медом на его раны лилось то, что он замечал со стороны девушки: она не искала с Угрюмом встреч. Жалась к подругам. Избегала оставаться одна. Всякий раз, когда ловил, как она ищет взглядом безопасное место, ему хотелось подойти к ней и заслонить собой. Бросить Угрюму в лицо:

«Отойди. Она - моя!»

Но он сдерживался. Понимал, что вспыхнет ссора, что начнут шептаться, будто он лезет не в свое дело. К нему и так относились настороженно. Его не приняли снова в род.

А ревность жгла его изнутри. Но не как злость, а как страх. Страх, что Угрюм и Первак в своей грубой настойчивости сломают Нежану. Он не хотел, чтобы она стала тенью. Он хотел, чтобы она не боялась ходить по тропинкам. Не оглядывалась и не пряталась в кустах. Хотел, чтобы она знала, что рядом есть тот, кто не даст ее в обиду.

Потому и старался оказаться поблизости. У кострища. На тропинке у реки. А ночами, глядя в звездное небо, прокручивал в голове слова, которые мог бы ей сказать. И они всегда казались ему или слишком резкими, или слишком неловкими. И он больше всего боялся того, что Нежана отнесется к нему, как к Угрюму. Решит, что он так же, как и Угрюм, хочет взять и удержать ее силой.

А потом вспоминал ее робкий взгляд в его сторону, как она на мгновение задерживает дыхание, когда он оказывается рядом, как незаметно расслабляется, словно с ее плеч спадает невидимая тяжесть. Она смотрела на него не как на юношу, полного сомнений, а как на того, кто может быть опорой. И он хотел стать для нее этой опорой. Хотел защищать и оберегать ее.

А потом услышал, как шепчутся уже про них. Будто Нежана сама подает ему знаки, сама ищет его взгляда, что меж ними есть тайный сговор. Но хуже всего было то, что тенью в этом мелькал Угрюм. Мол, Радим нарочно дразнит того, чтобы устроить смуту.

Ему хотелось закричать:

- Замолчите! Вы не знаете ее! Не видели, как она тихо поет над ручьем. Как протягивает руки солнцу и смеется, когда думает, что ее никто не видит.

Но вместо этого плотнее закутывался в кожух* и уходил туда, где оставался лишь шум ветра и звон ручья.

Но больше всего подбрасывал поленьев в огонь сомнений селян Первак. Едва завидев Радима, он понижал голос и, не скрываясь, указывал на него, говоря при этом тем, кто был рядом:

- Гляди, опять ее высматривает.

Или:

- Опять вечером у нашего дома его видел. Не по обычаям это. Не к добру.

Люди кивали и косились в их сторону. Многие, кто еще вчера встречал его, как ровню сегодня отводили глаза в сторону и усмехались. Не зло, а по не ловкости. Многие просто не знали, как себя вести. Вроде он родился и рос с ними. Они знали его. И в то же время не могли забыть, что он ушел. Жил с кривичами.

Радим хотел обрубить злые домыслы одним словом. Однажды он почти схватился за нож, когда услышал, как кто-то шепнул:

- А вдруг она ждет его у орешника?

Но замер. Вовремя понял, что своим гневом, своей несдержанностью лишь усугубит слухи. Подольет масла в огонь. Окончательно навредит Нежане.

Порой, когда она проходила мимо, он ловил себя на мысли о том, что хотел бы, чтобы она посмотрела на него так, как смотрит на рассвет.

«Только бы этот рассвет не погас в ее глазах от чужих слов, - думал про себя мужчина, - только бы она не смирилась, не согласилась на меньшее».

Однажды он смотрел, как она заплетает косу на берегу реки. Ее пальцы слегка подрагивали. Она постоянно оглядывалась, словно боялась, что кто-то ворвется и нарушит ее покой. И в этот момент в нем пробудилось что-то древнее, родовое. То, что предки называли «беречь». Не как вещь или добычу, а как огонь в очаге, без которого весь род остынет.

И его охватывал страх. Вдруг Нежана, устав от сплетен и пересудов, сдастся? Согласится на то, что ей не по сердцу, чтобы обрести хоть какую-то тишину. Начнет верить тем, кто скажет: «так принято», «все так делают». И она решит, что у нее нет выбора. Это жгло его изнутри, заставляя сжимать зубы до хруста и стискивать кулаки.

«Не позволю. Даже если придется встать между ней и всем родом»

Радим думал, как помочь ей. Поговорить с Путятой? Но вдруг это только пуще прежнего разожжет огонь сплетен?

«Надо поговорить с ней, - твердо решил он. – Сначала пусть услышит меня».

Он решил, что дождется момента, когда она будет одна. Там, где только шепот листвы будет им свидетелем. И тогда скажет все, что рвется из груди: и про ревность к Угрюму, и про сплетни, и про свое твердое желание стать тем, кто защитит ее от любой беды.

*

Кожух — это традиционная верхняя одежда славян, которая использовалась в IX веке и позже. Это был кафтан, подбитый мехом, сшитый из овечьих, телячьих или козлиных шкур мехом внутрь.

Глава 27

Глава 27

Нежана перебирала травы с остальными женщинами – аккуратно раскладывала на холстине зверобой, мяту, пожарник, чтобы потом развесить на натянутых веревках и просушить на теплом ветру. Она привычно сортировала травы, а мысли ее были о Радиме.

Женщины тихонько переговаривались о своем: о том, как в этом году цвела липа, о том, что в лесу видели волчицу с волчатами, о приметах на урожай. Нежана коротко кивала, вставляя время от времени пару слов. Женщины искоса поглядывали на нее, некоторые многозначительно переглядывались. В их шепоте она иногда улавливали имена Радима и Угрюма. Девушка старалась не обращать на это внимания, хотя горечь наполняла изнутри, грозя прорваться наружу обидными слезами.

И вдруг тишину разорвали хрустнувшая ветка и дикий лай собак. Из-за поворота тропы вылетел Первак. Багровое лицо, жилы на шее вздулись, в глазах такая ярость, что некоторые женщины даже попятились. Он несся вперед, расталкивая всех вокруг, и еще издали прорычал, ткнув пальцем в нее:

- ТЫ! Ты украла «Узел»!

Она так и застыла с пучком трав, оторопело глядя на брата. На ее лице мелькнул испуг, сменившийся обидой, а затем болью.

- Я не брала, - ее голос сорвался, и слова прозвучали жалко, словно оправдание.

Все замерли. Женщины притихли. Кто-то схватился за сердце. Кто-то тихо охнул.

- Не ври! – навис над ней брат. – Ты всегда была против, чтобы он был у меня! А теперь решила его украсть? А ведь род без «Узла» что дерево без корней.

- Да не брала я его! – крикнула Нежана. В ее голосе прорвалась обида на несправедливость. - Зачем мне это надо? Что я с ним делать буду?

Но Первак уже не слышал. Он считал, что нашел виноватого в краже. И его злость выплескивалась на девушку. Потерять «Узел рода» было позором, а вот найти виновного в его краже, единственным способом вернуть себе утраченное достоинство. И самым простым оказалось обвинить сестру. Он еще ближе склонился к ней. Она услышала запах пота и ярости.

- Ты думаешь, я не вижу, как ты промеж нас ходишь? - его голос раскатился по поляне, заставляя женщин вжать голову в плечи, - то у межи таишься, то у колодца задержишься.

- Первак!

Нежана вздрогнула, услышав твердый голос матери. Она обошла женщин не спеша, но в ней улавливалась та сила, присущая матерям, привыкшим защищать своих детей. Встала ровно перед сыном мужа, рядом с дочерью. Не заслоняя ее, но так, чтобы он не мог видеть в ней тень, которую можно обвинить и унизить. Она хотела, чтобы он видел и ту, которая ее родила. Ту силу, что стоит за родом.

- Отпусти ее, - в ее голосе звенела сталь. Первак невольно отклонился, ослабляя хватку на плече Нежаны.

- Не тебе, Первак, клеймить мою дочь, - спокойно продолжила она. - Ты потерял «Узел рода». Не стоит искать виноватых там, где их нет. Коли узел пропал, ищи кому это выгодно, а не тыкай пальцем в ту, что и мухи не обидит.

Первак нахмурился. Не привык он, чтобы женщины ему перечили.

- Заступаешься за нее? Может, с ней заодно?

Мать Нежаны подняла голову выше. В ее взгляде холодом сверкнула сталь. Она до сих пор помнила первого мужа. Тот ее учил не сгибаться перед теми, кто языком мелет да на слабых кидается.

- Я за правду, Первак. А она в том, что моя дочь не воровка. И если думаешь, что, обвинив ее, всех успокоишь, ошибаешься. Пытаешься всех устрашить? Да только страх никого до добра не доводил. От него род только слабее станет.

Женщины притихли. В словах ее матери звучала правда. Первак шагнул ещё ближе, и Нежана невольно отступила, пока не упёрлась спиной в шершавый ствол старой берёзы. Кора царапнула кожу сквозь тонкую рубаху, но она почти не почувствовала. Всё внимание было приковано к перекошенному гневом лицу Первака.

- Моя дочь с утра с нами всеми была. Травы перебирала. Ни к чему ей твой Узел воровать.

Окружающие их женщины дружно загалдели, поддерживая ее правоту.

- Тут она была.

- Ни на миг не отлучалась.

- А по меже бродила оттого, что я ее просила зверобоя принести, - вставила бабка Зоряна, - там он сочнее растет.

- А мне давеча помогала мешок донести, - добавила еще одна женщина, - не до краж ей было.

Первак переводил взгляд с Нежаны на женщин, и в нем зародилось сомнение. Может, и зря он на сестру налетел? И тут же его охватила злость на самого себя? Если не она, то кто же?

- Так может, она в сговоре с кем была? - прищурился он.

Мать девушки решительно встала между ней и сыном мужа.

- Коль хочешь мою дочь в предательстве рода обвинить, говори о том прямо, - ее голос стал тише и оттого только страшнее. – Но помни: слово не ветер, его все слышали. За наговор отвечать пред всем родом будешь. Перед старейшинами, перед волхвами, перед духами предков, что берегут наши тропы.

Нежана, все еще дрожащая от пережитого испуга и несправедливых обвинений, ощутила, как на ее плечо мягко опустилась рука матери. Этот жест был простым, но в нем было столько защиты, столько нерушимой опоры, что к горлу подступил комок, а на глаза навернулись слезы.

- Не смей позорить мою дочь, - твердо повторила она. - Коли узел пропал, ищи там, где тень гуще. А не там, где светит яркое солнце.

Первак оглядел собравшихся. На их лицах он видел не только сомнение в его словах и обвинениях, но также зарождающееся к нему недоверие. Он скрипнул зубами. Хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. У него не было доказательств. А без них ему никто не поверит. Держать же ответ перед старейшинами и волхвом он не хотел.

Резко развернувшись, он пошел прочь, тяжело топая по твердой земле и в злости отшвыривая попадающихся под ногами кур. А за его спиной медленно, словно сбрасывая с плеч тяжелую пелену, селение снова начало дышать.

Мать обернулась к Нежане, притянула её к себе и крепко обняла. Вот только тогда, в родных руках, Нежана позволила себе расслабиться. Одинокая слезинка скатилась из уголка глаза.

- Все хорошо, — тихо прошептала мать, гладя её по волосам. - Никто не посмеет обидеть тебя, пока я жива. А правду мы найдём. Не «Узел» главное, а чтобы душа чистой осталась.

Глава 28

Глава 28

Радим устало обошел пограничные костры и поднялся в селище. Воздух тут был пронизан ароматом свежевыпеченного хлеба и травяных отваров, запахом меда, принесенного из лесу из бортей. Он остановился у колодца, положив у ног принесенную добычу – пару тетеревов и связку заячьих шкур.

Оперевшись рукой о деревянный сруб, наклонился, вытаскивая ведро с ледяной водой, и, зачерпнув ее ладонями, жадно напился. Холодная вода обожгла пересохшее горло и принесла облегчение усталому телу. Пальцы еще подрагивали от недавней схватки со стаей волков, а в висках пульсировала тупая боль.

- Слышали, что молвят? – донесся до него голос женщины, идущей по тропинке. – Говорят Нежана у брата «Узел рода» украла.

Радим замер, не заметив, как пальцы сжались на крае сруба.

- Так Первак молвит, что она всегда на «Узел» зарилась. Мол, не достоин он его носить. А украла не для себя, а для Радима…

Услышав свое имя, мужчина с такой силой сжал пальцы, что колодезное кольцо скрипнуло под его напором. В груди вскипала ярость и ледяная тревога.

Прошедшая мимо старуха кинула на него долгий взгляд. Остановилась на миг и мудро заметила:

- Не слушал бы ты их, родимый. Язык у баб, что помело. И свое, и чужое несет.

Радим это знал, но не в том беду чуял, а в том, что Первак злые сплетни по селищу пускает, порочит имя сестры.

Подхватив добычу, направился к жилищу Нежаны, желая поговорить с ней. Свернув с тропы, у плетня замер. К нему выскочила девчушка лет пяти дочка одного из его братьев. Увидев его, подбежала и доверчиво посмотрела снизу.

- Стрый*, а правда, что Нежану винят в краже Узла? Матушка говорит, что Первак громче всех кричит, потому что сам что-то скрывает…

Присев перед девочкой на корточки, он ласково отвел в сторону несколько светлых прядок.

- Не верь тому, что кричат, - тихо ответил он. – Правда всегда тихо ходит. А ты отнеси матери, да скажи, пусть не тревожится, - он протянул ей добычу.

Девочка кивнула и убежала. А Радим, выпрямившись продолжил свой путь.

Обойдя амбары и небольшие грядки с зеленью, что выращивали прямо у жилищ, Радим подошел к жилищу Нежаны. Поднял руку, собираясь постучать, но тут услышал голос ее матери – громкий и твердый. Приоткрыв дверь, заглянул внутрь. В землянке столпился народ: Путята и другие старейшины родов, жены отца Нежаны и еще несколько женщин.

- Не смей ее трогать! - звенел от гнева голос матери. В нем слышался не просто гнев, но и ярость волчицы, защищающей своего детеныша.

Она стояла между Перваком и Нежаной, крепко сжимая в руке скалку, словно это было оружие. Нежана стояла за ней, бледная, но прямая, словно молодая березка под ветром. Ее пальцы судорожно теребили край рубахи, но она не отводила взгляд, не пряталась.

Первак же, напротив, весь красный и пылающий гневом, нависал над ними, потрясая кулаками.

- Все знают, что она с Радимом спуталась. А тому только и надо, что власть свою здесь поставить. Да порядки новые принести.

- Радим никому не мешает! – крикнула Нежана. – Не трогай его! Он нашего рода. Но он к Узлу и близко не подходил! Зачем ему? Он не из тех, кто берет чужое.

Первак фыркнул и наклонился вперед, желая напугать ее своим ростом. Но девушка не дрогнула.

- Я не стану оправдываться перед каждым, кто в меня грязь кинет, - твердо и решительно произнесла она, - но Радима позорить не дам. Не брал он Узел! Он прекрасно знает, что это не игрушка. Кто его без спросу тронет, весь род погубит. Зачем ему это?

Первак угрожающе двинулся на нее, его лицо еще больше покраснело, а взгляд метал дикие молнии. Мать Нежана вклинилась перед ним.

- Еще шаг, и я топор возьму!

Во внезапно повисшей тишине Радим услышал, как скрипнула половица под ногой Первака. А еще дыхание. Ее дыхание – тихое и прерывистое, словно она сдерживалась из последних сил. Но в ее голосе не было страха. Только горечь от обвинений, от того, что ее слово не ставят ни во что.

Радим медленно опустил руку с зажатым в нем ножом. Даже не заметил, когда выхватил его из-за пояса. Но сейчас не время для него. Он глубоко вздохнул и толкнул дверь, входя внутрь. Все обернулись. Первак злобно прищурился, скрестил руки на груди и коварно усмехнулся. Мать Нежаны расслабила плечи, а сама девушка… Она посмотрела на него с облегчением и одновременно с надеждой.

«Не дай им меня сломать», - молили ее глаза.

- А вот и твой защитничек явился, - грозно прошипел Первак.

Радим прошел внутрь. В его походке, в твердом взгляде читалась сила и уверенность. Первак запнулся на полуслове. Остановившись напротив Первака, слегка наклонил голову, рассматривая соперника.

- Ты обвиняешь сестру, - тихо проговорил он. – Я знаю Нежану с тех пор, когда она еще босиком по нашей земле бегала. Знаю, как она матери помогает, как за стариками смотрит, детей счету да письму учит. И если ты говоришь, что видел, как она крала, то тебя либо глаза отводят, либо язык несет не туда, куда следует.

Первак хотел возразить, дернулся, но Радим перехватил его, с силой сжав руку выше локтя и приблизил к нему лицо.

- «Узел рода» не крадут, - тихо с шипящими нотками проговорил он, - его берегут. Как жизнь. Как честь рода. А Нежана из тех, кто бережет. И коли Узел пропал, значит беда пришла. И не просто вора искать надо. А того, кто род разделить хочет. Лучше подумай, кто еще мог Узел взять. Он явно тебя хорошо знает. А на Нежану напраслину не возводи.

Он откинул руку Первака и отступил на шаг. По жилищу пробежал ропот. Слова Радима, а не его нашли отклик в сердцах соплеменников. Первак молча стоял, пытаясь справиться с гневом и чувствуя, как жар заливает щеки. Его никто не поддержал.

А Радим протянул девушке руку.

- Пойдем. Тут ветер злой гуляет. У костра теплее.

*

Стрый — дядя по отцу, брат отца

Глава 29

Глава 29

Радим не стал ничего объяснять, просто крепко сжал руку девушки в своей ладони и увлек ее за собой. Ему надо было все узнать. И подумать. А еще посоветоваться. Но не с людьми. С богами. Именно поэтому он направился туда, где начиналась тропинка к капищу Перуна. Уж волхв-то поможет им все понять. Втроем они придумают, как быть дальше. Волхв Ворон должен быть на капище.

Нежана шла следом, стараясь успеть за его широким шагом. Она не вырывала руки, но пальцы ее мелко подрагивали. Ей было страшно, но в то же время она понимала: он сейчас не столько ведет ее, сколько держится за нее, чтобы не сорваться в ярость или отчаяние.

На полпути к капищу из лесной чащи к ним выскочила подросшая волчица. Та самая, которую они когда-то спасли из волчьей ямы. Крутнувшись вокруг них, волчица побежала впереди, словно направляя.

Еще издали они заметили дымок над капищем - тонкую струйку, поднимавшуюся прямо в серое небо. Значит, Ворон был там. Может, разжигал жертвенный огонь, может, шептал слова, что слышат только духи да птицы.

Когда они поднялись на площадку, волхв стоял у огня и сыпал в пламя сухие травы. Дым поднимался сизыми кольцами, кружился над его головой, складываясь в странные причудливые знаки. И в этом было что-то пугающее, вещее, будто сами ветры складывали из дыма ответы на еще не заданные вопросы.

Ворон продолжал что-то тихо напевать, стоя у костра. Лишь когда их шаги стали слышны на камнях, он обернулся. Когда Радим и Нежана остановились в нескольких шагах, он окинул их цепким взглядом. В его глазах не было ни удивления, ни гнева - только спокойная тяжесть человека, привыкшего видеть чужие беды задолго до того, как их произносят вслух.

- Знаю, зачем пришли, - тихо сказал Ворон, не отводя взгляда от Радима. - Весть о клевете уже долетела сюда, как птица с подбитым крылом. Тяжелая весть.

Радим шагнул вперед, все еще не выпуская руки Нежаны, будто боялся, что, отпустив ее хоть на миг, потеряет опору. Да и сама девушка тянулась к нему, словно гибкая березка, искала защиты под мощными ветвями дуба, способного укрыть ее от непогоды.

- Первак хочет опорочить ее, - глухо произнес Радим, и голос его звучал так, будто слова давались ему с трудом, словно каждое из них цеплялось за горло. - Говорит, что она украла «Узел рода». Но это ложь. Я знаю это так же верно, как знаю свое имя.

Ворон медленно кивнул, взял из плетеной корзины еще пучок трав и бросил в огонь. Пламя на мгновение вспыхнуло ярче, выхватив из сумрака резкие черты его лица.

- «Узел рода» - не просто вещь, - проговорил волхв, и голос его звучал негромко, но так, что казалось, его слышат даже камни вокруг. - Это память предков, сила рода, его дыхание. Тот, кто поднимает руку на него, поднимает руку на весь род. Но и тот, кто клевещет на невинного, тоже роет яму - только не врагу, а себе. Боги не любят лжи.