V. F. Winter Её Нота

Аннотация

Лиам Монро приехал в Нью-Йорк покорять вершины, а не собственное сердце. Блестящий адвокат с ледяным самообладанием, он привык держать чувства под строгим замком и меньше всего планировал влюбляться в соседку по этажу. Его мир — это железная логика и карьера, где нет места случайностям. Но Эстер Голдман становится тем самым внезапным звуком, который разрушает его покой и заставляет забыть об осторожности.

Ошибочно приняв юную Эстер за статусную владелицу пентхауса — выдающуюся скрипачку и зрелую наследницу империи, — Лиам впервые позволяет себе быть искренним. Он влюбляется в женщину, которую считает равной себе по силе и положению, даже не подозревая, что за маской величественной дивы скрывается молодая студентка консерватории, чья большая жизнь только начинается.

Эстер видит эту ошибку, но не находит в себе сил её исправить. Она действительно принадлежит к этой семье и владеет этим даром, но знает: как только Лиам узнает правду о её возрасте и настоящем статусе, его восхищение может смениться холодным презрением. Эстер начинает свою самую сложную партию, где каждое мгновение — это игра на грани разоблачения ради возможности быть рядом с тем, кто ей дорог.

Но музыка не терпит фальши. Когда иллюзия рассыплется, а Лиам осознает, насколько сильно он обманулся в своих ожиданиях, ему придется решить: имеет ли право на жизнь «Её Нота», если она звучит совсем не в той тональности, которую он себе вообразил?

Саундтрек к книге

«У каждой сцены есть свой звук. У каждого чувства — своя нота».

Часть I: Классическая душа

●

J.S. Bach —

Partita No. 2

●

J.S. Bach —

Orchestral Suite No. 3 in D Major, BWV 1068: II. Air

●

J.S. Bach —

Cello Suite No. 1, Prelude (Violin Version)

●

Christoph Willibald Gluck —

Dance of the Furies

●

Antonio Vivaldi —

Summer II: Adagio e piano

●

Jules Massenet —

Méditation from Thaïs

●

Nicola Piovani —

Buongiorno Principessa

Часть II: Современное эхо

●

Max Richter —

The Quality of Mercy

●

Max Richter —

Dona Nobis Pacem 1 & 2

●

Max Richter —

Departure (Lullaby)

●

Ludovico Einaudi —

Elements

●

SYML —

Believer (Piano Version)

Часть III: Пульс Нью-Йорка

●

Celeste —

Time Will Tell

●

Celeste —

Woman of Faces

●

Celeste —

This Is Who I Am

●

James Blake —

When the Party’s Over

Часть IV: Соул и обнаженные эмоции

●

James Carr —

The Dark End of the Street

●

Otis Redding —

These Arms of Mine

V. F. Winter Погрузитесь в музыку шторма.

Глава 1. Лиам

Music on: Abel Korzeniowski — Stillness of the Mind

Города никогда не прощают тех, кто их покинул, но Нью-Йорк — особенный: он просто ждёт, когда ты вернёшься достаточно сильным, чтобы попытаться затянуть удавку на его шее еще раз.

Конец августа в мегаполисе напоминает затянувшуюся агонию.

Когда я вышел из терминала Кеннеди, влажность плотной, липкой лентой облепила лицо, мгновенно стирая ощущение рафинированной прохлады бизнес-класса. После двухчасового прыжка из Цинциннати, где единственным звуком был едва слышный шелест страниц «The Wall Street Journal», агрессивный грохот Нью-Йорка казался неоправданно громким.

Я остановился у края тротуара. Раздражение — слишком дешевая эмоция, которую я редко позволяю себе демонстрировать, но местный климат умеет находить микротрещины даже в самой дорогой броне. Я снял пиджак из тончайшей шерсти, перекинув его через сгиб локтя, и привычным, почти медитативным жестом расстегнул пуговицы на манжетах. Закатал рукава до локтей, освобождая запястья. Мои старые «Vacheron Constantin» с платиновым корпусом мерно отсчитывали секунды моего возвращения. Я купил их на свой первый по-настоящему крупный гонорар в день, когда окончательно осознал: профессиональное хладнокровие стоит гораздо дороже, чем юношеские идеалы. Для кого-то эти часы были лишь символом успеха, для меня — напоминанием о цене, которую пришлось заплатить, чтобы перестать зависеть от обстоятельств.

Телефон в кармане брюк коротко отозвался вибрацией.

Джулиан Локвуд: «Приземлился? Короткий рейс, надеюсь, ты не успел проклясть всё на свете. Мой риелтор, госпожа Капур, ждет тебя по адресу: 15 Хадсон-Ярдс. Она профессионал, выбила условия, которые устроят даже твой юридический перфекционизм. Разбирайся с жильем, партнер. В понедельник жду отчета из нашего нового офиса. Покажи им там, на что способен парень из Огайо».

Я не стал отвечать. Джулиан мог позволить себе этот бодрый, почти покровительственный тон, оставаясь в безопасности своего кабинета в Цинциннати. Для него расширение на Манхэттен было лишь очередной амбициозной строкой в годовом отчете, а для меня — возвращением на поле боя, которое я когда-то покинул.

Мы с Маркусом Гейтсом и Локвудом вместе штурмовали право в душных библиотеках Колумбийского университета, но наши стартовые позиции разделяла пропасть. Джулиан вошел во взрослую жизнь с чековой книжкой отца и связями, которые открывали любые двери. Я же пришел с грантом на обучение и четким пониманием: у меня нет права даже на малейшее колебание.

Когда после выпуска Джулиан предложил перебраться в Цинциннати, чтобы открыть там «Локвуд, Гейтс и Монро», я не колебался ни секунды. Меня не тревожила перспектива провинциальной ссылки. Напротив, капитал Локвуда давал мне фундамент, а амбиции Маркуса Гейтса — надежный тыл. Маркус, чья семья поколениями занималась юриспруденцией, видел в нашей фирме шанс выйти за рамки наследственного ремесла и возглавить корпоративный сектор. Мы дополняли друг друга: Локвуд был лицом и деньгами, Гейтс — структурой, а я — мозгом и беспощадным клинком в зале суда.

Пятнадцать лет я выстраивал стратегии защиты для тех, кого называли «акулами», пока сам не стал хищником покрупнее. За это время мои партнеры обзавелись семьями, подстриженными газонами и иллюзией стабильности. Я же обзавелся репутацией человека, который выигрывает дела об экономических преступлениях там, где другие видят лишь неизбежный тюремный срок. Мир «белых воротничков» не терпит сантиментов. Эту истину я запечатлел в памяти еще в самом начале работы в Цинциннати, когда инцидент с Элиасом Вэнсом доказал мне: любая личная привязанность — это брешь в броне. Крах Элиаса, моего единственного друга детства, не был для меня трагедией в привычном смысле. Он стал моей финальной закалкой, отсечением балласта. Больше я не позволял уязвимости диктовать мне условия. С тех пор я больше не проигрывал.

Черный «Кадиллак Эскалейд» плавно замер у обочины точно в назначенную минуту. Водитель, которого Ханна наняла еще до моего вылета, молча перехватил мой единственный чемодан. Оказавшись в салоне, я наконец почувствовал благословенный холод кондиционера. Откинувшись на кожаное сиденье, я смотрел на мелькающие за окном индустриальные пейзажи Квинса, плавно переходящие в стеклянный лес Манхэттена.

Последние четыре года моя жизнь превратилась в бесконечную череду перелетов между Огайо и Восточным побережьем. Я проводил в воздухе больше времени, чем в собственном кресле в Цинциннати, выигрывая дела, за которые не решались браться коренные нью-йоркские фирмы. В какой-то момент стало очевидно: мы переросли штаб-квартиру. Решение основать полноценный офис на Манхэттене было не просто амбицией — это стало производственной необходимостью.

Джулиан и Маркус доверили этот плацдарм мне. Со мной согласились переехать четверо моих лучших ассоциатов — те, кого я лично муштровал годами. Они понимали, что работа под моим началом в Нью-Йорке — это билет в высшую лигу, за который придется платить кровью и отсутствием сна. Но они, как и я, были готовы к этой цене.

В Цинциннати меня не держало ничего, кроме Авроры, чья привязанность начала тяготить меня задолго до этого рейса. Ей нужна была определенность — обязательства, совместные планы, уют. Мне же было нужно пространство. Переезд стал идеальным юридическим способом расторгнуть этот контракт без лишних драм.

— Пятнадцатая улица, Хадсон-Ярдс, сэр, — голос водителя прозвучал вовремя.

Я вышел из машины, и раскаленный воздух Нью-Йорка мгновенно ударил в лицо, смешиваясь с запахом бензина и дорогого парфюма. Прямо передо мной в небо вонзалась стеклянная игла башни — холодная, надменная, лишенная излишеств. Она выглядела как памятник человеческим амбициям, и в этот момент она была мне понятнее любого живого существа.

В лобби меня встретила мертвая тишина и запах полированного камня. Госпожа Капур — миниатюрная женщина в безупречном костюме, чей профессионализм граничил с автоматизмом, — уже ждала у лифтов, сжимая в руках тонкий планшет. Здесь не было суеты. Здесь пахло деньгами, которые умеют молчать.

Скоростной лифт бесшумно поглотил расстояние, и на семьдесят пятом этаже квартира отозвалась гулким, безжизненным эхом. Три тысячи квадратных футов функциональной роскоши: темный дуб, полированный бетон и панорамное остекление, за которым бурлил город, казавшийся отсюда лишь скоплением муравьев.

— Здесь установлена лучшая шумоизоляция в этом районе, мистер Монро, — Капур говорила ровно, едва заметно жестикулируя. — Город останется снаружи, как только закроется дверь. У меня есть контакты ведущих декораторов, которые подготовят проект с учетом ваших...

— В этом нет необходимости, — я оборвал её на полуслове, даже не взглянув в её сторону. Мой взгляд был прикован к линии горизонта, где сталь небоскребов вгрызалась в марево заката. — Запишите номер моей помощницы. Передайте вашим людям, что мне не нужны проекты, согласования и обсуждение цвета занавесок. У них есть сорок восемь часов, чтобы превратить этот бетонный склеп в жилое пространство.

Я обернулся к ней, и в её глазах мелькнуло замешательство.

— Пусть выберут самый дорогой и сдержанный пакет меблировки. Функциональный минимализм. Кровать, рабочий стол, кресло. Больше мне ничего не нужно, остальное — на их вкус. Я плачу за тишину и избавление от лишних вопросов, а не за возможность выбирать обивку дивана. Надеюсь, в этом городе сорок восемь часов — всё еще реальный срок для тех, кто умеет считать деньги?

— Безусловно, мистер Монро, — в её глазах промелькнуло уважение. Время — единственная валюта, которую я не привык разбазаривать. Она быстро сделала пометку в планшете. — Всё будет готово к вечеру воскресенья. Скажите, мистер Монро, вы планируете жить один? Или ваша семья присоединится к вам позже, когда квартира будет полностью укомплектована?

Я посмотрел на неё, и мой взгляд, должно быть, был холоднее, чем лед в бокале виски.

— Я один, госпожа Капур. Всегда один. И в Нью-Йорке это правило не изменится.

Она понимающе улыбнулась, не моргнув и глазом — профессионал до мозга костей — и протянула мне кожаную папку с договором.

Я просмотрел договор аренды — старая привычка проверять каждый пункт, даже если риелтор пришел по рекомендации Локвуда. Всё было чисто. Поставив размашистую подпись, я вернул папку. Капур извлекла из сумочки ключи, но перед уходом чуть понизила голос.

— Кстати, о соседях. Прямо напротив,в семьдесят пять-ноль-один, живет мисс Голдман. Она из очень уважаемой семьи. Тихая, ведет крайне уединенный образ жизни. На мой взгляд, это идеальное соседство для джентльмена вашего статуса. Знаете, такая партия...

Я почувствовал, как внутри шевельнулось холодное раздражение. — Госпожа Капур, — я посмотрел ей прямо в глаза, добавляя в голос тот металлический оттенок, который обычно заставляет оппонентов в суде нервно поправлять галстуки. — Я высоко ценю вашу помощь. Но мои «партии» и мой досуг — темы, не входящие в наш контракт. Надеюсь, мы друг друга поняли.

Она на секунду замерла, но тут же вернула себе самообладание. — Разумеется, мистер Монро. Также в семьдесят пять-ноль-четыре, проживает мистер Салливан, писатель. Пожилой джентльмен с собакой. Вы его вряд ли когда-нибудь услышите. Благодарю вас, на этом всё.

Когда дверь за ней закрылась, я остался в абсолютной тишине. Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая Гудзон в цвет выдержанного коньяка. Я достал телефон.

Лиам Монро — Х. Стоун: «Ханна, я на месте. Адрес: 15 Хадсон-Ярдс, 7502. Пересылаю контакт риелтора — проконтролируй меблировку до вечера воскресенья. Вещи из Огайо должны быть здесь завтра к полудню. В понедельник в 8:00 жду тебя в офисе с полным досье по "Глоуб Инвест". И да, водитель на связи, претензий нет».

Ответ пришел почти мгновенно: «Номер в "Equinox" готов, регистрация пройдена. Хорошего вечера, мистер Монро».

Я убрал телефон и снова подошел к окну. «Мисс Голдман». Фамилия отозвалась в памяти сухим фактом — старые деньги, влияние, безупречная репутация. «Тихая, уединенная...» Я представил себе классическую представительницу этого круга: выдержанная, возможно, слишком правильная, с тем холодным достоинством, которое приходит только с определенным количеством нулей на счету. Идеальная соседка. Та, чьего присутствия я, скорее всего, даже не замечу в своем выверенном вакууме.

Я еще не знал, что этот вакуум будет разрушен звуком, который невозможно предусмотреть ни в одном юридическом контракте.

Глава 2. Эстер

Music on: J.S. Bach — Partita No. 2 in D Minor (BWV 1004)

Тяжелый чемодан с глухим стуком приземлился на раскаленный тротуар, когда такси бесшумно растворилось в потоке машин у входа в 15 Хадсон-Ярдс.

Я стояла, вцепившись в ручку чемодана, и чувствовала, как густой, влажный воздух Манхэттена мгновенно облепляет кожу, забиваясь в легкие. После прохладного бриза Сан-Франциско этот город казался огромным пережаренным стейком — слишком шумным, слишком тесным и пугающе живым.

Я поправила футляр со скрипкой за спиной. Мой единственный настоящий дом, который всегда был со мной, независимо от почтового индекса. Я знала, что со стороны могу казаться просто очередной туристкой, потерявшейся в этом бетонном лабиринте, но моя осанка, выработанная годами изнурительных репетиций, выдавала меня с головой. Скрипачи не умеют сутулиться — наш позвоночник привык быть безупречно прямой линией, на которой держится весь мир звуков. И сейчас эта линия была натянута, как струна перед первым тактом.

Телефон в кармане мелко задрожал. Папа.

— Только что выгрузила вещи у здания, — я постаралась, чтобы голос звучал ровно. Усталость после шестичасового перелета и разницы во времени давила на виски, превращая мысли в вязкую кашу.

— Хорошо, что ты на месте, — в трубке послышался глубокий вздох. В нем было столько скрытой тревоги, что мне на мгновение захотелось развернуться и уехать обратно. — Эсси, я всё еще сомневаюсь, что это хорошая идея — жить с Вивиан. Ты же знаешь её... Одно твое слово, и мы найдем тебе квартиру в десяти минутах от академии. Тебе не нужно в этом участвовать. Тебе нужно думать о Бахе, а не о её капризах.

Я посмотрела на зеркальный фасад башни, в котором дробились огни проезжающих машин. — Я хочу рискнуть, папа. Мама сама предложила, она была такой воодушевленной по телефону. Может быть, за пятнадцать лет что-то изменилось? Мы ведь почти не виделись. Люди ведь меняются, правда?

Отец сухо, почти беззвучно посмеялся. Этот звук отозвался у меня под ребрами физическим холодом.

— И ты действительно думаешь, что это предложение упало с неба просто так? — в его голосе прорезалась едва уловимая, горькая усмешка. — Оно поступило ровно в тот день, когда мои адвокаты дали ей понять: если она не начнет интересоваться жизнью собственной дочери, я могу внезапно забыть, как подписываются её ежемесячные чеки. Удивительное совпадение, не правда ли? Но не важно... Зачем я буду портить тебе аппетит перед самой учебой этими пустяками. Эстер, просто напиши мне, как окажешься внутри. Будь умницей. Я люблю тебя, милая.

— И я тебя, папа. Спокойной ночи.

Я нажала «отбой» и на мгновение прикрыла глаза. Пять лет — столько мне было, когда родители развелись. Вивиан тогда была слишком молодой, слишком красивой и слишком жадной до жизни, чтобы оставаться в тихом калифорнийском пригороде. Она улетела в Нью-Йорк «устраивать судьбу», и за следующие пятнадцать лет наше общение свелось к коротким звонкам раз в месяц и редким открыткам. Я выросла в тишине её отсутствия, заполняя пустоту звуками скрипки.

И всё же, когда она предложила остановиться у неё, я согласилась не раздумывая. Глупое, детское желание наконец-то обрести мать оказалось сильнее гордости и здравого смысла. К тому же, этот адрес был всего в нескольких кварталах от The Heights — Манхэттенской Высшей Школы Искусств, куда меня зачислили на третий курс. После двух лет лидерства в оркестре в Сан-Франциско я поняла: я — большая рыба в слишком маленьком пруду. Чтобы стать кем-то уровня Самуила Рейнхарта, нужно было пройти через мясорубку этого города. Прослушивание в июне прошло блестяще, но тогда Вивиан была в поездке с подругами, и я жила в отеле. Сегодня всё должно было быть иначе. Настоящее начало.

Я с трудом втащила чемодан в просторный, пахнущий дорогим камнем холл. За стойкой консьержа, выполненной из цельного куска черного мрамора, сидел молодой человек с безупречной укладкой. На его лацкане тускло блеснула золотистая табличка: «Леонард П.».

— Добрый вечер. Я к Вивиан Голдман. Она должна была предупредить, — произнесла я, выпрямляя спину и стараясь игнорировать дрожь в пальцах.

Леонард медленно оторвался от монитора. Его взгляд не просто скользнул по мне — он был тяжелым, липким, лишенным всякого профессионального почтения. Чтобы рассмотреть меня получше, он демонстративно откинулся на спинку своего кресла и чуть подался в сторону, заглядывая за массивную столешницу. Он прошелся глазами от моих кед по голым ногам вверх, бесстыдно задержавшись на бедрах, а затем, словно нехотя, переместился к моему лицу.

В этом взгляде было столько неприкрытого, животного вожделения, смешанного с циничной оценкой моей «стоимости», что мне захотелось немедленно вымыться. Он смотрел на меня не как на гостью, а как на очередное «развлечение», которое богатые жильцы заказывают себе на вечер.

— Разумеется, мисс... — он сделал паузу, продолжая рассматривать меня так, будто я была выставлена на аукцион. — Семьдесят пятый этаж. Квартира семьдесят пять-ноль-один. Вам помочь с чемоданом? Я мог бы подняться с вами, проводить до самой двери, убедиться, что вы в полной безопасности...

Его голос стал приторным, он подался вперед через стойку, явно выходя за любые рамки профессиональной этики. Он видел во мне лишь симпатичную девчонку в коротком платье, легкую добычу для скучающего консьержа элитного дома.

— Нет, спасибо. Я справлюсь сама, — отрезала я. Мой голос прозвучал как удар смычка по струне «ми» — резко, чисто и холодно. Я видела, как в его глазах мелькнуло удивление — эта «девчонка» умела кусаться.

Я почти бегом направилась к лифту, чувствуя его взгляд на своей спине до тех пор, пока двери не закрылись.

На семьдесят пятом этаже царила мертвая, дорогая тишина, нарушаемая лишь отчетливым, бархатным ритмом — двери квартиры напротив, под номером 7502, были чуть приоткрыты, и оттуда в пустой коридор вырывался приглушенный соул и едва уловимый гомон множества голосов. Кто бы там ни жил, у него был чертовски хороший вкус на акустику, а вечеринка, разворачивающаяся внутри, звучала так же дорого, как и этот дом. Я нашла дверь 7501 и нажала на звонок. Тишина. Постучала. Снова ничего.

Дрожащими пальцами я набрала номер матери. Она ответила только после пятого гудка. На фоне слышался громкий смех, отчетливый звон стекла и какая-то пульсирующая музыка.

— Здравствуй, детка. Как ты? — её голос был легким, как пузырьки дешевого шампанского, хотя я знала, что Вивиан пьет только самое дорогое.

— Мама... где ты? Я стою у твоей двери. В Хадсон-Ярдс.

Пауза. Музыка на фоне стала чуть тише, но смех не прекратился. — О чем ты говоришь, дорогая? Где ты стоишь?

— В коридоре, мама. Перед твоей квартирой. Я ведь писала тебе три дня назад, что прилетаю двадцать первого в десять вечера. Ты сказала, что будешь дома. Помнишь?

— О-о-о... — выдохнула Вивиан, и в её голосе прозвучало то самое поверхностное, театральное раскаяние, которое я знала слишком хорошо по редким встречам в детстве. — Детка, прости! Я совершенно потерялась в датах. Мы с подругами решили выбраться в загородный дом Лидии на выходные, тут так чудесно, воздух просто изумительный. Я была уверена, что сегодня еще двадцатое. Мои часы, видимо, живут своей жизнью...

Внутри что-то мелко задрожало от обиды, которую я так старательно пыталась подавить все эти годы. Пятнадцать лет — и ничего не изменилось. Я всё еще была пунктом в её списке дел, который она постоянно забывала вычеркнуть.

— И что мне теперь делать? — мой голос прозвучал суше, чем мне хотелось бы. — Я с чемоданом и скрипкой стою в пустом коридоре.

— Слушай, я сейчас же вызову такси и приеду! Это займет часа полтора, может, два, если на мосту пробки. Спустись на первый этаж, подожди меня в холле, там отличные дизайнерские диваны, Лео предложит тебе кофе...

— Нет, — быстро перебила я, вспомнив масляную улыбку консьержа и то, как он смотрел на мои ноги. — Я подожду здесь, на этаже. На чемодане.

— Как тебе угодно, дорогая, — легко, слишком легко согласилась она. — Скоро буду. Целую!

Послышались короткие гудки. Я медленно опустила телефон. Коридор был бесконечным, зеркально чистым и абсолютно чужим. Сил стоять больше не было — я опустила чемодан горизонтально и бессильно села на него, вытянув уставшие ноги. Достала из сумки бутылку воды, но в ней осталось совсем на дне — едва хватило на один глоток, который не принес облегчения, только подчеркнул сухость в горле.

Я чувствовала себя полностью раздавленной. Чтобы не разрыдаться прямо здесь, под прицелом камер видеонаблюдения, я достала наушники, накинула их на голову и включила Баха — «Партита №2». Чистая, строгая математика звуков всегда была моей личной терапией.

Я прислонилась затылком к холодной, идеально ровной стене и закрыла глаза. Скрипка в наушниках резала тишину моего сознания своей безупречной логикой. В этой музыке не было места случайностям, забытым датам или невыполненным обещаниям. Каждая нота знала своё место. Каждое движение смычка было оправдано.

Жаль, что я не могла сказать того же о своей жизни.

Нью-Йорк за панорамными окнами в конце коридора переливался миллионами огней, обещая успех и признание, но здесь, на семьдесят пятом этаже, я чувствовала себя так, будто меня заперли в дорогом склепе. Вивиан… Я ведь знала. Глубоко внутри, под слоями детских мечтаний и сохраненных в памяти редких открыток, я знала, что всё будет именно так. Она не изменилась, а лишь отполировала своё умение быть очаровательно безответственной. Она не «потерялась в датах». Она просто не нашла места для меня в своём графике, где между коктейлями и примерками не осталось ни одной свободной минуты для дочери, которая пролетела через всю страну.

Я посмотрела на свои руки. Пальцы мелко дрожали — гремучая смесь усталости, гнева и страха перед неизвестностью. Я столько лет доказывала отцу, учителям, самой себе, что я справлюсь, что я достаточно взрослая и сильная. Но сейчас, сидя на чемодане среди этого безмолвного торжества мрамора и латуни, где каждый метр пространства кричал о своей недосягаемости, я снова чувствовала себя той пятилетней девочкой, которую оставили в прихожей ждать, пока мама «уладит свои дела».

Я поправила наушники, прибавляя громкость. Мне нужно было это одиночество. Мне нужно было это чувство злости, чтобы не дать слезам выплеснуться наружу. Потому что если я сейчас дам слабину, этот город пережует меня и выплюнет обратно в Калифорнию до того, как я успею расчехлить свой Гваданини.

Я снова закрыла глаза, пытаясь раствориться в звуках струн. Пытаясь представить, что я уже на сцене, что этот холодный коридор — лишь затянувшиеся кулисы перед моим самым важным выходом. Я — Эстер Голдман. Я приехала сюда не за материнским теплом, которого никогда не было, а за совершенством. И я его получу.

Глава 3. Лиам

Music on: Otis Redding — I've Been Loving You Too Long

Лед в моем стакане давно растаял, превратив остатки «Макаллана» в бледно-золотистую, безвкусную жидкость. В гостиной стоял плотный, уверенный гул — около пятнадцати человек рассредоточились по моему новому дому, превращая стерильную квартиру в филиал закрытого клуба.