Юрий Пятанов Потерянный во тьме

Глава 1

Глава 1.

Давным‑давно… Нет, не так. Привет… Тоже не то. В общем, здравствуй, дорогой дневник. Я уже слишком стар для того, чтобы держать свои воспоминания при себе, но всё ещё в кондиции, чтобы рассказать о них. Время не стоит на месте, и, возможно, они кому‑нибудь пригодятся в будущем. Всё началось много лет назад, когда я был ещё мальчишкой. Интригующе, не правда ли? Возможно, у Вас уже могли появиться воспоминания о Вашем дедушке, который усаживается в кресло после хорошего обеда, берёт в зубы папироску и, выпуская кольца сизого дыма, пускается в повествования о собственной молодости или любых других былых временах. Спустя годы я начал понимать, какую же мудрость доносили до нас старожилы наших семей, но, как правило, мы не учились на их ошибках, да и на своих тоже. Порой я вспоминаю наш фамильный дом, где всегда было варенье к чаю или пироги с ягодами. Где даже время шло по‑другому: гуляя в тени раскинувшихся яблонь, я понимал, что целое лето ещё впереди. Эх, беззаботная юность! Что ж, я немного отвлёкся — всё‑таки возраст берёт своё. Звать меня… Как же меня зовут? Сейчас вспомню. Ах, как же несовершенна наша память! Я отчётливо помню последние 137 лет своей жизни, но совершенно забываю, как назвали меня родители. Удивлены? Отнюдь. Я не долгожитель: по человеческим меркам мне не более шестидесяти лет, если бы не одно «но»: многие годы я провёл в другом времени.

Чтобы не говорить загадками, я объясню сразу: я путешественник во времени. Звучит это с очень большим натягом, но это так. Всё началось, где‑то 120 лет назад. Сколько же это по вашему времени? Неважно. На дворе стоял 2027 год (или 29?), и меня, 18‑летнего мальчишку без каких‑либо целей по жизни и без копейки в кармане, должны были отправить в работный дом. Так вышло, что вся моя семья погибла в одночасье; я был далеко от них, так как меня отправили в летний лагерь, где я здорово проводил время со своими сверстниками и сверстницами. Помню Аню, нашу вожатую. Её веснушчатое лицо всегда излучало яркий, тёплый свет. Казалось, в неё влюблена вся наша смена, как и я, — а чем я хуже? Я помню, что был на рыбалке вместе с мальчишками из нашего корпуса, когда мне сообщили, что я остался один. Печальная история, на самом деле. Увы, я не видел, как мои родные отправились в последний путь, и что осталось от нашего дома, мне тоже неизвестно; я лишь знаю, что он сгорел дотла. Мне было 14 лет. Меня достаточно быстро определили в детский дом, где своё жалкое существование трудно назвать жизнью. Это больше походило на концлагерь для особо провинившихся. Нас морили голодом за плохое поведение, применяли порку. Увы, таковы были реалии жизни по ту сторону забора. Уже тогда я научился главному, что позволило мне выйти оттуда с уцелевшей психикой и всеми пальцами, — я говорю о навыках маскировки. Звучит так, будто я говорю о тактических навыках спецназа или любой другой похожей организации, но нет: всё куда проще, но смысл тот же.

Извините, я опять отвлёкся. Через пару лет пребывания в детдоме города Х (сейчас этого города уже не существует) мне посчастливилось, и меня решили усыновить. Я помню тот день очень смутно, ровно до одного момента, когда от директора я услышал фразу:

— Собирай свои вещи, сынок, это твои новые родители.

Как‑то для себя я до сих пор не определился, радостное это воспоминание или всё‑таки не очень. Всё дело в том, что я не слишком люблю какие бы то ни было изменения вокруг себя и тем более в распорядке дня. Да, вот такая я педантичная натура. Но не суть. Мне понравилась новая жизнь. Господин и госпожа МакКейв оказались очень хорошими и приятными людьми. Из минусов, конечно, то, что мне пришлось переехать жить в другую страну. Следующие пару лет можно сравнить с чем‑то приятным и запоминающимся — к примеру, как первый танец с любимой девушкой. Плохое сравнение, но, увы, первое, что пришло в голову.

Я жил в достатке, в большом доме, обзавёлся новыми друзьями, знакомствами. Поступил на учёбу, и вроде жизнь начала налаживаться, но в стране начались погромы, всё дошло до революции. Мои новые родители погибли, как и все, кто отказался подчиниться новому режиму. Со мной долго не знали, как поступить, ведь я — чужеземец. В итоге депортировали на родину. И вот мне 18 лет: нет ни документов, ни денег, даже негде ночевать. Тогда ещё действовала статья УК о бродяжничестве — по ней дорога одна: в работный дом. Это место, где на тебя вешают метку раба в буквальном смысле. Не клеймят, конечно, но где‑то близко к этому. Зато взамен предоставляют угол, где спать, и какую‑никакую копеечку в виде зарплаты. И ту отбирали, так как налоги сами себя не оплатят. Согласен, как‑то бесперспективно. В то время вообще было как‑то плохо с официальной работой, а та, что была, — туда было не попасть. Всё решали связи, коих у меня не было. Как обычно и бывает в историях — «и жили они долго и счастливо», — всё решил случай.

Мне довелось попасть в здание местного университета, который проводил набор добровольцев для одного эксперимента. Вроде обещали солидный по тем временам гонорар, что было бы очень кстати. К тому моменту я скитался по улицам, ночевал на вокзалах, а где брал еду — вам лучше и не знать. Я помню, как почувствовал себя странно и неуютно, попав в кабинет, где сидела женщина на вид лет тридцати пяти — сорока. Сейчас я могу судить о её возрасте по многим признакам, но тогда я посчитал, что ей в районе пятидесяти. Да, официально‑деловой костюм, причёска «пирожок» и пенсне на носу ещё никого не молодили. Кабинет мне тоже не показался странным: повсюду висели картины в дорогих резных рамах, лепнина на стенах и потолке, даже медвежья шкура на полу присутствовала, не говоря уж о камине. В общем, зайдя в кабинет, она даже не обратила на меня никакого внимания, а просто, изящно выгнув кисть руки, в которой находилось перо, указала мне на резной стул у стены — прямо напротив её стола. Хоть я и пытался привести свой внешний вид в порядок, выглядел я скверно. Из‑за чего даже побоялся сесть, дабы ничего не испачкать. Однако короткое покашливание из‑за моей спины дало понять, что всё в порядке.

Молча повинуясь, я присел и стал ждать, что произойдёт дальше. Пару минут спустя она положила перо на стол из красного дуба, подняла на меня свои ярко‑голубые глаза и спросила:

— Почему вы решили, что сможете подойти для нашего эксперимента?

Дальнейший мой монолог представлял собой какую‑то мешанину из слов на двух языках, вздохов, междометий и грудных звуков. Я никогда не был таким растерянным, как в тот момент. Однако, видимо поняв, что обдуманного и связного ответа она от меня не получит, продолжила задавать мне вопросы:

— Сколько языков вы знаете?

— Два, — ответил я.

— Какие науки знаете на отлично?

— Э‑мм… — я растерялся ещё сильнее, так как учился, что называется, «спустя рукава», да и вообще никогда не тянуло к наукам.

— Как хорошо знаете историю?

— Честно говоря, посредственно. Простите, как я могу к вам обращаться?

— Зовите меня мадам Дюпри, — сухо услышала я в ответ.

— Мадам Дюпри, — было начал я, — простите, но что за эксперимент?

В общем, какой‑то полезной информации я не услышал, да и не в её интересах было выкладывать всё первому встречному. Результаты собеседования оставляли желать лучшего, попросту говоря — я полностью провалился. Уже было начал расстраиваться, что снова придётся драться с собаками за кусок хлеба, я поднялся и направился к двери. Но тут по пневмотрубе прилетела капсула с бумагами. Мадам Дюпри развернула содержимое, бегло осмотрела всё описанное и, не скрывая своего удивления, спешно окликнула меня. Выражение её интонации сменилось на очень дружественное. Из своего стола она достала толстенную папку, вытащила оттуда пачку листков и протянула их мне. Договор на зачисление. Бинго! Я точно помню, что в одном из пунктов говорилось о том, что никто не несёт ответственности за мою жизнь и за все решения, которые будут приняты мною во время эксперимента.

— Простите, мадам Дюпри, — прервал я тишину, оторвавшись от бумаг, — но что означает фраза о принятых решениях во время эксперимента?

Мадам Дюпри оторвала свой взгляд от стола, на котором располагались стопки бумаг, и свет от горящего камина блеснул в её пенсне.

— Об этом, юноша, вы узнаете во время обучения. Подпишите договор и отправляйтесь в кабинет 798 — вас там уже ждут.

Не успев сказать ни одного слова, перо, которое я держал в руке, укололо меня в палец, и несколько капель крови попало на листы с контрактом.

— Этого достаточно, — сказала она, поднялась из‑за стола и забрала у меня документы. — Кабинет 798 находится на 9‑м этаже. Лифт за вами уже спустился.

Она села на своё место. Не успев ничего понять из происходящего и возразить о том, что здание четырёхэтажное, я увидел, как позади её стола отодвинулась большая картина, а за ней располагалась шахта лифта. И действительно, лифт за мной спустился. Всё так же не поднимая взгляда от бумаг, мадам Дюпри проводила меня жестом руки в сторону лифта. Войдя внутрь, первое, что приковало моё внимание, был лифтёр. В небольшой кабинке он занимал добрую половину пространства — ростом под два метра. Я удивлялся, как он мог стоять в полный рост, ведь казалось, что ещё немного — и он своей головой пробьёт крышу лифта. Его лицо не выражало никаких эмоций, абсолютно. Пустые, безжизненные глаза — он больше походил на оживший труп. Второе, от чего я не смог отвлечься, — это его рот, точнее, губы, точнее, тот факт, что их, как бы это помягче сказать, попросту не было. А то место, где у людей расположен рот, было зашито нитками — причём очень аккуратно.

«Они ставят эксперименты над людьми!!!» — в немом ужасе я уже вжался в стенку и даже не заметил, как мы приехали на нужный этаж.

— Молодой человек, вас не учили, что глазеть на других неприлично? — послышалось, где‑то сбоку от меня.

Всё так же вжимаясь в стенку, я наконец совладал с собой и перевёл взгляд. Передо мной стоял высокий мужчина лет пятидесяти пяти в белом врачебном халате, с небольшой седой бородкой и очень тощей левой ногой. Как впоследствии выяснилось, вместо ноги у него был протез, но бегал и передвигался он ничуть не хуже какого‑нибудь легкоатлета.

— Спасибо, Харон, дальше мы сами.

Здоровяк кивнул и одним движением своей могучей руки вытолкнул меня из лифта. Двери за моей спиной закрылись, и проход куда‑то исчез: повернувшись назад, я обнаружил лишь стену. Назад пути уже не было.

— Наверное, тебе очень интересно, где ты находишься? — заговорил мужчина в халате довольно‑таки высоким голосом, который уходил в лёгкую хрипотцу.

Он не выглядел агрессивно, скорее наоборот — будто сейчас он достанет из кармана халата плюшевого мишку.

Мы быстро двигались по ярко освещённым коридорам. Казалось, будто преодолеваем какой‑нибудь лабиринт: стоит лишний раз моргнуть — и отсюда уже не выбраться. На очередном повороте передо мной открылся широкий холл, густо увешанный зелёной растительностью, с мини‑прудиком и картинами. Куда ж без них. Примерно каждые девять‑десять метров по обе стороны были открытые двери; оттуда доносились голоса людей, гул кипящей жизни, смех и так далее. Я не слышал ни криков, ни мольбы о помощи, и это обнадеживало.

— А‑а‑а, понимаю, тебе нужно немного приспособиться к новой обстановке, — продолжал он говорить, с каждым шагом ускоряя собственную речь. — Зовут меня профессор Дирдорф, я являюсь руководителем программы «Мираж».

— «Мираж»? Простите, но где мы? И что всё это значит? — Я чувствовал, как начинают сдавать мои нервы.

— Молодой человек, не волнуйтесь, сейчас мы дойдём до кабинета, и я всё подробно расскажу.

Мы продолжали петлять по коридорам. В какой‑то момент мне казалось, что здесь мы уже проходили, пока профессор не остановился, чтобы сказать:

— Вот он, мы пришли.

С виду его кабинет ничем не отличался от любого больничного кабинета: одинокий столик с ровными стопочками бумаг, кушетка и ширмочка в углу, стеллажи и шкафчики с разными бутылочками и скляночками.

— Ну‑с, присаживайтесь, — профессор указал мне на стул.

Из стола он извлёк толстенную картонную папку, на обложке которой красовалась моя фотография. Вкратце он объяснил мне, что «они» заинтересованы во мне и давно следили за моей жизнью.

— Что значит «вы следили за мной»? — странное чувство смешения гнева и страха прокатилось волной по моему телу.

— Юноша, не переживайте. Вы находитесь в центре изучения временных аномалий. Мы занимаемся поиском людей, пострадавших от случайных всплесков и выбросов всевозможных искажений времени и пространства, — всё это время он не сводил с меня глаз, будто наблюдая за тем, когда я пойму, что меня разыгрывают, и начну искать скрытую камеру. — Сюда попадают лишь избранные.

— Извините, профессор, но это какая‑то ошибка. Почему я?

— Никакой ошибки быть не может, — твёрдо произнёс профессор и встал из‑за стола.

Пока я находился в состоянии, которое и описать‑то тяжело, мой новый знакомый продолжал:

— На вас, молодой человек, ложится очень большая ответственность, но и награда вас ждёт соответствующая.

— Да что здесь происходит?! — уже вскипел я. — Пожалуйста, объясните мне. Что вам от меня нужно?

Профессор подошёл к окну и закурил сигарету. Сизый дым быстро стал заполнять комнату, но его это не смущало — в отличие от меня. Взглядом он был уже далеко от этой комнаты и очередного интерна (лаборанта? подопытного?). Выпустив очередное кольцо дыма, Дирдорф наконец перевёл взгляд на меня, слегка улыбнулся и спешно, но подробно стал рассказывать про суть происходящего здесь и мою роль во всём этом.

Оказалось, лаборатория готовит будущих путешественников. Их задача — находить людей, которые столкнулись с аномалиями времени. Да, я тоже был удивлён, когда узнал, что люди не пропадают без вести, а именно проваливаются в какой‑то временной период. А задача этой организации — отправляться по местам искажения времени и пространства, возвращать «пришельцев» в своё время и попутно исправлять всё то, что они могли там натворить. Эффект бабочки, мать его. Почти сразу вспомнилась фраза из какой‑то телепередачи о том, что мы можем существовать только в своём времени. Дальше состоялся очень длинный разговор с заполнением всевозможной документации. Единственное, что я понял: сюда попадают далеко не все. Организация следит за всеми, у кого в крови находятся А‑гены — то есть гены нулевой цивилизации. Увы, подробностей узнать не смог, но меня заверили, что этот ген у меня присутствует. Потому как выяснилось, я бы даже не смог зайти в кабинет Дюпри, будь я обычным.

За всеми этими разговорами, осмотрами и прочими делами прошло почти шесть часов. Я очень вымотался и хотел спать. Почему я на это согласился? Я не знаю. Насколько достоверно всё то, что этот старик мне рассказывал? Возможно, это очередной безумец, который уж точно совершит очередной прорыв в науке. Вопрос только в количестве загубленных жизней. Однако по контракту мне предоставлялось почти всё: жильё, питание, большая зарплата. Это была защита от работного дома — здесь хотя бы палками не избивают, как там. Не выделяли только место на парковке, но это ничего: ведь у меня не было машины. Как и прав. Подозреваю, что даже человеческих — сложное нынче время.

Закончив всю волокиту, профессор достал из стола старый дисковый телефон, спешно набрал номер и попросил какого‑то агента Пи явиться за мной.

Понятное дело, в голове крутилось много всего — вплоть до того, что за мной придёт мясник и моё будущее — находиться в котлетках. И, возможно, мне всё это время лили воду в уши про какой‑то там особый ген.

Не успев додумать до конца собственные гастрономические перспективы, дверь открылась, и на пороге появился агент Пи. Точнее, появилась — это была девушка.

Почему‑то просмотр фильмов оставил у меня отпечаток того, что это должна быть необычайно красивая, высокая девушка, очень стройная и обязательно в каком‑нибудь необычном облегающем костюме. Напротив, реальность была грубее к деталям: на пороге оказалась девушка средних лет, невысокая, немного полноватая, в обычной одежде — белая блузка, юбка ниже колена; волосы цвета пшеницы заплетены в плотный колосок. Но двигалась она очень изящно, с кошачьей грацией.

И вот, пару минут спустя, мы уже снова двигались в длинной череде коридоров. Она не произнесла ни слова, и эта тишина, разрываемая цоканьем её каблучков, разносившимся по всему коридору, начинала давить.

— Агент Пи — это твоё кодовое сверхсекретное имя? — попытался завести разговор, но быстро осёкся.

— Новичок, пройди сначала отбор, потом поговорим, — отрезала она.

Мне показалось, что это прозвучало с какой‑то надменностью, будто бы она смотрит на меня сверху вниз, а не наоборот. Просто я был выше неё на полторы головы.

Мы дошли до стены, которая являлась тупиком, — просто отдельным поворотом, будто бы вглубь стены. Я было хотел, что‑то спросить, но она очень шустренько назвала кодовое слово, которое я не расслышал, и в тупике появилась дверь. Это здание вызывает у меня больше вопросов, чем ответов. Да и пугать начинает всё больше.

Мне вкакой‑то момент даже казалось, что коридоры меняют своё положение, будто извиваясь. За дверью появился очередной коридор, только теперь он был освещён канделябрами и факелами, а стены не имели привычной облицовки. Они были из камня и, видно, очень старыми.

Она бодро вошла внутрь; мне ничего не оставалось, как молча пойти за ней.

Сколько же загадок в этом здании? Если присутствуют этажи, которых не существует снаружи, и проходы, которые явно не вписываются в архитектурный план. Увы, восторга это не вызывало. Но вот коридорчик остался позади, и меня встретила огромная комната с большой кучей людей. Также здесь располагались кровати, тумбочки и прочее, необходимое для жизни.

Агент прошла через толпу, видимо, таких же новичков и остановилась рядом с двумя мужчинами на вид лет сорока. Один из них носил такой же халат, как и Дирдорф, а второй был облачён в современный тактический костюм — такие носят военные. Они явно вели беседу с новобранцами. Пусть так — новобранцами, — и я, по всей видимости, пропустил большую часть информации.

— А, теперь все в сборе, — начал человек в халате.

Несмотря на достаточно дистрофичный вид, он имел достаточно мощный грудной бас.

— Для новоприбывшего повторю важную информацию. Я — доктор Браун, а это — полковник Найтдорф. Мы отвечаем за участников проекта «Мираж», а это — агент Пи, ваш куратор. Объясню вкратце: наша задача и задача наших преподавателей — подготовить вас ко всем тяготам нахождения в другом времени.

Напоминаю, что ваше нахождение здесь, как и само место, является засекреченным. Также в контракте прописан пункт о неразглашении того, кто вы и чем вы здесь занимаетесь. Из 30 присутствующих смогут отправиться на первое задание только пятеро, из них только один останется с нами.

— Разве не проще обучать всех нас? — послышался голос из толпы.

— Что за выкрики? Фамилия? — отозвался полковник. Он точно являлся противовесом Брауну: при габаритах средней гориллы имел голос октавой на четыре выше моего, откровенно уходя чуть ли не в фальцет, но речь поставлена правильно, убедительно, заставляющая прислушаться и уважать этого человека как командира. Они точно стоили друг друга.

— Эндрюс, — громко и уверенно послышалось где-то рядом со мной.

— Сынок, запомни: вначале обращаешься, потом задаёшь вопросы. — Найтдорф, несмотря на свой голос, внушал страх, отнюдь не из-за габаритов.

— Так точно, полковник, — быстро осёкся Эндрюс.

— Вопрос задан правильный: почему именно так? Объясняю. Для отправки на первое задание вы уже должны будете показать себя отличными и способными учениками, — заговорил Браун. — Из-за чего часть вас будет отсеяна как непригодная и не приспособленная. После этого те немногие, кто останется из вас, должны будут продемонстрировать свои знания и умения — как личные, так и работы в команде. По окончании вы будете аттестованы. Вопросы?

— Что будет, если кто-то узнает об этом месте? — донёсся достаточно нежный девичий голосок.

— Если будет признана ваша вина, вы будете ликвидированы, — неумолимо произнёс полковник. — Ещё вопросы?

По толпе пронеслось волнение: видимо, контракт, как и я, никто так и не прочёл. Доктор Браун быстро призвал всех к порядку, и наступила полная тишина. Вопросов ни у кого больше не возникало.

— В таком случае, располагайтесь по местам, — дал команду полковник. — Скоро привезут ужин.

После этого доктор Браун и полковник Найтдорф направились к выходу. Наш куратор, агент Пи, осталась с нами. Все начали расходиться по своим спальным местам, разбирать вещи. Увы, мне разбирать было нечего. Меня это особо не волновало — единственное, о чём были мысли, это о еде и горячей ванне.

— Поглядите, кто у нас здесь, — позади раздался надменный голос Эндрюса.

Развернувшись, я обнаружил, что ко мне подошли трое, и они были… одинаковые. Я серьёзно: одного роста, телосложения, одинаковые причёски и одеты одинаково хорошо. Братья?

В общем, эти явно не очень хорошие люди начали издеваться надо мной, в основном по поводу того, что энное количество дней я провёл на улице. Весь мой внешний вид кричал о том, что душ для меня сейчас был жизненно необходим. И в целом я с этим согласен, но не в тот момент. По своей натуре я человек очень спокойный и рассудительный, но и закипеть могу, а там… В общем, я сделал шаг вперёд, чтобы поставить этого зарвавшегося выскочку на место, но агент Пи встала между нами. Отвесив Эндрюсу отменный подзатыльник, отправила всю троицу по своим местам; на меня же просто бросила оценивающий взгляд и отправилась к своему столу.

Странная она всё-таки. Если на неё надеть очки в широкой роговой оправе, она была бы похожа на библиотекаря в какой-нибудь захудалой библиотеке, которая будет очень жестоко наказывать хулиганов, портящих книги. Возможно, где-то в столе есть пистолет с глушителем…

— Эй, ты в порядке? — обратилась ко мне моя соседка по кровати.

— Да, в полном, — попытался откреститься от неё я.

— Ты его извини, он дурачок, как и его прихвостни. — С большим сочувствием на моё плечо легла рука. — Я Саша, а ты, должно быть…

Имя. Как же она меня назвала? В общем, пока я не вспомню, как же меня звали, называйте меня, как угодно.

Мы познакомились. Она чем-то напоминала мою подругу из детства: рыженькая, с округлым и симпатичным лицом, ярко-зелёными глазами и слегка выпирающими клычками. Мы сидели и общались. Из новой информации я узнал, что многие здесь — по родовому признаку: так, отец Саши тоже был путешественником, отсюда многих с рождения готовят к первому полёту.

Класс, об этой работе, как и о первом перемещении, можно не мечтать. Вряд ли звёзды сойдутся вместе, и я войду в пятёрку лучших. Хотя не всегда остаётся только один из тридцати: если прекрасно себя проявить, то тебя могут оставить.

За своими мыслями я не заметил, как принесли ужин и форму. Форма была у всех одинаковая — серый комбинезон. Ладно, тоже неплохо. Надеюсь, «двухминутки ненависти» здесь не проводят.

Поужинав, агент Пи повела нас всех в душевую. Благо, внутри для каждого стоял ящик, в котором было всё необходимое: от мыла и бритвы до халата и тапочек.

С каким же наслаждением я провёл эти двадцать минут под горячей водой… Вы бы только знали.

Глава 2

Глава 2

Что за непонятные звуки? Вы слышите? Пик… пик… пик… Странно. Так вот, на чём я остановился? Ах да, первая ночь в этих стенах, вспомнил. После душа я вернулся в общую комнату. Царил настоящий праздник, потому как отныне мы все являлись одной командой и непримиримыми врагами одновременно. Каждый хотел стать лучшим. Однако, сказать по правде, все вроде как потихоньку начали сдружиться. Но я продолжал держаться особняком. Меня это нисколько не смущало: за последние годы я привык просто наблюдать со стороны, нежели быть участником. В моей голове всё же витали мысли о том, что, может, это место не столь радужное, каким пытается казаться? Но как тогда быть с теми, кто уже заранее знал, что попадёт сюда? С теми, кто уже знал о том, какая сложная и опасная миссия будет на них возложена? Всё так же для меня оставалось загадкой: попал ли я сюда по случайности, или моё нахождение здесь было предрешено уже очень давно? Кто знает. Поживём — увидим, как говорится. В первую ночь не произошло ничего интересного, в отличие от других, но об этом позднее. Я долго не мог уснуть, в голове витали мысли о моих родных людях, которых больше нет. Знали ли они об этом месте и программе «Мираж»? Возможно, кто-то из них был участником? Жаль, что спросить не у кого.

Утром доктор Браун уже стоял в нашей комнате. Перед ним на столе лежала целая стопка разноцветных папок. «Наверное, это наши личные дела», — почему-то подумал я. Все уже были собраны, и кровати каждого были заправлены; один я пытался вылезти из-под одеяла и не опозориться перед всеми. Минута спустя я стоял одетый вместе со всеми перед столом. Браун поприветствовал всех нас и передал каждому папку одного из четырёх цветов: красного, зелёного, белого и оранжевого. Мне досталась папка белого цвета. Внутри находились бумаги с подробным планом обучения. Для меня делали уклон на историю, ремесло, актёрское и ораторское искусства.