- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Уолтер Лесли Ривер "Торгуты"
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Словно ожившая фреска кочевой жизни разворачивалась перед глазами. Табуны низкорослых пони, скот и навьюченные скарбом вьючные животные, отары овец и коз, ведомые зоркими псами и шустрой детворой; степенные старики с беркутами на руках и борзыми у ног; женщины и мужчины, восседающие на конях или правящие волами, тянущими громоздкие скрипучие телеги; домашние повозки, раздувшиеся от поклажи до самых небес; огромные круглые водовозки, пока заполненные домашней утварью; торжественные белые храмовые телеги; телеги, груженные сеном и зерном для скота; и, замыкая шествие, телеги с кизяком, за которыми неспешно брели старухи и дети. Бесконечным, повторяющимся узором из животных, людей и повозок торгутская орда, хошун за хошуном, аймак за аймаком, улус за улусом, словно могучая река, неудержимым потоком текла на восток.
Субэдэй, наблюдавший за движением с хребта, время от времени замечал, как целые хошуны, а порой и аймаки, словно в нерешительности, замирали, дрейфовали, вновь останавливались, а затем с новой силой устремлялись вперед. Это напоминало ледяные глыбы в весеннее половодье, неукротимые течения и водовороты реки, широкой, как морской прилив, и мощной, как ледник, стремительно несущейся на восток.
Далеко на юге, в девяноста верстах, правый фланг орды формировали улусы Цебека и его братьев Кирепа и Аксакала, а также улусы Ассарко, Маши, Яндита и Заатуна, объединенные под военным началом князя Цебека, председателя Торгутского совета и двоюродного брата хана.
На крайнем севере, на левом фланге, под командованием князя Шеаренга шли крупные улусы Бууруна и Кератов.
В арьергарде, подтягивая основные силы, располагались улусы Бамбара, Сапсора, а также более мелкие улусы Кокшинар и Хандур, объединенные под командованием князя Бамбара.
В центре торгутской орды, простираясь далеко на восток, находился обширный улус Убаши-хана, к которому примыкали улусы его тестя Эрранпала, Тукчи, Мергхона и Самианга, Гуиджи Балжура, а также небольшой контингент перебежчиков из башкир и туркмен. Все эти силы находились под предводительством самого Убаши-хана.
На флангах и в тылу орды были размещены мощные отряды воинов. В авангарде же, на значительном удалении, двигались десять тысяч отборных торгутских воинов под командованием Темуру и его давнего соратника Момотубаша, зайсангов-генералов Убаши, ветеранов бесчисленных сражений с дикими кочевыми ордами и прославленных героев недавней Русско-Турецкой войны.
Из всего великого Торгутского Знамени лишь дербетские улусы князей Дондеркова и Галдана, не сумевшие или не пожелавшие переправиться через Волгу, остались позади.
По мере продвижения огромные вереницы повозок и скота начали формироваться в три основные колонны, каждая из которых, в свою очередь, состояла из бесчисленных потоков хошунов и аймаков. Центральная колонна, возглавляемая Убаши и замыкаемая Бамбаром, растянулась почти на семьдесят пять верст от головы до хвоста, охватывая территорию шириной более тридцати верст. При этом длинные нити хошунов и аймаков в конечном итоге должны были сомкнуться в линию шириной около пятнадцати-двадцати верст. Левое и правое крылья орды – фланговые колонны Шеаренга и Цебека – были отделены от центра военными коридорами шириной в несколько верст. Каждая из этих колонн, состоящая, как и главная, из множества нитей хошунов и аймаков, приобретала примерно такую же длину и около двух третей ширины центральной колонны. Таким образом, на территории, простирающейся более чем на семьдесят пять верст в длину и почти на шестьдесят верст в ширину, торгуты сформировали три гигантские армии из мигрирующих животных, повозок и людей.
Для Субэдэя это было волнующее, захватывающее зрелище.
Он никогда не видел, чтобы вся Волжская орда двигалась так слаженно и в то же время занимала необъятное пространство, простирающееся дальше, чем мог охватить взгляд. Из всей истории своего народа он не мог припомнить ни одной легенды, ни одного предания, в которых упоминалось бы такое огромное количество людей, одновременно отправившихся в путешествие к далекой и неведомой цели со всем своим скотом и имуществом.
Действительно, здесь было около четырехсот тысяч человек, вдвое больше лошадей и пони, почти пять миллионов голов скота, овец, коз и волов, и более ста тысяч собак.
Сердце его трепетало от этого зрелища – от вида знамен Убаши-хана, развевающихся далеко впереди, среди авангарда воинов, и торгутских штандартов, похожих на бело-голубые клочки тумана. И он подтолкнул своего коня вперед.
Там, где заканчивался хребет, простиралась ровная гладь утоптанного снега, а в нескольких верстах впереди виднелся лишь авангард. Его крепкий конь помчался вниз по склону и выскочил на снег. Из-под копыт вылетали синеватые осколки льда, смешанные со снегом, поскольку здесь начинались обширные солончаки, которые можно было пересечь только в середине зимы. Стук копыт его коня разносился приглушенными ударами по ледяной поверхности. Он ворвался в ряды воинов с криком:
"Я-боннах!"
Люди приветствовали его, некоторые пели, и все внимательно всматривались вперед, выискивая над сверкающим снегом ориентиры и признаки опасности, и просто радуясь наступлению ясного нового утра во главе своего народа.
Кто-то затянул песню, меланхолию которой опровергали их горящие глаза:
"О, мой конь родился
За тем травянистым холмом.
Солдаты царицы
С завистью смотрели на моего коня.
Цвет шерсти моего коня
Прекрасен, как небо и облака.
Когда мой конь бежал,
За ним поднималось облако пыли.
Он был высок, и шерсть его была голубой.
О! Куда же мог деться мой конь?"
Субэдэй с тоской подхватил песню, но когда они закончили, дико расхохотался вместе со всеми, презирая царских воров, от которых они бежали. Экстаз свободы опьянял их: чистое голубое небо над головой, девственная белизна снега под ногами. Затем кто-то выкрикнул и затянул военную песню, о которой говорили, что она пришла еще со времен Темуджина, великого хана Чингисхана:
"Какое наслаждение, какая слава и радость –
Покорять и истреблять наших врагов!
Слышать вопли их слуг!
Захватывать их богатства и жен!
Превращать животы их жен
В наше победное ложе!"
Юные сердца, подобные Субэдэю, пылали жаждой битвы и победы во имя своего народа, и их голоса звенели в песне. Но были и другие, более зрелые воины, которые лишь сдержанно улыбались, с тихой задумчивостью слушая это пылкое пение.
Молодым достаточно было выплеснуть свою энергию в звуках. Но важно было помнить, что торгуты ищут не грабежа и войны, а свободы и мира. Позади них, со всех сторон, и впереди, таилась могучая сила царицы. Эти мысли, словно ледяной ветер, остужали пыл старших, таких как Темуру и Момотубаш, видевших в обманчивой ясности снега и неба лишь ловушку, призванную усыпить бдительность ослепительным блеском белизны и лазури.
Но во всех мужчинах, от мала до велика, теперь поднимались воодушевление и надежда, вырвавшиеся на волю подобно фонтанам юношеского смеха после долгих лет угнетения. И песня - этот стремительный порыв авангарда - словно втягивала в свою орбиту попутные ветры и увлекала за собой всю орду волжских торгутов, опьяненную свободой и радостью. Они мчались из России на восток - сквозь снег и лед - к ясным, вольным землям рассвета.
Глава 4.
Солнце, преодолев зимний меридиан, неспешно клонилось к юго-западу, пылая, как далекий костер, и окрашивая дымчатый снег, застывший в вечернем воздухе. Легкий ветерок едва ощутимо колыхал снежную пыль, плывущую над степью, словно дым от сухой травы. Мороз, обжигая, пронизывал до костей, когда сумерки стремительной тенью наступали с востока. Вдали, на окраинах орды, будто призраки, возникали тощие серые волки, крадучись из укрытий, чтобы тоскливо выть на холодные звезды, чуя дразнящий запах плоти.
Богачи кутались в роскошные меховые плащи из барсука и норки, в то время как бедняки, дрожа в грубых козлиных тулупах, жались к животным в поисках тепла.
Измученные долгим днем на зимнем ветру, старики и старухи особенно остро ощущали вечерний холод. Дети капризничали, плача от голода и усталости. За целый день они получили лишь крохотную порцию сухого молока, разведенного в воде. Ночь не сулила ничего утешительного – разве что немного кипяченого снега, приправленного кирпичным чаем, да горсть пшена, чтобы хоть на миг утолить голод.
Неудержимая радость, поддерживавшая людей весь день – восторг от успешного начала миграции, несмотря на угрозу волжских крепостей – к ночи сменилась трезвым осознанием суровой правды: этот форсированный зимний марш означал, что путь к свободе, если он вообще возможен, будет усеян одними лишениями и страданиями.
В ту ночь было разбито лишь несколько походных кибиток, когда далеко за полночь объявили привал. Днем мигрирующая орда растянулась в три гигантские колонны, каждая шириной от пятнадцати до двадцати трех верст и длиной почти в шестьдесят. Но с наступлением сумерек аймаки и улусы начали сближаться, и когда Убаши-хан наконец отдал приказ остановиться, передовые аймаки каждой колонны замерли, а задние хошуны продолжали напирать вперед, пока орда не сомкнулась как можно плотнее, оставив открытыми лишь военные коридоры между аймаками.
Здесь, на солончаке, под снегом не было ни единой травинки для скота. Скудные запасы сена из обозных телег распределялись между измученными животными, тесно сбившимися в дрожащие кучи. Под повозками женщины разводили крошечные костры, едва достаточные для кипячения снега – ведь вокруг не было ни деревьев, ни даже саксауловых кустарников, лишь небольшая порция кизяка для поддержания слабого пламени. Не было ни песен, ни разговоров – только изматывающая тишина. Очень скоро торгутское войско превратилось в дремлющую тень, могуче раскинувшуюся над замерзшим болотом.
Снег, круживший в мерцании звезд, вскоре осел невесомым инеем на повозках, шерсти животных и одежде людей. Вдоль дальних рубежей орды, простираясь на многие версты, воины несли молчаливый дозор, оберегая спящих от волчьего рысканья и внезапной беды.
Субэдэй, не сомкнувший глаз прошлой ночью и изможденный дневными хлопотами, к вечеру совсем оцепенел от усталости. Однако было решено, что первую стражу до полуночи возьмут на себя молодые воины. Расставив людей своего отца в длинную цепь, ограждающую орду, Субэдэй направил коня к старшему воину, чтобы доложить обстановку. Он плотнее запахнул овчинный тулуп, пряча подбородок от пронизывающего холода, и ощутил леденящий металл русских десятикопеечных монет, заменявших пуговицы. У небольшого костра Темуру, в окружении нескольких старших командиров и Убаши-хана, сидели на шкурах, неспешно попыхивая трубками перед сном. В пляшущих отблесках пламени Субэдэй едва различал их лица, но уловил, как взгляд Убаши, устремленный на него над светящейся чашей трубки, выражал немой вопрос.
- Люди расставлены, – начал молодой воин неуверенно.
- Довольно! – грубо отрезал Темуру. – Стоило беспокоить нас только для того, чтобы сообщить очевидное?
Субэдэй покраснел и уже повернул своего белого коня. Но Убаши, поглаживая шелковистые усы, любезно произнес:
- Разве это не один из моих жеребцов?
- Ты сам ему его подарил, – прорычал Темуру. – Мой сын Субэдэй, – добавил он, скрывая гордость под маской презрения.
- О, я прекрасно это помню! – добродушно отозвался Убаши, словно желая смягчить резкость Темуру. – Два года назад на летних скачках… или, может быть, три? Да, он был так доволен подарком, что в знак благодарности – как истинный молодой жеребец, заметьте, – укусил меня за палец! – посмеиваясь, вспомнил он.
Громкий смех прокатился по воздуху, и Субэдэй вновь почувствовал, как краска заливает его лицо, радуясь темноте, скрывающей его смущение. Ему с трудом верилось, что всего пару лет назад он мог совершить такую нелепую детскую выходку.
- Субэдэй, послушай, - сказал Убаши, отсмеявшись. - Отправляйся в мой аймак, найди ламу Лоузанга. Выясни у него, будут ли звезды сиять всю ночь, и останутся ли дни ясными и морозными.
- Смотри, не ищи горячего арака, чтобы захмелеть, - проворчал Темуру.
- И кобылку не ищи, чтобы разгорячиться, - подхватил Момотубаш.
Новая волна смеха окатила их.
- И убедись, что там всё в порядке! – крикнул Убаши ему вслед.
Субэдэй развернул коня и поскакал прочь, разрываясь между раздражением от отцовской грубости и благодарностью за доброту хана. Его конь, словно стрела, летел по узким проходам, проложенным между спящими аймаками в соответствии с военным порядком. Темнота ночи и безмолвие, сменившие дневную суету и ослепительный свет, рождали особое, волнующее чувство — принадлежность к тем немногим, кому не суждено предаться сну. С легким волнением Субэдэй преодолел почти восемь верст, отделяющих его от аймака хана. Лишь приблизившись к цели, он перевел коня на шаг, а на лицо напустил маску хладнокровия и бесстрастности.
- Лама Лоузанг? - тихо спросил он у стражника.
- Спит уже. Не велено беспокоить.
- От Убаши-хана, - сдержанно, но твердо произнес Субэдэй, стараясь не повышать голоса, чтобы не потревожить спящий лагерь.
- Ну, раз распоряжение сверху, - пожал плечами стражник. - Где-то возле храмовых повозок. Вон там, дальше.
- А здесь, - Субэдэй осмотрелся, - всё спокойно?
- Всё, - устало махнул рукой стражник.
Пристальный взгляд Субэдэя скользнул по привязанным лошадям. Коня Кедар-чаб нигде не было.
- А принцесса Кедар-чаб?
- Куда-то отлучилась, - неопределенно ответил стражник.
- Одна?
- Послушай, тебе какое дело? Проваливай отсюда.
Субэдэй наклонился и, почти касаясь уха стражника, резко прошептал:
- От Убаши-хана!
Лицо стражника застыло, превратившись в непроницаемую маску, словно высеченную из камня.
- Одна, - отчеканил он.
Субэдэй двинулся вперед, предоставив коню самому выбирать путь среди нагромождения повозок и скота. Спящие под телегами недовольно ворчали, потревоженные его появлением. Скот лениво пережевывал снег, равнодушно наблюдая за происходящим. В морозном воздухе стоял едкий запах человеческих и животных испражнений. То тут, то там раздавался кашель, животные беспокойно переступали с ноги на ногу.
Субэдэй с горечью размышлял о том, куда могла уйти Кедар-чаб одна в ночной час.
Он миновал огромные, припорошенные снегом храмовые повозки, доверху набитые драгоценной утварью, шелками и принадлежностями для главных храмовых шатров, и наконец добрался до уютного убежища из белых шкур, одиноко стоявшего в ночной мгле. Субэдэй помедлил, затем слегка кашлянул и прошептал:
- Ваше Святейшество!
Он настороженно прислушался. Ему почудился приглушенный женский смех, похожий на смех Кедар-чаб. Сердце бешено заколотилось. Но тут он снова услышал смех, более низкий, более зрелый, чем у Кедар-чаб, и понял, что это Санд-чаб, ее сестра, находится в шатре. Он прошептал громче:
- Ваше Святейшество!
Послышался шелест шелка, и рука, унизанная сверкающими камнями и держащая четки из коралла с бирюзовыми счетами, приоткрыла узкую щель в шкурах. Проницательные, с темными веками, глаза ламы Лоузанга, старшего сына князя Бамбара, устремились на Субэдэя.
- Я занят воззванием к помощи Падма Самбхавы, – произнес он отстраненным, тягучим голосом. – Зачем меня беспокоят?
- Хан Убаши… - запнулся Субэдэй. — Он хочет знать, будут ли звезды сиять всю ночь, останутся ли дни ясными и холодными?
Пальцы, перебирающие четки, словно отсчитывали секунды молчания. Затем Лоузанг заговорил вновь ледяным тоном:
- Ищи шамана Багху, жреца Бон-по. Он знает больше об этих земных делах, чем я.
Субэдэй не отрываясь смотрел на пальцы и сверкающие четки, медленно исчезающие, словно когти, в глубине белых шкур. Он осознал, что каким-то образом нажил себе врага в лице могущественного главного ламы торгутов, и отвернулся.
"Значит, слухи о сестре Кедар-Чаб правдивы, – подумал он. – Неужели это относится и к ней самой?"
Он отчаянно попытался отогнать эту мысль, вызывая в памяти ее взгляд, ее слова. Увы, среди их народа мораль мало что значила для замужних женщин, а для незамужних — это был лишь вопрос цены. И калым, который Убаши запросил за Кедар-чаб, был настолько непомерным, что мало кто мог его заплатить. Лишь немногие из самых богатых князей, возможно, даже не сам Цебек, могли себе позволить такую цену. Конечно, молодому воину, как Субэдэй, владеющему лишь белым конем и не имеющему иных богатств, Кедар-чаб никогда не досталась бы законным путем. Без калыма ее участь могла бы быть подобна судьбе ее сестры, Санд-чаб, с ее надломленным смехом, влачащей дни в каком-нибудь крытом мехами шатре. Эти мысли терзали Субэдэя, несмотря на понимание, что Кедар-чаб окажется лишь там, где пожелает ее сердце, и в этом не будет тени греха.
Измученный ревнивыми домыслами, Субэдэй пробирался сквозь стаю собак, с отвращением обнюхивающих раздавленные в снегу внутренности.
- Ш-ш! Осторожнее! - зашипел кто-то на него.
Из-под телеги выглядывал Багха. Он жестом подозвал Субэдэя, приглашая спешиться. Чувствуя свинцовую усталость и окоченение в ногах, Субэдэй охотно спрыгнул на землю, чтобы размяться. Под телегой Багха уже развел небольшой костерок. В тлеющих углях аппетитно шкварчала баранья лопатка.
- Скоро скажу, – нетерпеливо прошептал он, – какая погода нас ждет.
- Хорошо, - равнодушно отозвался Субэдэй. - Лама Лоузанг слишком занят своими делами, чтобы предсказывать погоду.
- Эх, - пробормотал Багха, - да что он вообще может сказать? Только время теряет – да и то, лишь когда дух снизойдет – со всеми этими глупыми шарами и стеклами. "Слушай, - говорю я, - незачем на звезды глазеть, в небеса пялиться – смотреть надо туда, где погоду увидеть можно. В кости!"
Он ловко подгреб угли, стараясь не задеть жарящуюся лопатку.
- И чем же занималось его святейшество? - спросил шаман, не отрывая взгляда от огня.
- Падмой Самбхавой, - ответил Субэдэй. - В руках у него были четки красношапочников.
- Видишь? - прошипел Багха. - Вот тебе и прекрасный желтошапочный священник. Поскреби любого из них, и увидишь - все они одинаковы. Похоть и кровь, как и у всех нас… похоть и кровь… Вот, возьми Падму – он был богом для тебя, пока эти святоши желтошапочники не захватили власть! Времена красношапочников были больше по душе нам, монголам, это факт… Знаешь, что умел Падма Самбхава?
Субэдэй, утомленный ожиданием, бросил:
- Ну, что?
Багха вскинул свое исхудавшее лицо к небу, прикрыл глаза и нараспев затянул:
Посещать мир чудес,
Путешествовать незримо, как ветер,
Парить в лазурных небесах,
Разить врагов одним лишь знаком,
Превращать бренные останки в злато,
Подчинять своей воле демонов и нимф,
Ловить птиц прямо на лету,
Парить в воздухе, скрестив ноги…
Но в этот момент кость, лежавшая среди красных углей, внезапно с треском хрустнула, прервав заунывную литанию Багхи. Он подался вперед ближе к огню, увлекая за собой Субэдэя, и, взволнованно указав на дымную трещину в суставе, обвел ее пальцем:
- Вот, Боги вещают! Даже Падма не смог бы тебе этого поведать. Смотри, десять дней, а может, и одиннадцать – дни ясные, холодные! Я тебе вот что скажу, Субэдэй: когда нужна истинная правда, необходимо возвращаться к шаманским богам. Слушай-ка, погляди и скажи мне время, а то у меня шея затекла.
Субэдэй взглянул на звезды.
- Меньше двух часов до полуночи, – ответил он, уже садясь на коня, но тут же, поколебавшись, наклонился к шаману. – Багха…
Тот разминал затекшие конечности и раздраженно проворчал:
- Что еще?... Знаешь, я думал, Убаши хоть монету пришлет, или табачку щепотку…
- На, возьми моего, – Субэдэй достал кисет из-за пазухи тулупа. – Не его вина, Багха. Меня к ламе Лоузангу послали, а он уже к тебе.
- Знаю, знаю, – уныло отозвался Багха, набивая в трубку столько табака, сколько вмещала чаша. – Но разве это справедливо? Когда нужно сделать настоящую работу, все бегут ко мне. А кто как принц живет, в белых мехах щеголяет? И у них хватает наглости, заметь, насмехаться над шаманскими богами, после того как свое получили… Где тут справедливость, вот что я скажу.
- Багха, – внезапно прошептал Субэдэй. – Ты помнишь, о чем мы говорили? Ты делаешь снадобье?
Шаман кивнул.
- От определенной стороны, - сказал он, - ей вреда не будет!
Субэдэй, ожидавший облегчения, ощутил леденящий холодок тревоги. Он наклонился и схватил предсказателя за полу халата.
- Что ты имеешь в виду, Багха? - резко спросил юноша. - Значит, от кого-то другого будет? Говори же, что ты узнал?
Субэдэй требовал ответ, тряся шамана.
- Эй, ты меня душишь! - прохрипел Багха, вырываясь.
Он выпрямился, прислонившись спиной к своей маленькой тележке, словно восстанавливая пошатнувшееся достоинство, и продолжил с возмущением.
- По-твоему, так следует обращаться с шаманом?
- Прости, Багха, - взмолился Субэдэй, всё еще встревоженный, - но я должен знать!
Шаман закрыл глаза и обратил лицо к бездонной черноте ледяного неба.
- Никакого вреда, - пробормотал он, - кроме как от себя самой.
Субэдэй в ужасе уставился на него.
- Как… от себя самой? - запнулся он. - Как это предотвратить? Нет ли способа избежать этой участи?
Шаман открыл глаза и раздраженно выпалил:
- Откуда мне знать, дружище? Слишком далеко, чтобы видеть… слишком скоро…
Он отвернулся и пнул ногой угли, разбрасывая их по снегу. Они зашипели, и из-под телеги поднялось облако пара. Шаман стоял в этом редеющем тумане, потерянный и подавленный, словно он был обычным смертным, таким же, как и все - не властным над грядущим, не способным повлиять на ход будущего. Словно все они были лишь осенними листьями, гонимыми ветром, что дул не по законам Богов или людей, а лишь по собственной прихоти, как ему заблагорассудится…
Молча пришпорив коня, Субэдэй вернулся к костру воинов, где нашел Темуру и остальных спящими на шкурах прямо на снегу.
"Расскажу им о погоде, когда они проснутся," - подумал он и поехал дальше, минуя вереницу привязанных лошадей, в темную равнину. Холод и одиночество окутали его, и он обрадовался, увидев одного из своих приятелей. Это был Норбо, один из пастухов Гедесу, теперь ставший воином. С ним можно было подымить за беседой.
Субэдэй достал свою трубку, табак и высек искру из огнива, висевшего на поясе. Две лошади прижались друг к другу, и юноши заговорили тихими голосами.
- Как тут дела?
- Ничего особенного, - небрежно обронил Норбо, затягиваясь трубкой. - Волки прорвались. Говорят, несколько овец задрали где-то вдоль линии, верстах в семи… ну, может, десяти отсюда. Едва слышно было стрельбу.
- Поймали волков?
- Говорят, нет.
- Возможно, через пару дней устроим охоту.
- Может быть, - согласился Норбо.
После недолгого молчания Субэдэй спросил:
- Тебе это больше по душе?
- Чем овец пасти? - презрительно фыркнул Норбо. - Да еще для твоего толстобрюхого братца?.. Глупцом был бы, если бы это было не так.
- Возможно, и ты обзаведешься собственным стадом, - предположил Субэдэй. - Нам может повезти, в дороге всякое случается. Ты же понимаешь?
- Ну, - задумчиво протянул Норбо, - дело вот какое. У меня было стадо, прекрасное стадо овец. А потом что? Однажды моя лошадь захромала, пришлось одолжить одну у Гедесу… Правда, твоего братца тогда не было рядом, но это же всё равно не была кража, я взял ее в долг…
Он умолк. Оба подняли головы, провожая взглядом метеор, медленно чертивший в небе длинную дугу. Затем Норбо продолжил:
- Так вот, Гедесу на меня в суд подал. А что я мог сделать? Говорят, Гедесу пару рубликов подкинул - и не зря, как по мне, потратился — ему присудили всё мое стадо… Зачем мне еще овец наживать, спрашивается? Всё равно то же самое будет. Богатые богатеют! - горько заключил он, размахивая руками, чтобы согреться в своей шубе из козьего меха.
- Не знаю, - ответил Субэдэй, - может, там, куда мы направляемся, всё иначе будет. Может, станет как в старые добрые времена.
- Если хочешь мое мнение, - цинично хмыкнул Норбо, - никогда! Как вчерашний день завтрашним станет - разве такое возможно?
Субэдэй собрался в путь.
- Ну, поеду дальше… Больше ничего?
- А, да, - Норбо улыбнулся, будто вспомнив маленькую радость в этой унылой ночи. - Принцесса проезжала вдоль линии.
Субэдэй бросил как можно небрежнее:
- Кедар-чаб? Что ей понадобилось?
- Да так, просила кого-то передать сообщение.
- Кому-то конкретно?
- Да нет, вроде бы… Во всяком случае, она в итоге передумала.