- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Уолтер Лесли Ривер "Торгуты"
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Тем временем соседи Субэдэя, отвязав крепления, уже снимали войлок с кровельных жердей кибитки. Едва бабушка успела договорить, как ктото неловко задел железную дымовую трубу. С оглушительным грохотом она рухнула прямо на жаровню.
Горящие аргалы брызнули во все стороны и едва не опрокинули железный горшок. Но бабушка, вопреки годам и хрупкости, проявила неожиданную ловкость: в самый последний миг она метнулась вперед и успела оттащить горшок в сторону.
Она вскинула голову, и в глазах ее вспыхнул настоящий гнев.
- Вы, неуклюжие ослы! - крикнула она, голос ее раскатился по кибитке, как зимний ветер. - Слезайте оттуда, пока я… я…
Но слова застряли на языке: ярость смешалась с бессилием, и она лишь беззубо пробормотала что-то невнятное, не в силах подобрать наказание, достойное этой нелепой беды.
Сосед, стоявший среди кровельных жердей, покачал головой. Сквозь прорехи в конструкции виднелось мерцающее темное небо, и на фоне звезд лицо мужчины казалось виновато-беспомощным. Он улыбнулся неловко, чуть сконфуженно, и лишь развел руками:
- Она сама упала…
В этот миг снизу донесся резкий, пронзительный крик:
- Идут! Субэдэй, твой отец и остальные!
К этому времени Субэдэй уже различал в ночной тишине нарастающий топот копыт и отрывистые крики приближающихся всадников. Он выскочил из кибитки, щелкнул кнутом, разгоняя собак, - те с пронзительным визгом бросились навстречу прибывшим. Сквозь густую тьму стремительно вырисовывался силуэт зайсанга Темуру, а за ним тянулась вереница мужчин, сливаясь с тенями степи. Темуру - коренастый, закаленный годами сражений воин с седыми жесткими, как конский волос, усами и властным взглядом, спрыгнул с лошади одним плавным, почти небрежным движением и бросил поводья одному из спутников.
- Ну? - проворчал он.
- Всё идет по плану, кроме хошуна Гедесу, – ответил Субэдэй, заметив, что его брат замыкает колонну. - Похоже, некоторые жены возомнили, что горшки, полные русских медяков, дают им право командовать и перечить.
- Хватит болтовни, - оборвал его Темуру. - Ты что, дитя неразумное или старая баба, чтобы языком молоть?
Субэдэй опустил глаза, уязвленный справедливым упреком отца. В тишине, повисшей после этих слов, особенно отчетливо прозвучало хихиканье Гедесу.
- Да и некоторым, кто любит строить из себя героя, могучего воина, не мешало бы сначала зубы мудрости вырвать, - протянул брат с насмешливой ухмылкой.
- Замолчите оба! - прорычал отец, едва переступив порог кибитки. Его фигура заслонила вход, а голос раскатился по тесному пространству, как гром над степью. - Что это такое - сборище дураков и пустосвятов?
Субэдэй поднял голову и тут же повеселел, увидев Гедесу: тот, пыхтя и задыхаясь, подъехал к кибитке, неловко вцепившись в поводья. Он не смог сдержать смеха, глядя, как брат умудрился превратить свое копье в монгольский аркан - к его концу была привязана петля.
- Ого! - воскликнул Субэдэй, заливаясь смехом. - Неужели Гедесу поймал казака? Скажи, брат, ты заарканил его так же ловко, как копишь медяки для своего горшка?
- Дорогу! - мрачно произнес Гедесу, подталкивая лошадь вперед. Он держал копье с нарочитой важностью, помпезно упирая приклад в складку на животе. Аркан был затянут петлей вокруг шеи пленника - грубо, по-степному, словно недоуздок.
- Дорогу! - снова пропыхтел Гедесу.
Смех Субэдэя оборвался внезапно. В пленнике он с леденящим сердцем узнал своего друга, Васильева. Руки казака были крепко связаны за спиной, и эта поза невольника, вопреки позорной петле на шее, лишь подчеркивала его упрямую гордость: он держался прямо, будто аркан вовсе не стягивал ему горло.
Когда Субэдэй торопливо шагнул вперед, заслоняя собой путь лошади, Васильев подмигнул другу, не меняя презрительного выражения лица. И произнес на русском языке, который Субэдэй понимал:
- Толстяк заявил права на меня по праву первого увидевшего. Оказывается, самый могущественный охотник - не тот, кто убивает, а тот, у кого самые стервятнические глаза.
Субэдэй злобно усмехнулся.
- У него кишки шакала, - процедил он на торгутском. - Вреда от него тебе не будет, жизнью клянусь.
Он метнул предостерегающий взгляд на Гедесу. В ответ тот дернул аркан - резко, грубо, так, что петля впилась в шею Васильева, а сам казак едва не свалился на землю. Подтолкнув лошадь мимо Субэдэя, Гедесу выкрикнул:
- Решать буду я!
- Только посмей! - взревел его младший брат. - Я распорю твой жирный живот, как овце!
Гедесу, задыхаясь от оскорбленного достоинства и не найдясь с ответом, лишь крепче сжал поводья и потрусил дальше, волоча за собой пленника.
Субэдэй проводил их долгим тяжелым взглядом. И только потом, будто очнувшись, прислушался к тихому, настойчивому зову: это бабушка теребила его за рукав.
- Субэдэй, - мягко проговорила она. - Твой отец сердится.
Но, войдя в кибитку, он с удивлением обнаружил, что отец пребывает в куда более спокойном и даже благодушном расположении духа. Темуру поднялся от огня, неторопливо вытирая пальцы, измазанные бараньим жиром, о свои седые усы.
- Ты ел? Возможно, нам долго не придется есть, - проворчал он. - У нас много дел, не время для ссор.
Поглаживая усы, он окинул взглядом крепкую, статную фигуру юного сына - и в этом взгляде мелькнула сдержанная, почти скрытая гордость, которую старый воин никогда не выставлял напоказ.
- Васильев – мой друг, - твердо напомнил Субэдэй. - А Гедесу – дурак.
- Однажды был змей, - произнес Темуру, и в его голосе зазвучала тяжесть веков, будто он не рассказывал, а заново вдыхал жизнь в старую притчу. Он задумчиво погладил верхнюю губу, словно осязая каждым движением нить сказания. - И у него было много голов. В одну морозную ночь он отправился искать укрытие. Но едва змей тронулся с места, как головы затеяли спор - каждая тянула в свою сторону, каждая кричала, что знает верный путь. И он замерз насмерть, так и не сдвинувшись с места.
- Истинно так, - подтвердила его мать, склонив голову. - Моя бабушка рассказывала, будто кто-то видел это своими глазами.
- Гнев изматывает разум, - продолжал Темуру. - Подобно тому, как холмы изматывают коня.
Казалось, в груди его теснилось еще столько важного, что должно было перейти от отца к сыну, осесть в памяти, стать опорой в грядущих бурях. Его узловатые пальцы медленно перебирали седые волосы, будто выискивали в них не просто слова, а те самые, освященные традицией, выражения, что веками передавались от воина к воину.
- Среди людей этого мира, - произнес он наконец, - нужно быть подобным теленку - тихим, скромным, не ищущим ссоры. Но во время войны, подобно соколу, бросающемуся на добычу, нужно идти в бой с яростным криком.
Внезапно Темуру обнял сына - жест непривычный среди их народа, где сдержанность почиталась за доблесть. Объятие было коротким, но в нем уместилась вся тяжесть отцовской любви и тревоги. Он быстро отвернулся, будто стыдясь этой слабости, и подошел к большому сундуку. Вернувшись, отец держал в руках кожаную флягу с аракой.
К этому времени соседи уже сняли войлочные покрытия с крыш и теперь усердно разбирали стены кибиток. Ветер, острый от ледяного дыхания степи, свободно проникал сквозь решетчатые рамы, выстуживая воздух и срывая последние остатки уюта. Субэдэю казалось, будто он стоит внутри последней оболочки своей юности - хрупкой, тонкой, уже готовой рассыпаться от первого сильного порыва ветра. И сквозь эту оболочку он уже видел сияющую темную свободу зрелости, в которую ему предстояло вступить. Молча, не шевелясь, он наблюдал за отцом.
Темуру наклонил кожаную флягу и смочил пальцы крепким напитком. Затем он побрызгал аракой сначала на юг - в честь огня, дарующего тепло и силу; потом на восток - в честь воздуха, что несет вести и раздувает пламя; на запад - в честь воды, питающей землю; и, наконец, на север - в память об ушедших, чьи тени всё еще бродили по этим степям. В завершение он вылил несколько капель на землю, которую они покидали.
Торжественно, не повышая голоса, но так, что каждое слово легло в тишину, словно камень в основание кургана, Темуру произнес, цитируя старый монгольский девиз:
- Путь мужчины - только один.
Напившись досыта, он передал флягу Субэдэю и вышел из кибитки. Обжигающий напиток мгновенно прогнал усталость и злость, разлился по жилам огнем, и кровь забурлила, будто пробуждаясь от долгого сна. Угасающая ночь закружилась вокруг, словно темный вихрь, - дикий, нетерпеливый, с жадностью подгонявший торгутов в путь.
Субэдэй едва взглянул на бабушку, которая, склонившись над очагом, старательно оттирала железный котел сухой травой и, не сказав ни слова, выбежал наружу.
Именно в этот миг грянул оглушительный выстрел - резкий, раскатистый, от которого будто содрогнулась вся степь. Одна из латунных пушек, подаренных торгутам царицей для борьбы с киргизами, вопреки ее замыслу, теперь возвестила не о битве, а о пороге великого исхода: до отъезда на рассвете оставался всего час.
Над волжскими степями взметнулись языки пламени - костры вспыхнули с новой силой, и их багровый отсвет на ночном небе казался предзнаменование. В каждом из пяти тысяч хошунов торгутского народа кипела суматоха сборов.
Двухколесные телеги, тяжело осевшие под грузом, стояли в ряд. Волы, покорные и могучие, были уже запряжены и нетерпеливо переступали копытами, будто чуяли близость дороги. Вьючные животные суетились, а те, у кого не было телег, даже скот нагружали тюками и мешками. Шуленги хошунов метались между рядами, отчаянно пытаясь упорядочить вереницы телег с мебелью, водовозок, высоких крытых дорожных кибиток - всё это сплеталось в безнадежный клубок сцепленных колес.
И над пятью тысячами хошунов поднимался единый гул: рев и мычание вьючных животных, пронзительное блеяние овец, яростный лай собак, сливающийся с криками и возгласами людей, охваченных нетерпением и тревогой перед долгожданным отъездом.
На восточном склоне, словно бледное серебро под высокими холодными звездами, мерцал покрытый коркой прошлогодний снег. И теперь, когда долгая ночь подошла к концу, всё больше и больше взглядов обращались на восток - туда, где небо уже начинало светлеть, в ожидании рассвета нового дня.
Глава 3.
Незадолго до рассвета ветер стих - внезапно, словно по воле невидимого владыки. Люди, животные, даже дети замерли, зачарованные этой внезапной тишиной, будто сама степь затаила дыхание в преддверии великого мгновения. Неподвижные фигуры, обращенные лицами к востоку, застыли в темной, промерзшей степи - целый народ, превратившийся в единый молчаливый силуэт на фоне сереющего неба.
Дым от догорающих костров поднимался тонкими струйками, словно курящиеся благовония в священном обряде, и таял в серебристом свете, что уже проступал над горизонтом, обещая скорый рассвет. В этот миг ощущалось нечто большее, чем простое ожидание, — глубокое духовное единение, будто весь народ, отвернувшись от уходящей ночи, метафорически прощался с прежним миром, над которым, словно тяжелая темная буря, нависли неведомые и невыносимо горькие для торгутов исторические перемены. С надеждой вглядываясь в алеющий горизонт, люди искали в нем путь к давно утраченной, но смутно припоминаемой светлой свободе — к той самой земле, о которой пели в балладах, которую видели во снах и которая теперь казалась не сказкой, а возможным будущим.
Все взгляды были прикованы к снежному простору: снег постепенно терял свой ночной темный блеск и преображался, становясь похожим то на пенящееся море, то на пушистые облака, то на безбрежный белый мир, над которым вот-вот должно было взойти солнце. Затаив дыхание, люди ждали, когда холодный серебристый свет озарится багрянцем.
И тогда, словно легкий ветер, пронесшийся по снежной равнине, над степью прокатился общий вздох облегчения.
В тот самый миг, когда небо на востоке налилось первым светом, буддийские ламы во всех аймаках ударили в китайские гонги и забили в медные тарелки. Священный шум раскатился над степью, сплетаясь с тишиной, еще не успевшей растаять, и над этим гулким перезвоном тонко заструились слова утренней мантры.
«Оно взошло, оно взошло!
Солнце счастья взошло!
Ом Марицинам Сваха!
Приветствуем тебя, богиня Маричи!
Благослови нас и исполни наши желания.
Защити нас, о богиня,
от восьми великих страхов –
от врагов и разбойников, от диких зверей и ядов змеиных,
от оружия и огня,
от водной стихии и бездонных пропастей».
И когда солнце, словно огромная полупрозрачная капля крови, тяжело повисло над белым горизонтом, вторая медная пушка дерзко выпустила свой металлический снаряд — и казалось, будто он рванулся прямо в сердце утреннего светила, пронзая саму зарю.
В одно мгновение рассветная тишина рассыпалась вдребезги. Ржание коней, блеяние овец, крики людей, скрип колес - вся эта многотысячная стихия звуков разом разорвала хрупкое безмолвие утра, наполнив степь гулом. Торгутская миграция, растянувшаяся почти на две с половиной тысячи квадратных верст и выстроившаяся фронтом в полторы сотни верст, пришла в движение.
Субэдэй сидел на своей белой лошади посреди стада скота и овец, принадлежавших его бабушке. Он замер в этом бурлящем потоке, будто точка покоя посреди вихря, и ждал, когда аймак его отца наконец тронется в путь. Темуру уехал вперед вместе с отрядом воинов, к ним Субэдэй должен был присоединиться, как только начнется общее движение.
Он окинул взглядом упорядоченные хошуны, уже готовые выстроиться в походную колонну. Затем его взгляд скользнул дальше, к центральному аймаку Убаши-хана: тот по-прежнему занимал передовую позицию.
Придворные держались на почтительном расстоянии, и Субэдэй, напрягшись в седле, подался вперед, стараясь разглядеть сквозь пелену морозного воздуха знакомые лица.
Дамы были облачены в изящные красные платья с пышными рукавами, мягко ложившимися на плечи. Платья стягивали серебряно-рубиновые пояса, почти скрытые под тяжелыми мехами. Субэдэй знал: под теплыми перчатками их ногти празднично покрыты алым лаком, а лица густо накрашены темной помадой не ради прихоти, а ради защиты от ветра, солнца и летящего снега, что впивался в кожу, словно ледяные иглы.
В поле его зрения попала Мандере, жена Убаши, - предположительно беременная, она сидела в корзине, притороченной к боку верблюда. На другой стороне, вероятно, ехали ее двое маленьких детей. Чуть позади виднелись Санд-чаб, старшая сестра Убаши, и лама Лоузанг, главный жрец торгутского народа.
Субэдэй нетерпеливо приподнялся на стременах, вытягивая шею, чтобы разглядеть Кедар-чаб сквозь плотную мешанину людей, животных и повозок. Ах, вот она! Лицо ее сияло радостью под меховой шапкой; казалось, она поворачивается прямо к нему! Улыбается и машет рукой.
Густо покраснев, Субэдэй поднял свое украшенное серебром ружье в знак приветствия. А затем, едва она исчезла из виду, затерявшись среди повозок и всадников, он медленно опустился обратно в седло.
Теперь почти пришло время аймаку Темуру выстраиваться в колонну. Субэдэй повернул лошадь и увидел бабушку, сидящую на телеге, которой Тенек, казалось, единственный, кто шел пешком, восхищался с преувеличенными жестами.
Теперь почти пришло время аймаку Темуру выстраиваться в походную колонну.
Субэдэй повернул лошадь и отыскал взглядом бабушку: она сидела на телеге. Рядом, едва поспевая за колесами, шел Тенек - казалось, он был единственным, кто двигался пешком среди этого моря всадников и повозок. Он восхищенно жестикулировал, указывая на телегу, будто это была ханская карета.
- Послушай, бабушка, - окликнул Субэдэй, осторожно пробираясь сквозь стадо овец, которых пасли соседские дети. - Ты справишься?
- Я еще не так стара, - ответила она спокойно, чуть приподняв подбородок.
Субэдэй кивнул в сторону Тенека:
- Я имею в виду, почему бы не позволить Тенеку помочь? К тому же ему не на чем ехать.
Тот что-то пробормотал в ответ, не сводя восторженного взгляда с телеги бабушки.
В этот миг мимо, взметая снежную пыль, в панике пробежали овцы — их гнал небрежный всадник, который, похоже, больше думал о собственной спешке, чем о порядке в колонне.
- Эй, Тенек? - окликнула бабушка. - Что ты там бормочешь?
- У дурака что на уме, то и на языке, - пропыхтел Гедесу, тяжело дыша.
Он подъехал взмыленный, с лицом, мокрым от пота. Гедесу был взвинчен, весь на нервах: с самого утра всё шло наперекосяк. Овцы не желали стоять на месте, позавтракать толком не удалось, а теперь еще и эта суета, и крики, и необходимость держать строй. И когда же, в самом деле, ему теперь отдохнуть?
Гедесу вытер лоб и закричал:
- Эй, Тенек, дурак, живо за овцами! Останови их! ... Я позабочусь о бабушке, – заявил он брату.
Субэдэй заметил новый мушкет, привязанный к спине Гедесу, и широко улыбнулся.
- Ну и ну! - сказал он. - Неужели ты собираешься стать воином?
- Кто-то же должен оставаться со скотом и приглядывать за имуществом, а также защищать женщин, – ответил Гедесу, краснея.
- Можно узнать, где же ты взял мушкет? - поинтересовался Субэдэй.
- Не твое дело, - огрызнулся Гедесу, становясь пунцовым. - Я заплатил за него хорошие деньги, если ты об этом.
Но тут, то ли овцы вновь запаниковали от неуклюжих попыток Тенека собрать их в кучу, то ли тесно сбившиеся животные поддались всеобщему беспокойству, что повлекло за собой дорожное происшествие: какая-то телега врезалась в телегу бабушки, зацепилась за нее колесом и, зашатавшись на твердой земле, опасно накренилась.
Вскинувшись с неожиданной для его комплекции резвостью, Гедесу развернулся, готовый излить накопившееся с утра раздражение. К его изумлению, это оказалась его собственная телега. Ею управляла Гашун, а рядом, пытаясь удержаться на сиденье, восседал Васильев, чьи руки всё еще были связаны за спиной. Желая сорвать злость, Гедесу замахнулся кнутом, намереваясь отхлестать беспомощного казака.
- Ах, это ты! Бежать вздумал? Стадо мое переполошил! - прорычал он, багровея от ярости.
Терпение Субэдэя иссякало. Он перехватил руку Гедесу и развернул его к себе. Нехотя, с лицом, пылающим от гнева, Гедесу опустил кнут и, бросив угрюмый взгляд на брата, принялся с ворчанием осматривать ущерб.
Тем временем Тенек, возбужденно бормоча что-то невнятное, пытался подставить свою скрюченную спину под ось, чтобы вызволить застрявшее колесо. Он хрюкал и косился на Гедесу, словно дразня его. И у того в голове вдруг промелькнула мысль, что вся эта череда досадных неудач, преследовавших его с самого утра, была подстроена этим ухмыляющимся горбуном. Не в силах сдержаться, Гедесу принялся злобно хлестать его кнутом. Услышав пронзительные крики, Субэдэй мгновенно подскочил к ним.
Увиденное вывело его из себя. Ярость затмила разум, и его собственный кнут, словно ожившая змея, взметнулся в воздух и обвил оплывшие щеки Гедесу. Острый кончик кнута полоснул по лицу брата, выбив его глаз из глазницы.
Теперь уже Гедесу взвыл от боли, едва не рухнув с лошади прямо в блеющее стадо. Тенек, скуля и корчась, лежал под телегой. Бабушка приковыляла посмотреть, что стряслось. Вслед за ней появилась и жена Гедесу. Гашун поначалу разразилась жестоким смехом при виде мужа, ревущего, как резаный баран, с желеобразной массой, вывалившейся из глазницы на его ладонь. Но, быстро оценив, во что обойдется потеря глаза, она начала кричать на Субэдэя. Тот, охваченный болезненным раскаянием, пытался подобрать слова утешения для брата. Но Гедесу, глядя единственным уцелевшим глазом на кровоточащую плоть в своей руке, вдруг замолчал и произнес громким, отчетливым голосом:
- За глаз, что выбил мой буйный брат, – девять лошадей или сто овец! … И ни одной меньше, ведь так?
Он вырвал свой глаз, словно сорняк с корнем, и выставил его напоказ, как торговец диковинным товаром на базаре. Гедесу держал окровавленные нити, словно драгоценность, поворачивая здоровый глаз то в одну, то в другую сторону, чтобы охватить взглядом всех зрителей. Пораженные его безумием, люди вытягивали шеи, стараясь оценить его жертву и назначенную за нее цену.
- Сто овец! - проревел он, торжествуя.
- Забирай всех, - устало ответил Субэдэй, стыдясь жадности брата и своей причастности к этому позорищу. - Бери всех моих овец, всех до последней.
- Субэдэй! - взвизгнула бабушка.
Но он, не в силах выносить такой торг, пришпорил коня и скрылся в клубах пыли. Бабушка, пылая праведным гневом, повернулась к Гедесу:
- Хватит реветь, жалкий ты сутяга, и слушай меня! Сто овец получишь, и ни одной больше! А теперь прочь с моих глаз! Со мной поедет Тенек, как сказал Субэдэй.
Она вытащила горбуна из-под укрытия и, не говоря больше ни слова, вернулась к своей телеге.
Впереди Субэдэй подал знак, и аймак Темуру медленно тронулся в путь, занимая свое место в бескрайней орде. Сам же Субэдэй начал торопливо пробираться к авангарду воинов.
Воспоминание о случившемся жгло, словно раскаленное железо, так, что его собственный глаз заныл от фантомной боли. Субэдэй не понимал, как родные братья, сыновья одной матери, как они с Гедесу, могут питать друг к другу такую лютую ненависть. Возможно, в этом была и его вина – ведь он не раз потешался над Гедесу. Но почему всё должно быть именно так? Не потому ли, что он чувствовал, что натура Гедесу чужда вольному духу торгутов? Скорее, его брат был типичным пленником той странной зависимости, что уже начала разъедать его народ, – рабства медной монете, лицемерным манерам торгашей. Если для большинства овцы были лишь средством выживания, то для таких, как Гедесу, они стали самой сутью жизни, целью, ради которой он готов был на любые ухищрения, лишь бы приумножить свое стадо.
"Да, - подумал Субэдэй, - к лучшему, что мой народ покидает эти русские степи. Возможно, мы уходим вовремя."
Он двигался неспешно, скованный теснотой повозок и бесчисленных стад, и угнетенный тяжелыми думами. Не замечал приветствий, заглушая болтовню и сплетни, поднимавшиеся вокруг.
- Эй, куда мы вообще направляемся? - выкрикнул кто-то.
- Туда, где трава зеленее, - отозвался другой, - и где нет крепостей!
- Что? Неужели и на Эмбе крепости поставили?
- Только на Яике.
- А! Попытаются ли нас там остановить?
- Возможно... Спроси у знающих... Эй, Субэдэй!
Но он только прибавил ходу, пробираясь сквозь людское море на север, к невысокому хребту, где можно было двигаться свободнее в стороне от орды. "Смогут ли они нас остановить?" - сверлила мысль. "Конечно, попытаются... Обложили нас крепостями, втягивают в свои войны, каждый год забирают шерсть и скот, вынуждают покупать их товары."
Субэдэй помнил, как в детстве его народ многое мастерил своими руками, а теперь вынужден покупать эти вещи. Всё, что говорили вчера на большом собрании, было правдой: у торгутов овец стало больше, чем когда-либо, но с каждым годом они становились всё беднее, словно ненасытная царица медленно пожирала его народ. И теперь они бежали из ее жадной утробы. Но она скоро проснется и вцепится им в пятки.
Достигнув хребта, Субэдэй ощутил ледяной порыв ветра, словно вызов, брошенный прямо в лицо. Внизу, у подножия, лошадь на мгновение завязла в глубоком снегу, но, собравшись с силами, пробилась сквозь сугробы, цепляясь копытами за обледенелые камни. Крепко держась в седле, с уздой в одной руке и кнутом в другой, с новым мушкетом за спиной, он взобрался на вершину.
Перед ним раскинулась бескрайняя, заснеженная степь, уходящая вдаль на юг и на север. Насколько хватало взгляда, до самого горизонта, двигалась орда. Хошуны, словно притоки реки, вливались в основной поток. Над этим морем людей и животных вихри снега заслоняли яркое солнце, словно тонкая белая дымка, поднимающаяся от дыхания движущейся орды.
Хошуны двигались в строгом порядке, освященном веками, как того требовал обычай: в авангарде шли табуны пони, прокладывая путь сквозь снежную целину. За ними, тяжело ступая, двигался крупный рогатый скот и груженые волы, а следом тянулись вереницы верблюдов, связанных в длинные караваны. Овцы и козы, словно живые перекатывающиеся сугробы, беспрестанно перемещались по степи, подгоняемые пастушьими собаками и звонкими голосами хохочущих ребятишек, оседлавших лохматых пони, таких же юрких и проворных, как и сами псы. За ними степенно шествовали старики: одни вели на поводках борзых, а на костлявых запястьях других, укрытых клобуками, восседали гордые беркуты, чью тяжесть позволяли выдерживать лишь искусно вырезанные из стремян подпорки. Далее начиналось шествие волов, впряженных в огромные двухколесные телеги. Колеса у них были разные: у одних – цельные, круглые, у других – старомодные, квадратные или восьмиугольные. И, надо сказать, восьмиугольные колеса лучше справлялись с обледенелой дорогой, не скользили и не буксовали, в отличие от круглых, которые изматывали и без того уставших волов. Временами телеги опасно кренились, но редко опрокидывались - пастухи и женщины, опытные возницы, умело направляли волов, удерживая груз в равновесии. Замыкали колонну каждого хошуна пешие старушки и дети, чьей задачей был сбор навоза, который они бросали в специальные телеги с арголом, предназначенным для использования в качестве топлива.