Полная версия:
Юля Березина Протокол "ЭХО". Книга 2
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Она подошла к столу и положила перед ним деревянную дощечку с зарубками. Простую, детскую.
- Каждая черта - человек. Которого не стало за последние три месяца. Не нашли тела. Не было конфликта. Не взяли вещей. Просто перестали быть на Торге.
Ворон наконец поднял взгляд. В его глазах вспыхнула знакомая, быстрая ярость - реакция на всё, что угрожало хрупкому порядку его мира.
- Торг - не детский сад! Пришёл, ушёл! Кто-то к Болотам подался, кто-то в лесах сгинул! Ты мне тут какие-то сказки
- Калистрат, - холодно вставила Анфиса. - Не ушёл бы без книг. Он с ними спал. Машка. Не бросила бы лоток - он был её ребёнком. Часовщик Ефим. Он боялся открытого пространства, как огня. Они не «ушли», Ворон. Их изъяли. Аккуратно. Без шума. Как вынимают испорченные детали из механизма, чтобы не тревожить остальные.
Она помолчала, давая словам осесть, как пыли после взрыва.
- Закономерность есть. Берут тех, кого не сразу хватятся. Кто не вписан в жёсткие схемы, но имеет уникальность. Странную. Ненужную. Как бракованный, но интересный винтик для коллекционера.
Ворон откинулся на стул. Гнев сменился тяжёлой, подозрительной думой. Он провёл рукой по лицу, будто стирая усталость.
- Ты к чему ведёшь, Анфиса? Что это? Новая секта? Охотники за редкостями?
- Не знаю, - честно ответила она, и в её голосе впервые прозвучала осторожная, ледяная тревога. - Но если из системы тихо исчезают детали - значит, где-то собирают новый механизм. И мне не нравится, какой он может быть формы. Особенно после твоих рассказов про «безымянных».
Ян узнал об этом вечером, на крыше, где он пытался «стряхнуть» с себя эмоциональную копоть дня. Ворон, хмурый и неспокойный, изложил суть, ворочая слова, как булыжники.
- Чёрт знает что, Ян. То у нас призраки в тоннелях, то люди испаряются. Мир с ума сходит потихоньку. Как думаешь, связанно?
Ян долго молчал, глядя на огни Торга, которые теперь казались не кострами жизни, а дрожащими свечами в огромной, враждебной темноте. Его внутренний сейсмограф, притуплённый усталостью, подавал слабый, но назойливый сигнал - фоновая тревога, которую он списывал на общую паранойю после историй в «Гнезде». Теперь она обретала форму.
- Люди не исчезают вникуда, - тихо сказал он. - Особенно такие. Их или убирают, потому что мешают или забирают, потому что нужны. И если это «забирают» то куда? И зачем?
Он повернулся к Ворону, и в его глазах горел тот самый холодный, аналитический огонь, который так ценил норвежец.
- Ты заметил, Ворон? Мы всё время сталкиваемся со следствиями. «Сенсор», «безлицый», «голем» Это всё продукты. Кто-то их делает. Кто-то ставит на конвейер. А для конвейера нужны запчасти. Сырьё.
Он сделал паузу, и следующая фраза прозвучала как приговор:
- Что, если эти пропавшие - не жертвы? Что, если они - сырьё? Уникальный, «бракованный» человеческий материал, который кто-то собирает и перерабатывает. Словно кто-то просто нажимает шифт, и получает нечто новое. Сдвинутое от нормальности.
- Ты сейчас мне тут говоришь о фабрике мутантов?
Ворон выдохнул это понятие, родившееся в его голове прямо сейчас. Оно говорило не об уродстве, а о насильственном усовершенствовании. О боли, вживлённой в плоть. Об острых, чужеродных элементах, встроенных в человеческую суть.
Ян почувствовал, как по спине пробежал ледяной паук страха. Не страха перед силой, а перед безликой, бездушной логикой, которая рассматривает человека как набор функций, как глину для лепки.
- Я говорю о наследии ЭХО, – мрачно ответил Ян. – Только не официозном. О том, что утекло в подполье. О чёрном рынке, где торговали не только органами и данными, но и апгрейдом. И теперь, когда нет государства, нет контроля - этот рынок вышел из тени. И он голоден. Ему нужны добровольцы или просто материал.
Тишина после слов Яна была густой, как мазут. Ворон молча встал, подошёл к окну, за которым теплился вечерний Торг.
– Шифты, – пробормотал он, пробуя на вкус это слово. – Сдвинутые.
Торг внизу гудел, жил, торговался, ссорился и мирился. Но теперь эта жизнь казалась тонкой плёнкой, натянутой над бездной. Где-то в закоулках, в забытых бункерах, в мозгах бывших инженеров отчаяния, работала новая, чудовищная машина. Она не хотела порабощать души, как Медиатор. Она хотела разобрать человека на запчасти и собрать заново - без души, без страха, но с холодной, нечеловеческой эффективностью.
- Значит, у них есть доступ к архивам, Ворон. А в них - все, что угодно. Протоколы. Неоконченные, заброшенные, экспериментальные. Чертежи для чипов, которые не просто вживляются, а врастают в нервную систему. Вирусные векторы для точечного изменения ДНК. И они могут использовать их не для лечения, а для внедрения новых функций. Алгоритмы нейростимуляции, способные не усилить, а переписать базовые инстинкты. У них, получается, не просто ресурс. У них есть инструкции и инструменты. А ты видел, Ворон, что они взяли в Ковчеге? Они взяли крио-образцы. Самые ценные. Не просто ткани. Целые отсеки с законсервированными субъектами. Из ранних, самых жутких опытов ЭХО. Тех, кого сочли неудачными и заморозили «до лучших времён». Кто знает, что в них проснётся после разморозки и «апгрейда».
Воздух в комнате стал ледяным. Картина складывалась в чудовищный пазл. Черный рынок эпохи ЭХО, словно спящий зверь, пробуждался. У него были технологии (украденные из Ковчега), философия (превращение человека в инструмент) и безжалостная эффективность. Не хватало только «мастера» и потока «клиентов».
А в тёмных углах Торга, куда не доходил свет костров, уже шептались новые истории. О «ловцах», которые предлагали «избавление от слабости» за смутную цену. О «мастерах», которые могли «вшить удачу» или «выжечь страх». И находились те, кто, отчаявшись или возжелав власти, шёл на этот сделку.
Исчезновения были лишь симптомом. Предвестником новой чумы - чумы добровольного перерождения в монстра. И Ян понимал, что его дар скоро будет улавливать не просто страх или ложь. А тихий, методичный гул конвейера, перемалывающего человеческое.
Ему уже казалось, что где-то в темноте, на краю Торга, уже стояла новая фигура. Заказчик с холодными глазами и блокнотом, где вместо имён были цифры и параметры. И он смотрел на суету рынка не как на сообщество, а как на склад живого сырья. И его палец медленно водил по списку, выискивая следующую уникальную единицу.
Глава 4. Уход.
Угроза прорастала, как мелкий, но инвазивный сорняк. Не демонстрацией, а ядовитым намёком, просочившимся шепотом в самые доверенные уши. Это была тихая плесень на стенах реальности, и Ула оказалась той, кто первым почуяла её сладковато-гнилостный запах - просто потому что её нос был везде, куда не следовало его совать.
Всё началось с того, что Ула стала приносить Яну не просто слухи, а узор - зловещий и притягательный. Её зелёная голова, всегда торчавшая там, где не ждали, была идеальной антенной для Торга. Она ловила обрывки разговоров в очередях, странные оглядки у чужих костров, полуслова, оброненные в пьяной ссоре. И отправляла их в свою голову, как мозаику, которая постепенно начинала складываться в картину, которую никто другой не хотел видеть.
- Ян, слушай, - влетела она к нему на крышу, запыхавшись, глаза горели азартом охотницы, которая учуяла след покрупнее, чем обычно. - У плотника с Южного ряда, у Степана, пропал подмастерье. Парнишка тихий, заколку мне еще делал с узорами. Говорят, за неделю до исчезновения к нему приставал какой-то тип в очках, всё про руки расспрашивал, суставы щупал. Предлагал «услугу» - типа, сделают так, что твои пальцы никогда не устанут. Парень послал его. А потом - фьють. И знаешь, что самое странное? Конечно, не знаешь. Никто не заметил, что он пропал, пока заказчик не пришёл забирать шкатулку. А шкатулка так и осталась недоделанной.
Подожди! Ещё про с «говорящую куклу» расскажу. Старьёвщик Генка, что торговал хламом у стены, нашёл на свалке старую фарфоровую куклу. Лицо в трещинах, платье истлело. Принёс её на Торг как диковинку. И ночью сторож, обходивший ряды, поклялся, что слышал из её груди тихий, механический шёпот: «Моя голова где моя голова?..» Сторож, кстати, теперь пьёт. Говорит, что даже днём слышит этот голос. Но это же не связано, правда? Просто у него крыша поехала. Совпадение.
Ян, сидевший с закрытыми глазами, пытаясь заглушить фоновый гул тревоги, лишь поморщился, как от внезапной резкой боли, и прервал рассказ:
- Ула, не надо. Это не твоё дело. «Глаза» Анфисы разберутся.
- Да «Глаза» уже в потолок смотрят! - вспыхнула она, и её голос звенел, как треснувшее стекло, которое вот-вот рассыплется. - Они ищут угрозы, а не собирают пазл! А тут пазл, Ян! Портниха Аглая тоже исчезла. А перед этим к ней приходили!
- Ула, остановись! - голос Яна прозвучал резче, чем он планировал. Он открыл глаза и увидел, как её горящий взгляд потемнел от обиды. Он смягчил тон, но остался непреклонен. - Это не игра. Те, кого они забирают, не возвращаются. Или возвращаются другими. Я не хочу, чтобы ты даже в сторону этих историй смотрела. Это опасно. Не детская забава.
Ула фыркнула так, что прядь зелёных волос взметнулась вверх.
- Детская забава, значит. А что, когда я приношу тебе сплетни про торговцев, это полезно? Когда я рассказываю, кто с кем спит и кто кому должен, ты слушаешь. А как только пахнет чем-то по-настоящему страшным - сразу «не твоё дело». Ты просто боишься, что я окажусь права, и тогда твоя картина мира, где ты всё контролируешь, рассыплется.
Ян встал, и его тень накрыла её, как туча.
- Я не боюсь, что ты права. Я боюсь, что ты станешь следующей в этом списке, Ула. Понимаешь? Ты для них - идеальный материал. Яркая. Нестандартная. С этим твоим вечным любопытством, которое рано или поздно приведёт тебя туда, откуда не возвращаются. И я не хочу
- Не хочешь что? - перебила она, и её голос стал тихим, но в нём было больше яда, чем в крике. - Не хочешь терять свою «девушку-батарейку», которая тебя чинит? Которая приносит тебе набор чувство, чтобы ты ощущал себя нормальным?
Ян замер.
- Ты не
-Нет, ты прав, - она усмехнулась, но усмешка была кривой, как шрам. - Я не батарейка. Я человек, который видит, что мир идёт к чертям, и хочет это остановить. А ты ты сидишь тут, в своей башне из «это не твоё дело», и ждёшь, пока всё решится само.
Она развернулась и пошла к двери. На пороге обернулась:
- Знаешь, что самое смешное? Ты не заметил, что я уже неделю не сплю? Что я просыпаюсь от того, что мне кажется - кто-то стоит у моей кровати? Ты не заметил, потому что был занят своей «работой». Своими «ощупями». А я заметила, что мир начал пахнуть гнилью. И я не собираюсь ждать, пока он сгниёт полностью.
Она ушла, хлопнув дверью, оставив после себя не привычную тёплую радость, а колючее, обидное молчание. Они поссорились.
На следующий день она делала вид, что его не существует. Бродила по Торгу одна, нарочито громко смеялась с торговками, но Ян чувствовал - её волна была мутной, в ней плавали осколки обиды и дурного, упрямого любопытства, которое уже начало кристаллизоваться в опасное решение. Именно это любопытство и привело её к обозу.
Обоз пришёл с севера, из разрозненных поселений за Болотами. Люди в нём были замкнутые, с глазами, избегающими прямого взгляда, будто они боялись, что кто-то прочитает в них последнюю, постыдную тайну. Торговали они странными вещами: ломаными приборами с выпотрошенной начинкой, тюбиками с гелем без маркировки, стерильными бинтами в промышленной упаковке. Среди них ходила история - будто бы их проводник, молчаливый мужчина с шрамом на шее, однажды «почувствовал» засаду за полкилометра, хотя ветер дул не в ту сторону. Спас всех.
Ула, конечно, подслушала. И, конечно, влезла в разговор у их костра. Она, с её умением быть своей среди чужих, быстро разговорила одного из младших - тощего паренька с лихорадочным блеском в глазах, напоминавших перегретые лампочки.
- Да это не дар, - тараторил он, захлёбываясь важностью. - Это прокачка. Нам Артём, проводник, рассказывал. Есть такие мастера. Не шарлатаны. Из прошлого. Они могут не просто чип вшить, а настроить нервы. Как антенну. Чувствовать опасность, видеть ложь как Двуликий Янус. Только еще лучше.
- И где ж эти мастера? - невинно спросила Ула, играя с чёлкой.
- Парень понизил голос, озираясь.
- Мало кто знает. Но мы едем. На восток, к Старым Складам. Там, говорят, причалила Лаборатория. Плавучая или на колёсах - хз. Там дают шанс. Не всем, конечно. Отбирают. Тех, кто готов к изменениям. Кто устал быть слабым.
В его глазах горел не просто азарт, а та самая, страшная жажда - жажда избавиться от себя. От своей уязвимости. Стать инструментом. Эффективным.
«Быть слабым сегодня страшнее, чем быть мёртвым завтра», - пронеслось у неё в голове чужой, подхваченный где-то фразой.
На рассвете обоз тронулся. Ула была среди них, закутанная в потертый плащ, купленный у того же болтливого паренька. Торг отдалялся вместе с тем, кто был ей дорог так же, как она была дорога ему. Она не обернулась. В спину ей дул холодный ветер, пахнущий ржавчиной и далёким пеплом.
Тишина в комнате Яна была привычной, тяжёлой, как ватный матрас, которым он пытался приглушить вечный шум мира. Он сидел с закрытыми глазами, но не «слушал» - просто пытался отдохнуть от дня. Он не заметил, как живая, беспокойная волна Улы, всегда звучавшая где-то на краю его восприятия, словно тише стала. Потом затихла вовсе. Он списал это на её обиду, на желание отдалиться, и сердце сжалось от знакомой, ноющей боли, похожей на фантомную боль в ампутированной конечности.
Поэтому, когда дверь с грохотом распахнулась, он вздрогнул не только от звука, но и от внезапного, оглушительного прорыва чужой ярости в его изолированную тишину. Ярости, замешанной на чистом, неразбавленном страхе той ночи, когда Улу похитили. Картинка была узнаваемой, как кошмар, повторяющийся с леденящими душу вариациями.
Ворон заполнил собой всё пространство. Он не кричал. Он дышал, как загнанный бык, и каждый выдох был похож на рык. Его глаза, дикие и выцветшие от ужаса, впились в Яна.
- Твою - он задыхался, не в силах выговорить ругательство. - Твою девчонку видели на восточных воротах. Она ушла. С обозом.
Слова доходили до сознания Яна медленно, будто пробиваясь сквозь толстый лёд. Мир на миг потерял цвет и звук, оставив только ледяную пустоту в груди.
- Что?.. - было всё, что он смог выдавить. Внутри всё оборвалось и замерло.
- УШЛА! - на этот раз Ворон проревел, и в его голосе лопнула плотина, выпустив наружу всю ярость и беспомощность. - Мои «Глаза» доложили пять минут назад! Она купила плащ у каких-то проходимцев и влезла в их телегу! Ты ты что, НИЧЕГО не почуял?!
Последний вопрос прозвучал не как обвинение, а как отчаянная попытка понять, как такое возможно. Как «живой сейсмограф» не уловил землетрясения в собственной жизни.
«Дар - это не всеведение, Ворон. Это проклятие чувствовать всё, кроме того, что по-настоящему важно, когда это важное решает от тебя скрыться», - мог бы сказать Ян, но слова застряли комом в горле.
Ян вскочил. В ушах зазвенело. Он мысленно рванулся назад, к сегодняшнему утру, к вчерашнему вечеру И понял. Он ничего не почувствовал. Не было ни всплеска решимости, ни трепета страха, ни волны обидного упрямства. Была тишина. Не естественное затишье, а искусственная, мёртвая зона, будто её эмоции кто-то аккуратно вырезал из эфира скальпелем.
- Она она не прощалась, - глухо проговорил он, больше для себя. - Не спорила. Просто ушла. Я не чувствовал. Меня заглушили.
Ворон посмотрел на Яна. В его взгляде не осталось и тени обвинения. Теперь там было только холодное, ясное понимание общего врага и тяжесть предстоящей погони.
- Собирайся, - бросил Ворон, разворачиваясь к выбитой двери. Голос его стал низким, командирским, тем самым, что поднимал людей в атаку. - Беру свой отряд. Ты - с нами. Ты - единственный, кто сможет нащупать её в этой тьме, если они снова попытаются её заглушить. И когда найдём - я ей такой нагоняй устрою, что она до своих седых волос будет вспоминать. А тем, кто её увёз - Он не договорил. Но по тому, как дрогнула его скула, было всё ясно.
Ян уже не слушал. Он натягивал старый походный рюкзак, руки сами находили нужные вещи - флягу, нож, фонарь. Внутри него бушевала метель из вины, страха и ярости. Но поверх этой метели уже нарастал новый, стальной звук - звук намерения. Он нашёл его в себе, отозвавшись на тот же звук в Вороне.
Война с невидимым врагом только что стала для них личной. И теперь отсчёт пошёл на часы. Они шли вытаскивать свою бунтарку из самой чёрной дыры нового мира. Мир сдвинулся ещё раз, и теперь им предстояло идти по краю этой трещины.
«Иногда, чтобы спасти кого-то, нужно сначала догнать ту часть себя, что в страхе убежала вперёд», - подумал Ян, уже составляя в голове маршрут.
Глава 5. Обоз.
Обоз двигался не как караван, а как медленно ползущая болезнь. Не в том смысле, что был вялым - нет, лошади ступали бодро, возницы покрикивали. Но сама его суть была какой-то гнойной. Он не вёз товары. Он вёз надежду. И в этом новом мире надежда была самым токсичным и самым дорогим товаром.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
