Юля Березина Протокол "ЭХО". Книга 2

- Опять ты с гостями? Можно хоть воды? Или гвоздей ржавых. Не надо много. Штук пять.

Димка, мой брат, он у меня не из храбрых, конечно, но фонарик включил, луч в щель сунул, будто палкой тычет. И мы его увидели.

Там мужик, лет сорока. Одет в лохмотья, но лицо обычное. Усталое, осунувшееся, как у всех. Только кожа странная - не живая, а как восковая, полупрозрачная. И под ней что-то шевелилось. Тихо, мерзко, как черви под дёрном, как будто внутри него жил кто-то ещё, кто не хотел выходить.

- Кто ты? - спрашивает Димка.

- Семён, - отвечает мужик. - Не знаю кто. Выпустите, а? Я никого не трону. Мне просто поесть надо. Я не прошу много. Просто чтобы заполнить пустоту. Она слишком громкая.

Он подполз к щели, штанина задралась, а там мать твою, рана! Глубокая, рваная, будто ломом продрали. Но она не гноится. Она живая. Пульсирует. И внутри раны - не кровь, а какая-то белесая, тягучая каша, в которой, как в кипятке, пузырятся и тают кусочки соломы. Ржавых тряпок. Осколков кирпича. Он это переваривал. Прямо в открытой ране. Прямо в своей же ноге.

Мы с Димкой повскрикивали, а Семён этот, будто оправдывается еще:

- Пугает, да? Меня самого воротит. Но голодно. Понимаешь? Не так, в животе, а везде. Каждая клетка хочет есть. И она ест. Даже когда я не хочу. Особенно когда я не хочу.

Тут Макар подошёл, пальцем в щель тыкает, и голос у него виноватый, как у ребёнка,типа, натворит что и не знает, как признаться:

- Мы его на опушке нашли, привели как человека еду нормальную давали. Кашу, тушёнку. А он всё как заведённый: «голодный, голодный». Потом заметили, что он кору с балок грызёт, глину с пола ест. Испугались. Выгнали сюда. А потом Кузьма, наш кузнец, с перепоя или с горя, решил его «усыпить». Выстрелил почти в упор. Вот. Покажи им!

Семён, послушный, ровно как побитая собака, расстегнул рубаху свою. А на груди - страшный шрам. Свежий. Но не от пули. А будто ткань стянулась, как мешок завязан. И в центре шрама, как чёрная икринка в ране, виднелся тёмный кусочек - обломок пули.

- Пулю их я, видать, переварил, видишь? - сказал этот. - А порох он у меня теперь из пор пахнет.

Мы отшатнулись. Чуть не побежали сразу, но ноги не слушались.

А из темноты этот Семён, уже почти шёпотом:

- Скажите деду Пусть не стреляет больше. Следующий раз я, может, и не смогу остановиться. Я не хочу, чтобы он стрелял.

Фая замолчала. Её плоский голос наконец дал трещину, в которой показалась настоящая, леденящая душу усталость. Она посмотрела на Ворона так, будто хотела сказать: «Ты видишь? Ты понимаешь? А если нет - то я не знаю, зачем я вообще сюда пришла».

Ворон хмуро перевёл взгляд на Димку. Тот лишь закивал, подтверждая каждое слово, его глаза были пусты - в них не было ни ужаса, ни любопытства, только покорное принятие очередного кошмара, как смены времени года. Как будто он уже видел это сто раз и знал, что ничего не изменится.

- Мы ушли от Степняков на рассвете, - закончила Фая, и в её голосе послышалось что-то, похожее на усмешку над самой собой. - Хладагент оставили. Макар долго стоял, провожал нас взглядом. Не знает он, что и делать. Вот, мы и решили к вам завернуть, рассказать. Что за товар такой теперь на рынке ходит. И сколько таких «единичек» ещё бродит по лесам. Или это уже не «единички»? Не знаю. Я не специалист. Я просто увидела и сказала.

Ворон долго смотрел на мешок с клюквой, принесённый ему в дар, будто в каждой багровой ягоде видел каплю той самой, странной плоти, которая пульсировала, росла, требовала.

- Вы предлагаете съездить туда с отрядом? - наконец спросил он, и в его голосе не было привычной железной решимости, а лишь тяжёлое, неохотное участие, как у человека, который уже знает ответ, но надеется, что ошибётся.

- Не знаю я, - качнула головой Фая, и в её глазах мелькнул холодный, расчётливый огонёк. - Ин-вес-тиц-ия рискованная. Может, и вообще не ходить туда. Потому что там сидит не чудовище. Там сидит голод, облачённый в человека. И товар этот - бракованный. Он не подлежит обмену. Он может только потреблять. Рано или поздно он переварит всё в этом сарае и выйдет на рынок. И тогда ему понадобится уже не амбар мусора. А весь ваш Торг. И он его сожрёт. Не потому, что он злой. А потому что он голодный. И он всегда будет голодным.

Ворон медленно кивнул. «Helvete», - выругался он тихо по-норвежски, с каким-то почти отеческим раздражением. В его мире, построенном на чётких правилах обмена - едой, топливом, металлом, - появилось нелогичное и необъяснимое. И эту нелогичность принесла девчонка с глазами, как у его дочери, и с речью, как у циничного аукциониста.

- И я не знаю, что делать, - честно и устало ответил Ворон тихо. - Но теперь я точно знаю, что мир заражён чем-то новым. И нужно понять диагноз. Прежде чем он станет эпидемией.

Он подошёл к окну, за которым кипел жизнью его шумный, сварливый, хаотичный Торг. И впервые этот хаос показался ему не угрозой порядку, а хором жизни, который что-то тихое и ненасытное очень хотело бы заглушить, чтобы наступила та самая идеальная тишина, в которой слышно только собственное пищеварение.

Полдень. Ворон посмотрел на Яна, стоявшего у карты, будто тень от копоти. Молчание между ними было густым, как северная смоль.

- Тебе нужно съездить к Степнякам, - сказал Ворон негромко, без повелительного тона. Это была констатация. - Не как воин. Как патологоанатом. Твой дар он может вскрыть эту болезнь, пока она не расползлась. Понять, заразна ли она. И есть ли в ней хоть капля, за которую можно зацепиться, чтобы убить.

Ян хотел отказаться. Он боялся своего дара, этой проклятой, рвущей душу на клочья способности. Но в глазах Ворона был не приказ, а приговор, вынесенный самой реальностью. И в этом взгляде сквозила редкая, почти незаметная трещина - беспомощность. Старый норвежец, строивший мосты из доверия в мире руин, не знал, как бороться с тем, что не поддаётся логике обмена или силы.

Поселение Степняков встретило Яна не просто тишиной, а оцепеневшим, плотным ужасом, висевшим в воздухе, как морозный туман. Дед Макар, внезапно состарившийся до бесплотности, молча указал дрожащим пальцем в сторону амбара. Никто не работал в поле. Женщины держали детей в домах, шторы были задернуты, будто прятались не от взгляда, а от запаха. Издали доносился глухой, ритмичный скрежет - звук, похожий на то, как мощные жернова методично, без устали перемалывают гравий и стекло. И этот запах - сладковато-гнилостный, с металлической нотой, как от перегретого паяльника, задевшего пальцы.

- Он там уже не один, - хрипло прошептал Макар, не глядя на амбар, словно боялся сглазить. - Вон, смотри. Растёт.

Стены сарая, некогда серые от времени, теперь покрывались странными, живыми наплывами. Что-то белесое и жилистое, похожее на спутанные корни или сросшиеся сухожилия, расползалось из-под двери и по щелям между досками. Оно пульсировало. Словно всё сооружение дышало одним огромным, неровным, больным дыханием.

Ян подошёл ближе, каждый шаг давался с усилием, будто воздух вокруг сгустился. Сквозь трещину в стене, чуть выше уровня земли, пробивался тусклый, фосфоресцирующий свет. Или не свет - а тусклое, собственное свечение той самой биомассы, её неестественный, подземный отсвет.

- Семён? - тихо, почти беззвучно позвал Ян.

Скрежет на мгновение затих. Потом послышалось шуршание, словно к стене подтащили мешок с мокрым песком.

- Кто? - голос был густым, обволакивающим, будто звук проходил через слой тёплой грязи.

- Меня зовут Ян. Я из Торга.

- Торг - голос протяжно, слюняво обдумал слово. - Еда. В Торге есть еда?

- Да, есть. Расскажи мне о себе. Что ты помнишь?

Тишина. Только бульканье и тихий, непрекращающийся хруст изнутри, как будто кто-то жуёт гальку.

- Не помню. Было темно. Бело. Ярко. Слишком ярко. Резало глаза. И холодно на столе Нет, жарко. Голос из ниоткуда говорил говорил: «Показатели стабильны. Протокол «Утилизатор» вступает в фазу активной ассимиляции». Потом темнота. А в темноте - голод. Он был первым. Он и остался. Единственный.

Ян почувствовал, как по спине побежали ледяные мурашки. «Протокол «Утилизатор»». Так они это называли. Не эксперимент, не исследование. Инструктирование плоти.

- Что ты чувствуешь сейчас, Семён?

- Пустоту. Большую-большую пустоту внутри. Она жжёт. Она требует. Доски они пресные, но хрустят приятно. Железо острое, режет изнутри, но оно заполняет. Камни твёрдые. Но они затыкают дыру. На время. Потом снова пустота и жжение. Выпусти. Я найду подходящее. Мне нужно много, но я сам.

Голос сорвался на низкий, животный вой, который тут же сменился тихим, детским всхлипом. В этом звуке была последняя, тонущая тень человека. Заблудившегося в самом себе и ужасно, до костей напуганного.

- Дай мне руку, Семён, - тихо, но чётко сказал Ян, чувствуя, как собственное сердце колотится, как птица в ржавой клетке. - Через щель. Я не причиню тебе вреда. Я должен понять.

- Рука? - послышалось тупое недоумение. - Она она не всегда слушается. Она иногда сама ест.

Но через нижнюю щель, из которой выползали белесые, корневидные отростки, медленно, нерешительно показалась кисть. Она лишь отдалённо напоминала человеческую. Пальцы были деформированы, срощены перепонками из той же плотной, полупрозрачной ткани, похожей на сырую пергаментную бумагу. Кожа, вернее, её подобие, была горячей на вид и влажной, будто постоянно потной. Под ней шевелились, перекатывались твёрдые, неравномерные включения - осколки, камушки, непереваренные фрагменты чего-то, что когда-то было миром.

Ян глубоко вдохнул, пытаясь отключить разум, стать пустым сосудом, как делал это всегда. Он привык к боли, к отчаянию, к ярости - горячим, человеческим чувствам. Он не был готов к тому, что ждало его за гранью человеческого. К метаболизму как к форме существования.

Он прикоснулся кончиками пальцев к этой странной, пульсирующей теплоте.

Мир рухнул в ослепительный, выжигающий белый шум лабораторного света. Не света солнца или лампы, а света как приговора, стерильного и беспощадного, не оставляющего теней для укрытия. И в этом свете - всепоглощающее, абсолютное НИЧТО. Не сон, не забытьё - а растворение «Я». Ощущение себя колбой, пассивным сосудом, который лишь наблюдает, как через него бесконечно переливают боль. Боль как принцип, как сырьё. Бесконечный фонтан чистого, дикого нервного импульса, который что-то - система, алгоритм, холодный безликий разум за светом - ловит, перенаправляет, сплетает в новые, чудовищно чуждые нейронные пути. Это была пытка. Это была перепрошивка.

Страх был, да. Глубинный, парализующий ужас кролика, увидевшего скальпель ещё до прикосновения. Но его не слушали. Его фиксировали как «побочный аффект 7» и откладывали в цифровую папку, чтобы никогда не открывать.

А потом накрыло ГОЛОДОМ. Не желудочным, а клеточным, атомарным, экзистенциальным. Чудовищная, вселенская пустота, требующая быть заполненной материей. Любой. В этом голоде растворялась, перемалывалась и усваивалась память. Имя. Шепот любимого. Ужас. Осталось только два полюса бытия: Боль-как-топливо и Голод-как-единственная-цель.

Ян увидел - нет, пропустил через себя - как его собственное тело начинает перестраиваться. Кости становились пористыми, живыми губками, жаждущими минералов. Кишечник утрачивал специфичность, превращаясь в универсальный, жадный химический реактор, равнодушный к ядам или питательности. Каждая клетка кричала сиреной метаболического пожара, сжигая себя, чтобы тут же, с жадностью раковой опухоли, вырасти из того, что рядом. Дерево. Тряпка. Ржавчина. Плоть.

И сквозь этот бесконечный, однообразный кошмар - редкие, разорванные вспышки, последние угли гаснущего костра личности. Лицо женщины (мать? жена?), размытое, как под водой. Зелёное поле под ветром. Звонкий, беззаботный детский смех. Они проносились, как киноплёнка, пропущенная через огонь, и тут же пожирались все тем же ненасытным голодом, превращаясь в пустые, безвкусные калории забвения.

Самое ужасное было в отсутствии конца. Это не была смерть. Это было бессмертие наоборот. Человека не убили. Его перепроектировали. В вечный, страдающий, ненасытный двигатель по переработке мира в самого себя. В идеальный, безумный «Утилизатор».

Ян вырвался с тихим, сдавленным стоном. Он отпрянул от стены, падая на колени в холодную грязь. Его вырвало сухой, мучительной пустотой. Он дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью, обхватив себя руками, с отчаянной силой впиваясь пальцами в бока, пытаясь нащупать границы собственного, нормального тела.

Из щели в стене донесся тихий, потерянный голос, в котором не осталось ничего, кроме животной, неосознанной тоски и того самого, вечного вопроса:

- Ты ты ушел?

Ян поднялся на ноги, пошатываясь. Его лицо было мокрым - от холодного пота, выступившего на лбу, и от слёз, которых он сам не заметил. Он подошёл к Макару, который стоял в отдалении, закрыв лицо натруженными, трясущимися руками, будто молился или пытался спрятаться.

- Что что это, сынок? - простонал старик, и в его голосе была детская, беспомощная растерянность. - Чем он болен?

- Это не болезнь, дед, - хрипло, с трудом выдавил из себя Ян, глядя на пульсирующий, словно живой, амбар. - Это инструкция. Которую забыли стереть. Он не заразен. Он просто бесконечен. Он будет есть. Сначала этот сарай. Потом ваши дома. Потом все, что попадется на пути. И будет страдать от голода вечно. Потому что эта пустота - теперь и есть он.

Что делать? в голосе Макара не было ни злобы, ни отваги, только усталая покорность судьбе.

Ян посмотрел на сарай. На ту тёмную щель, откуда всего минуту назад протянулась искалеченная, непонимающая, просящая о помощи рука. Он вспомнил прикосновение. Боль как сырьё. Голод как вечность. Лабораторный свет как приговор.

- Сжечь, - тихо, но с ледяной, бесповоротной чёткостью сказал он. - Сжечь дотла, пока это ещё можно сделать. И молиться всем богам, которые тут ещё водятся, чтобы там, внутри, еще оставалось что-то человеческое, что сможет наконец умереть.

Глава 3. Faen i helvete.

Комната дежурного у пульта охраны «Убежища Хирон» была лаконичной, большой, но пропитанной запахом палёной платы и страха. Мониторы, обычно показывавшие рутинные циклы жизни лаборатории, теперь застыли на ключевых кадрах кошмара. Ян, стоявший у стены, чувствовал даже сквозь экраны остаточное эхо того, что произошло: острый укол паники, леденящую пустоту и холодную, безэмоциональную решимость, которая не оставляла после себя ничего, кроме шрама на душе.

Ворон, облокотившись на пульт, сжимал край стола в своей узнаваемой напряженной позе. Его взгляд, жёсткий и непроницаемый, был прикован к фигурам, бесшумно двигавшимся по экрану. Мишин, седой инженер, молча курил самокрутку, и дым от нее стелился над клавиатурами, как дым после битвы.

Вадим, друг Яна, первым не выдержал гнетущей тишины. Он ткнул пальцем в нижний угол экрана, где светилась бирка хранилища.

- Подождите, - его голос прозвучал неестественно громко. - «Ковчег»? Они назвали хранилище «Ковчег»? Это же было название той самой базы «Неосинтеза».

Мишин, входящий в совет всех анклавов и знающий почти все в Новом мире, медленно выдохнул дым, не отрывая глаз от монитора, где фигура, похожая на мифического голема принимала на себя очередь из автомата.

- Хорошее слово, Вадим, не должно навечно достаться негодяям, - произнёс он спокойно, почти философски. - «Ковчег» «Неосинтеза» нес в себе семена вырождения. Наш «Ковчег» - банк биоматериалов, геномов редких растений, образцы здоровых тканей. Мы дали ему это имя, чтобы вычерпать из него яд и наполнить смыслом. Чтобы почтить память не палачей, а самой идеи спасения. Чтобы сохранить нужное во имя жизни. Просто теперь, - он кивнул на экран, где другая фигура бесшумно открывал двери, - похоже, наш ковчег кто-то решил захватить для своей новой, непонятной нам цели.

Ворон не отрываясь от экрана, прошипел что-то по-норвежски. Звучало как «Faen i helvete» — чертов ад. Ян это уже слышал. Ворон ткнул кнопку, и запись ожила вновь. Он хрипло прокашлялся.

- Хватит о словах. Смотрите. Учитесь. Это - наш новый противник. И они только что провели для нас первую лекцию. Без единого слова.

Он нажал кнопку, и запись пошла с начала. Тишину вновь разорвал чистый, хирургический звук режущегося металла. И три тени вошли в коридор.

Камера, коридор Бета. Фигуры не бегут. Идут ровным, неспешным шагом, как будто гуляют. Первый, в капюшоне, время от времени резко останавливается, и его спутники замирают вместе с ним.

Голос из репродуктора: «Несанкционированное проникновение! Остановитесь!»

Палец Ворона тыкает в левый экран камеры в караульном помещении. Четверо охранников готовятся к встрече.

Старший, Ринат, - сейчас он хмуро стоял в углу комнаты, скрестив руки на груди, - размашисто отдавал приказы на записи. Внезапно один из охранников, молодой парень, роняет автомат и хватается за голову. Второй охранник - начинает кричать, стреляя в потолок. Двое других охранников вдруг начинают метаться, один бьётся головой о стену, другой, рыдая, пытается спрятаться под столом. Только Ринат, стоящий чуть дальше у двери, смотрит на это с ужасом, но, кажется, ничего не слышит. Он кричит так, что динамик камеры начинает резонировать: «Что с вами? Встать! Это приказ!»

Но его люди не слышат. Они сражаются с невидимым противником.

- Контузия? Газы? - пробормотал Вадим, но без уверенности.

В основном коридоре, на подходе к хранилищу «Ковчег» двое техников открывают огонь. Они видят, как пули ударяют в грудь и плечи среднего грабителя - того, что без капюшона. Он лишь слегка вздрагивает от каждого удара, как от толчков в толпе. На его куртке появляются тёмные пятна, но он не падает. Не кричит. Не ускоряет шаг. Он просто идёт вперёд, принимая удар на себя, прикрывая остальных.

Техник бросается на него с монтировкой. Грабитель ловит его руку в воздухе. Наблюдатели ощутили холодный хруст сломанной кости. Техник корчится, а голем одной рукой, почти небрежно, отшвыривает его в сторону. Тело юноши со страшной силой летит через весь коридор и врезается в стойку с реагентами. Грохот. Вспышка.

Ринат, бросивший своих поломанных сотрудников, в одиночку догоняет троицу и стреляет почти в упор из обреза.

Картечь бьёт одному из грабителей в спину. Тот, наконец, спотыкается, делает шаг вперёд. Оборачивается.

- Его лицо - тихо комментирует Ринат, - оно не выражало боли. Только недоумение! Будто... он наступил в лужу. Представляете, он покачал головой, развернулся и ушел вслед за своими!

Следующая камера у хранилища «Ковчег» поймала в фокус продолжавшие спокойно двигаться фигуры.

Тот, кто в капюшоне, прикладывает руку к сканеру. Панель загорается зелёным, хотя тревога активна и доступ должен быть заблокирован. Двери открываются. Они входят.

- Это невозможно, - голос Рината сорвался на фальцет. - Там тройная аутентификация! Отпечаток, тепловой рисунок, пульс!

- Он их все скопировал, - безжизненно ответил Ян. - Или заставил систему поверить, что скопировал.

Через две минуты выходят. У человека в капюшоне в руках - цилиндрический крио-контейнер, испускающий лёгкий пар. Третий, тот, что всё время шёл сзади и почти ничего не делал, оборачивается к камере. Кажется, он что-то говорит, но звука нет. Он машет рукой - почти дружески. И они уходят тем же путём.

Наблюдатели, как по команде, обернулись к Ринату.

- Когда пришла подмога, было уже поздно. Такого абсурда я еще не видел! Одни люди убиты с нечеловеческой эффективностью. Другие - в истерике или ступоре, не могут объяснить, что произошло. Напарник до сих пор твердит: «Он шептал он был в моей голове»

Итог: никто не понимает, никто не знает, кто это, как они это сделали и зачем. Как они прошли сквозь всё. Как один из них пережил выстрел в упор. Как они отключили защиту и системы. Это выглядело не как нападение. Это выглядело как демонстрация. Демонстрация того, что правила мира, его физика и логика, для кого-то больше не работают.

В отчёте будет написано: «Скоординированная атака высокопрофессиональной группы с неизвестным оборудованием». Но в сердцах у всех, кто это видел, поселится иная, леденящая мысль:

Это были не просто люди. И их цели - не просто воровство. Они пришли за чем-то другим.

- Так, - Ворон откинулся, проведя рукой по лицу. - Резюме. У нас есть трое. Первый - живой радар, который видит наперёд. Второй, голем, - ходячее отрицание законов механики и болевого порога. Третий - сеятель тихого безумия, который сводит с ума. И всё это без истерик, без криков, на холодном, ровном пульсе. Как отлаженный механизм.

- Инструмент. - Ян поправил, его голос звучал надтреснуто. - Их отточили для одной цели. Забрать то, что им нужно. И они даже не считают это сражением. Для них это техническое задание.

Мишин медленно затушил самокрутку, цинично раздавив её о стол.

- Значит, так. Наша реальность для них - набор устаревших правил. Наша психология - дырявый код. Наша физика - рекомендация, а не закон. - Он поднял взгляд, и в его мутных глазах вспыхнул холодный огонь. - Что ж. Раз так, то и мы будем играть не по правилам. Будем искать сбои в их программе. Всё, что можно создать, можно и сломать. Даже нового человека.

Фраза повисла в воздухе, тяжёлая и зловещая, как обет. Она была не утешением, а признанием новой войны - войны с теми, для кого они сами стали устаревшим биологическим мусором.

Торг, этот вечно кипящий котёл жизни, начал вдруг потихоньку выкипать. Не сразу - по капле. Сначала это даже не было потерей. Скорее - лёгким разрежением воздуха, едва уловимым изменением фонового гула.

Исчезновения начались с тех, кто не нужен. С пустот, которые и так были почти невидимы.

Первой ласточкой стал Калистрат, старый библиотекарь-самоучка, что ютился в развале книжного магазина. Он был чем-то вроде живого архива - помнил, у кого какая книга, кому какая схема нужна, знал наизусть половину уцелевших технических мануалов. Над ним слегка подтрунивали - «ходячая пыль». А потом просто перестали видеть. Подумали - ушёл к «Улью», к инженерам, те ценили его знания. Но в «Улье» только плечами пожали: «Не приходил». И всё. Тишина. Пустота на его месте быстро заросла, как лужица на утоптанной земле - новым ларьком, парой ящиков. О нём вспоминали лишь когда не могли найти нужный чертёж.

Еще была Машка, торговка самодельным табачком и сушёными травами. Её хриплое «Кури, голубок, от тоски!» было таким же фоном Торга, как скрип телег и запах жареной лепёшки. Она пустила корни у Северных ворот так глубоко, что казалось, прорастёт сквозь асфальт. А однажды утром её лоток стоял пустой, присыпанный ночным инеем. Сама Машка испарилась, будто её и не было. Сначала решили - попала в переделку на Болотах, где заготавливала свою «дурь-траву». Но следов не нашли. И в гуле Торга появилась едва слышная, но навязчивая осипшая тишина.

Потом ещё. И ещё. Не громкие, не важные. Отшельник-часовщик, чинивший старые механизмы за миску супа. Девчонка-сиротка, носильщица, что таскала тюки втридорога, но всегда с язвительной ухмылкой. «Текучка», - отмахивались бывалые. Мир не резиновый. Но узор начал проступать. Исчезали те, кто был наособицу. Чудаки, одиночки, те, чья полезность была странной, неочевидной, почти лишней в новой экономике выживания. Их уход был тихим, как выпадение зуба из расшатанной челюсти - вроде и не больно, но язык уже нащупывает дыру.

Слепая Анфиса пришла к Ворону не как просительница, а как бухгалтер, обнаруживший дисбаланс в идеально сведённых столбцах. Она вошла в кабинет без стука, её подошвы не издали ни звука на грубых половицах. Одетая в выцветшее платье, обвешанная самодельными безделушками, она казалась собирательным образом этого мира. Её глаза - пронзительные, серые, слишком зрячие для прозвища - обвели комнату, будто считывая данные с воздуха.

- Беспокою,- её голос был ровным, без интонации, как у диктора, зачитывающего сводку погоды. - По поводу тишины.

Ворон, разбиравший пачку старых накладных, даже не взглянул.

- Анфиса, если ты опять про призраков в водокачке

- Не призраки. Пустоты, - она перебила с лёгкой, почти хищной уверенностью. - Люди, Ворон. Они уходят. Не умирают. Не сбегают. Уходят. Как вода в песок.