Юля Березина Протокол "ЭХО". Книга 2

Глава 1. Первые капли.

После разгрома секты «Неосинтез» анклавы выдохнули. Наступила не утопия - хрупкая, выстраданная нормальность, от которой пахло гнилью, спрятанной под свежей краской. Торг стал её символом - не воровской базар у развалин, а цитадель договора и чести, где каждый знал, что за его спиной кто-то стоит. Но именно в этой кажущейся безопасности люди начинали слышать звуки, которых раньше не замечали. Тени возвращались. Они всегда возвращаются, когда ты перестаёшь бояться.

«Гнездо» даже баром назвать было совестно - скорее, общественная столовая с привилегией на самогон из очищенной картошки, который пах так, будто его перегоняли через старые носки. Но для обитателей Торга это было больше, чем заведение - храм неформального общения, где можно было забыть, что за стенами мир разваливается на части. Воздух гудел от низкого гулкого смеха, пропах тушёнкой с лавровым листом и древесным дымом, который въедался в одежду, в волосы, в лёгкие. На стенах - схемы обмена, карты очищенных секторов и детские рисунки, которые казались неправильными: слишком яркими для этого мира, слишком живыми для мёртвых рук.

Ян, в официальном общении - Янус (это имя прилипло к нему, как второй слой кожи, который невозможно содрать, не содрав кожу), сидел в угловом боксе с плотной занавеской. Рядом - Вадим, его правая рука и голос здравого смысла, который он так часто игнорировал, и два представителя из «Улья», инженерного анклава. Только что скрепили печатями сделку на партию откалиброванных солнечных панелей в обмен на медикаменты. Дело сделано. Теперь - ужин, как велит новый, человеческий обычай: есть, пить и делать вид, что завтра наступит.

- Ваш самогон, - сказал Ян, разливая мутную жидкость по жестяным кружкам, - до сих пор пахнет техническим спиртом. Но греет лучше наших углей. Угли хотя бы не оставляют послевкусия разочарования.

- Это не запах, это аромат прогресса, - усмехнулся седой инженер по имени Мироныч. - Пьёшь - и чувствуешь, как к тебе возвращается индустриальная мощь!

Они чокнулись. Жесть звякнула глухо, усмешка по чьей-то несостоявшейся надежде. В основном зале, за их занавеской, поднялся шум - собралась своя компания, местные. Знакомые голоса, дружеские подначки. Ян откинулся на спинку лавки, позволив усталости разлиться по телу. Дар молчал, приглушённый сытостью и относительным покоем. Он почти расслабился. Это была его первая ошибка.

Именно тогда из общего зала к ним донёсся первый обрывок.

...а он мне и говорит: «Ты не туда смотришь». А я смотрю на его лицо. Ну, где лицо-то должно быть...

Голос был старческий, дребезжащий, принадлежал Деду Харламу - бывшему мусорщику, а ныне хранителю склада, который, как говорили, видел такое, от чего у нормального человека волосы встают дыбом, а у ненормального - шевелятся. Наступила пауза, потом сдавленный смешок.

- Ох, старик, опять своё, - прокричал кто-то.

- Не своё! - вспыхнул Дед. - Спроси у Лехи с Восточного поста! Он того «безлицего» видел!

Слово «безлицый» повисло в воздухе, разрезая уютную атмосферу, как лезвие. Ян почувствовал, как что-то холодное и чужое ёкнуло под рёбрами - не боль, а предчувствие. Он встретился взглядом с Вадимом. Тот едва заметно мотнул головой: слушай.

Дед Харлам откашлялся, и его голос зазвучал, как скрип старой двери, которую открывают в комнату, где кто-то умер.

- Ну, значит, Леха на посту. Ночь. Туман с болот такой густой, что в нём можно утонуть, если глубоко вдохнуть. Слышит - шаги. Не наши, крадучие. «Стой, кто идёт?» - молчок. Он фонарь в туман - а там силуэт. Человек. Идёт, а лицо как дымка. Нет, не маска. Оно плывёт, понимаешь? Нос, рот, глаза - есть, но они не держатся на месте. Как вода в луже, если по ней пальцем поводить. Только вода холодная, а это было тёплое. Как будто кто-то снял с себя кожу и надел её неправильно.

Леха, он парень не робкого десятка, ствол на изготовку. «Руки вверх!» Тот остановился. И говорит. Голос нормальный, даже приятный. Как у диктора из старых новостей, которые никто уже не помнит. А говорит-то что: «Ты не туда смотришь. Смотри на мои руки».

Леха, дурак, глянул. А в руках у того - коробочка наша, с биоматериалом из старой лаборатории, мы её на прошлой неделе в тайник закрывали. Как узнал?!

И тут Леха говорит - его тошнить начинает. И запах такой, как в морге «ЭХО» пахло. Глаза застилает. Он выстрелил на звук, конечно, вверх. А когда отдышался - никого. Только на земле следы. И лужица не вода. Маслянистая такая, радужная. Как бензин на луже после дождя. Только бензин не шевелится. А эта - шевелилась.

И самое-то что? Через день Леха слег. Температура, бредит. Всё кричит: «Уберите солнце! Оно в голове жжёт!» Два дня орал, даже голос не сел. Потом встал - и ничего не помнит. Ни тумана, ни того «безлицего». И глаза глаза с тех пор на свет яркий смотреть не могут. Всё щурится, как будто внутри него что-то горит, что он не может погасить.

В баре наступила тишина. Кто-то сглатывал так громко, что это было слышно через весь зал. Кто-то нервно стучал кружкой по столу, выбивая дробь, похожую на сердцебиение. В боксе у Януса похолодели пальцы.

Следующий голос зазвучал грубо и резко, как звук рвущейся ткани. Это был Витёк, охранник с Северных ворот, человек, который, казалось, уже ничего не боялся, потому что видел слишком много дерьма.

- А я про «бешеного» расскажу. На Внешнем Кольце, за стеной. Мы с патрулём наткнулись на стычку. Шайка голодранцев из Болот напала на одного. Одного, слышите? Он был он был пустой. Одежда рваная, глаза пустые, как у рыбы на прилавке. А когда они на него кинулись - он просто перестал быть человеком.

Это не ярость была. Это механика. Он не кричал. Он щёлкал. Суставами, челюстью. Двигался так, как будто кости у него не гнутся, а ломаются под нужным углом и тут же срастаются. Он одного ударил - у того грудная клетка провалилась, как картонная. Другому шею свернул одним движением. Быстро. Тихо. Как будто он делал это много раз. Как будто его учили.

А потом потом с ним стало хуже. Он их всех положил, а сам упал на колени и начал биться головой о камень. Бить, бить, пока кровь не брызнула - тёмная, густая, почти чёрная. Мы стояли, онемев. Потом он поднял лицо. Он посмотрел на нас, и в его глазах было что-то, чего я никогда не видел у живого человека. Пустота. Абсолютная пустота, которая смотрит на тебя и видит сквозь. И просипел: «Убейте! Он внутри. ОН ГОЛОДНЫЙ».

Мы не стали, конечно. Связали, повезли сюда. По дороге у него начались конвульсии. Изо рта пошла пена розовая, как у бешеной собаки. И он умер. А перед смертью всё шептал: «Мне холодно. Мне так холодно...»

Когда его раздели - на спине, вдоль всего позвоночника, был шрам. Грубый, как будто что-то вживляли кустарно, гвоздями. А вокруг шрама кожа была холодной, как лёд. А на два пальца глубже - бугрилась и пульсировала жаром, как раскалённый уголь. Что это, а? Какая болезнь? Которая делает из человека машину для убийства, а потом садится в ней и смотрит, как она едет?

В баре воцарилась гробовая тишина. Даже кашель казался кощунством. Эти истории были не про призраков. Они были про плоть. Про то, как она изменяется, предаёт, сходит с ума. В них было что-то глубинно античеловеческое. Как будто кто-то решил, что быть человеком - это ошибка, и теперь правил её.

Янус закрыл глаза. И тут его дар, дремавший до этого, запульсировал. Не от прикосновения к предмету - от прикосновения к общей атмосфере. Страх тридцати человек в баре, их отвращение, их подавленная паника слились в один густой, ядовитый сироп, который обтекал его сознание, просачивался в каждую щель, в каждую трещину, где прятался его собственный ужас. Он почувствовал в нём знакомые ноты. Холодную, безэмоциональную пустоту, жгучую, извращённую боль и животный ужас перед самим собой, от которого хочется вырвать себе глаза, только чтобы не видеть того, что внутри.

«ОН ГОЛОДНЫЙ» - звучало эхом в голове, и это эхо было живым, тёплым, пульсирующим, как второе сердце, которое начало биться у него в груди.

Костя, по прозвищу «Крот», бывший метростроевец, который за всю жизнь не сказал и ста слов, заерзал на стуле, обращая на себя внимание, и, дождавшись тишины, заговорил - глухо, монотонно, как будто из-под земли, из той самой тьмы, которую он видел и которая теперь жила в нём.

- Вы всё на поверхности болтаете. А я на прошлой неделе в старых тоннелях работал, после Обрушения укрепляли. Там, в самой глубокой ветке, что к старому Сектору-7 вела там не трогать велели. Но любопытно же.

Забрались мы с напарником, Сашкой Широким, ну, знаете его... Темнота кромешная, тишина - даже капель воды не слышно. И запах сладковато-металлический, как будто язык на батарейку. Идём, значит, фонариками водим. И видим - на стене следы. Как будто кто-то мокрыми пальцами по пыли водил. Отпечатки ладоней, ступней но не человеческих. Пальцы слишком длинные, суставы будто лишние.

А потом Широкий кричать начал. Тихо так, сдавленно: «Крот у меня по спине кто-то дышит». Обернулся - никого. А у него на куртке, в районе лопаток, пятно влажное. Тёплое такое, как будто кто-то дышал ему в спину и оставил свой след.

Мы - наутёк. Но не тут-то было. Фонари стали гаснуть. Не садиться, а именно гаснуть, будто свет пожирали. И в наступающей тьме мы услышали звук. Как будто кто-то большой, мокрый и мягкий ползёт по трубе, облизывая стенки, чавкает и всасывает.

Сашка споткнулся. Я за него. И в тот момент я прям почувствовал! Не давление, а наоборот... отсутствие прикосновения что ли. Будто в миллиметре от лица повисло пустота, которая хочет касания. Холодная, липкая жажда. И знание, чудовищное знание пришло - оно не хочет нас съесть. Оно хочет нас забрать. Растворить в себе, понимаешь? Чтобы мы стали частью этой всей тихой, тёплой, дышащей тьмы.

Мы вырвались. Широкий он с тех пор не может находиться в замкнутых пространствах. Или в тишине. Он всё время что-то напевает, лишь бы не слышать, как у него в ушах нарастает это чавканье. А на его куртке, на том пятне за неделю выцвела ткань. Не сгнила, а именно прям выцвела, стала белой и рассыпчатой. А под ней кожа на спине гладкая, мёртвая, без единой поры. Как у куклы, чтоб её!

Тот тоннель мы завалили обломками бетона. Но я каждую ночь просыпаюсь от того, что мне слишком тепло и тихо под одеялом. И кажется, если я открою глаза - увижу не стену, а кого-то тёплого и пульсирующего, кто ждёт, пока я усну.

Бар молчал. Такого количества слов Крот не произносил за всю свою жизнь. Но когда он замолчал, стало ясно: он сказал слишком много. Или недостаточно. Ян чуял: это был не разный бред. Это была одна и та же мелодия, сыгранная на разных инструментах.

Он открыл глаза. Вадим смотрел на него, бледный. Инженеры из «Улья» замерли, забыв про самогон.

- Ян? - тихо спросил Вадим. - Ты что чувствуешь?

Ян медленно выдохнул, вытирая ладонью внезапно вспотевший лоб.

- Я чувствую, - сказал он тихо, но так, что в наступившей тишине слова были слышны даже за занавеской, - что мы ошибались. «Неосинтез» хотел вернуть старую тюрьму. А теперь кто-то не хочет ни возвращать, ни строить. Кто-то хочет переписать. Нашу плоть, наши нервы, наше сознание. Кто-то хочет сделать из нас не рабов, не зверей, не оружие. Он хочет сделать из нас пустоту. Голодную пустоту, которая будет жрать мир, пока от него ничего не останется.

Он поднял взгляд. В проёме занавески стояли перепуганные лица обитателей бара.

- Ваши истории, - обратился он ко всем, - я понимаю, это не байки. Это симптомы. Первые капли яда. И я почти уверен, - он посмотрел на кружку в своей руке, где самогон казался теперь не жидкостью, а чем-то тёмным, живым, пульсирующим, - что это только начало.

Снаружи, за стенами уютного «Гнезда», по Торгу пролетел резкий порыв ветра, завыв в щелях, как голодный зверь, который только что учуял запах мяса. Казалось, сам анклав сжался в ожидании.

Легенды закончились. Эти истории - карта новой болезни. И её симптомы разнообразнее и страшнее, чем можно было представить. Потому что эта болезнь не убивает. Она меняет. И когда ты становишься другим - ты перестаёшь помнить, кем был.

Зал заседаний располагался в бывшем офисе управляющего складами. Стены, выкрашенные в тёплый охристый цвет, скрывали под собой грубый бетон, как будто кто-то пытался принарядить мёртвое тело. На одной из них висел тканый гобелен с картой Торга и его окрестностей - не схематичной, а художественной, с вышитыми знаками анклавов. Сбоку карты красовался вышитый Улой олень Эйктюрнир, поедающий листья мирового дерева - ясеня Иггдрасиль. Теперь олень казался не украшением, а предупреждением: всё, что растёт, будет съедено.

Темно-дубовый стол старой работы, отполированный до мягкого блеска, собрал вокруг себя самых значимых людей Торга. Воздух пах древесным дымом из камина в углу и слабым ароматом сушёных трав, висящих пучком у вентиляционной решётки. Этот запах должен был успокаивать. Но он только раздражал.

Ян стоял у стола, не решаясь положить свою ношу на отполированную, почти священную поверхность. В руках он сжимал грязную самодельную сумку из выцветшего брезента и потёртых ремней. На фоне уюта и порядка она выглядела как проказа, как язва, принесённая с помойки в стерильную палату.

Пальцы Яна бессознательно сжимали и разжимали края сумки. Предмет был пуст, но для него он гудел тихим, пронзительным визгом, как телевизор на отключённом канале, который всё равно продолжает излучать чужое присутствие.

Напротив, откинувшись на стуле, сидел Ворон. Его лицо, изрезанное шрамами и усталостью, выражало лишь раздражение. Справа - Вадим, старый друг и соратник, теперь - логист и переговорщик. Его взгляд метался между Яном и Вороном, анализируя, взвешивая, оценивая, как всегда. У стены, в тени, стояли Глава Охраны Лысый (бывший военный, лицо как топор) и Слепая Анфиса - глава «Глаз», сети информаторов и наблюдателей. Её пронзительные глаза были сейчас закрыты, пальцы перебирали чётки из крошечных бусин. Она не видела, но чувствовала больше остальных. И именно поэтому молчала.

- Ну, Янус, - начал Ворон, не скрывая сарказма в прозвище, которое звучало как приговор. - Собрал. Трясёшь тряпкой. Опять нам конец света принёс? Или просто в анклаве слишком мирно, скучно твоей боевой душе?

Ян игнорировал укол. Он положил сумку на стол. Звук был глухой, но для него это был взрыв тишины. Он сдержал вздрагивание.

- Это не конец света, - сказал Ян тихо, но чётко. - Это его начало. Тихое. Ползучее. Вот отсюда. - Он указал на сумку. Его пальцы дрожали. Он не мог это контролировать.

- Отлично, -проворчал Ворон, откидываясь на спинку стула так, что тот жалобно скрипнул. - Тряпица объявила войну. Мы готовы. Можно расходиться?

- Ворон, - тихо предупредил Вадим. - Выслушай.

- А я слушаю! - взорвался Ворон, ударив ладонью по столу так, что подпрыгнули кружки. - Слушаю третий месяц! «Легенды», «страшилки», «безликие», «вещие»! Чушь! После «ЭХО» и этой чокнутой церкви у каждого в голове - свалка! Мутанты, наркота, психозы от радиации! И ты, - он ткнул пальцем в Яна, - со своей чувствительностью, ловишь этот бред и раздуваешь!

- Это не бред, - голос Яна стал жёстче, как сталь, которую закалили в огне. - Это система. Одно и то же на ощупь. Холод. Пустота. Боль, которая не признаёт себя болью. Это не психоз, Ворон. Это технология. И она работает.

- Ощупь! - передразнил его Ворон. - У нас тут реальные проблемы! Снабжение, с «Ульем» спор из-за тарифов, с Болотами граница тлеет! А ты с «ощупями»!

Ян глубоко вдохнул. Тревога внутри него была не истеричной, а холодной и тяжёлой, как свинец. Он видел за раздражением Ворона - глубинную усталость человека, который отстроил островок порядка и готов яростно отрицать всё, что грозит его разрушить. Потому что если признать - стены рухнут. А Ворон не умел жить без стен.

- Хочешь реальных проблем? - спросил Ян. - Потрогай.

Он неосторожно пододвинул сумку к центру стола. Для остальных это был кусок грязной ткани. Для него - открытый шлюз, через который врывалось всё, что он пытался забыть.

Он прикоснулся к ней утром, приняв за чей-то потерянный улов. И его дар вцепился ему в мозг, как впивается в руку пьяный, который не хочет отпускать.

Вкус меди и мёда на языке. Не метафора. Явственный, тошнотворный вкус чужой слюны. В визуальном всплеске прямо в сознании всплыл бесконечный коридор абсолютно белых, стерильных стен, уходящих вперёд и вверх, без дверей, без окон. И чувство лёгкого, почти приятного головокружения от этой бесконечности. Это был не страх пространства, а приглашение в него потеряться. Он почти принял его.

Тактильный ползучий страх, что твоя собственная кожа немеет участками, вцепился в ладони Яна. Пальцы теряли чувствительность. И вместе с этим стиралась память об этой части тела. Ты смотришь на свою руку и не понимаешь, твоя ли она. Или ты просто смотришь на чужую конечность, пришитую к твоему плечу.

Ян слушал себя. Эмоциональный отклик - НОЛЬ. За всем этим стояла не паника, не злоба. А глубокое, бездонное равнодушие. Равнодушие к боли, к страху, к самому себе. Как если бы сознание наблюдало за распадом собственного носителя с научным интересом и делало заметки.

- Потрогаю, - фыркнул Ворон, но в его глазах мелькнуло любопытство - то самое, которое бывает у человека, который знает, что под крышкой люка может быть либо вода, либо смерть, но он всё равно заглядывает. Он вытянул руку.

- Не надо, - резко сказала Слепая Анфиса, не открывая глаз. Её пальцы замерли на бусине. - В воздухе режет. Как стекловата. Ян не врёт.

Ворон замер, затем махнул рукой Главе Охраны.

- Лысый. Ты.

Тот молча подошёл, без колебаний схватил сумку, осмотрел швы, заглянул внутрь. Его лицо ничего не выражало, но пальцы, когда он сжимал ткань, были слишком осторожными, слишком мягкими для человека, который привык ломать.

- Пустая. Без подкладки. Брезент, ремни от старых приводных ремней. Самоделка, не профессиональная. Могла быть у кого угодно.

- И что чувствуешь? - тихо спросил Ян.

Лысый нахмурился, сжимая ткань. Его глаза чуть сузились, как будто он пытался услышать что-то, чего не было.

- Ничего. Тряпка и тряпка.

- Подожди, - сказал Ян. Он встал, подошёл. Не тронул сумку. Он смотрел на лицо Лысого, на его челюсти, которые были сжаты слишком сильно, на его шею, где билась жилка. - Расслабь кисть. Дай руке повиснуть.

Лысый, скептически хмыкнув, разжал пальцы. И все увидели: его сильные, покрытые шрамами пальцы непроизвольно слегка подрагивали. Мелко, быстро, как у человека, который пытается удержать горячую сковороду, но не может её отпустить. Он сам этого не замечал.

- Ну и? - буркнул он, но в голосе его уже не было уверенности.

- Ты разжал руку, но мышцы не расслабил до конца, - сказал Ян, глядя на него с леденящей серьёзностью. - Рефлекс. Твоё тело не хочет отпускать. Но не из-за ценности. А потому что уже забыло, как это - полностью отпустить хватку. На уровне нерва.

В комнате повисло молчание. Аргумент «ощупей» стал материальным. Он лежал на столе в виде подрагивающих пальцев самого надёжного человека Ворона.

- Что ты предлагаешь, Ян? - спросила Анфиса своим безэмоциональным, точным голосом, который резал, как скальпель.

- Не тушить пожары, - сказал Ян, отводя взгляд от сумки. Его тревога, наконец, прорвалась наружу - не истерикой, а ледяной ясностью. - Не ловить отдельных «мутантов». Искать источник. Клиники. Лаборатории. Цех. Того, кто шьёт не просто сумки, Ворон. А коконы для новой формы жизни. Которая не хочет нас убивать. Она хочет сделать нас вот такими. - Он кивнул на тряпку. - Равнодушными к самим себе. И тогда все твои стены, все твои договоры, вся твоя «реальная политика» станут просто пылью. Потому что некому будет бояться, любить или защищать.

Ворон больше не кричал. Он смотрел на дрожащие, незаметно для владельца, пальцы своего главы охраны. Смотрел на бледное, сосредоточенное лицо Яна. Смотрел на Вадима, который молча кивнул: он прав.

- Fy faen, - тихо выругался Ворон, откидываясь на стул. Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте было столько усталости, что Яну стало почти жаль его. В его глазах горела уже не злость, а тяжесть нового, непонятного груза. - Ладно. Говори. С чего начать?

Сумка лежала на столе, безобидная и ужасающая. Она больше не гудела для Яна. Она звучала тишиной после его слов. Тишиной, в которой уже слышался мерный стук одинокой капли. Или шагов. Или того, что пряталось за стенами «Гнезда», дышало, ждало и было очень, очень голодным.

Глава 2. Протокол "Утилизатор".

Их называли Дрейфами. Слово родилось из праха старого - «дрейфующие» - и прижилось на губах тех, кто ходил меж анклавов, плывя по течению случайных троп. Меняльщики, переносчики вестей и баек. Но эти двое, брат и сестра, Фая и Димка, ходили особыми маршрутами - туда, где северный ветер режет воздух лезвиями, а границы между прошлым и будущим действительно стёрты, и ты идёшь не по земле, а по тонкой плёнке, под которой - пустота. Их мир был летящим, неосязаемым, как сон, который забываешь сразу после пробуждения.

Лицо Фаи было скрыто плотной повязкой - будто от ожога, будто она прятала под ней то, что не должна была видеть она сама. Но глаза её горели лихорадочным, колючим блеском от азарта охотника, учуявшего дичь. Или от того, что она видела то, чего другие не замечали, и это знание жгло её изнутри.

За час до рассвета, когда тени ещё не решили, оставаться им или исчезать, они топтались у Канцелярии Торга. Увидев двух нелюдимых стражей Ворона, они не посторонились, не сделали вид, что идут по своим делам, - они уверенно перегородили им дорогу, как будто имели на это право. Димка, с лицом, изрезанным не ветром, а какими-то странными, тонкими шрамами, молчал, плетясь в тени сестры. Фая же выступила вперёд.

«Аудиенцию, - бросила она, щурясь на свет фонаря, который казался слишком ярким для этого времени суток, - лично к Ворону. Дело не в товаре. Дело - в слове. А слова, которые несут дрейфы, иногда дороже целого обоза. Иногда они дороже жизни. Но это уже не моя проблема, правда?»

Ворон, человек дела, не любивший мистики и пафоса, смерил её взглядом - дерзкую, обожжённую девчонку, пахнущую дымом, овечьей шерстью и чем-то кислым, чужим. Что-то в её вызове, в этом поставленном на кон жизни взгляде, на мгновение напомнило ему Улу. Ту Улу, что росла в этом аду - острую, неуправляемую, свободную, как ветер, который не знает, куда дует. Он брезгливо махнул рукой страже: «Пропустите. И принесите еды». Он чуял, что говорить придётся о неприятном. О том, от чего не отмахнёшься.

В кабинете, уставленном схемами, где каждая линия на карте казалась ложной, Фая, не дожидаясь вопросов, начала говорить. Голос её был плоским, без интонаций, как у человека, который боится, что эмоции разорвут что-то внутри, но в этом равнодушии сквозила жутковатая деловитость - как у того, кто привык смотреть на смерть как на часть маршрута.

«Мы были у Степняков, за старым элеватором. Меняли хладагент на бинты и соль. Рутина. Такая скучная, что даже рассказывать лень. Потом старейшина, Макар, взял и спросил шёпотом, словно совесть продавал: «А свинец у вас есть?»

Мы - нет. Он вздохнул, как мех порванный: «Тогда хоть посмотрите. Скажете, что делать. У нас ума не хватает, а совесть совесть уже не справляется».

Повёл нас на задворки, к старому амбару. Дверь была не на замке, а завалена снаружи бревном, железным ломом и придавлена тракторной покрышкой. Сверху - нацарапаны углём кресты, да старые затворы от ружей привязаны, как побрякушки - от сглазу, видать. Дешёвое колдовство для дорогой беды. Как будто можно защититься от того, что уже внутри, просто привязав кусок железа, да?

«Там ОН», - сказал Макар и начал крестится.

Мы с Димкой к щели. Темно внутри, пахнет не на жизнь, а на съедение. Кислым металлом и варёной свеклой. И тепло идёт, влажное, липкое, как дыхание больного зверя, который уже не знает, что он болен, и просто дышит.

И тут из темноты - голос. Не хриплый, не злой. Обычный, до жути усталый мужской голос, как будто человек разговаривал сам с собой уже много лет и забыл, что есть кто-то ещё: