Юай Чоксахват Когда все рушиться.

— Противоборствовать злу, царствующему в мире... — повторил Пьер, и ему представилась его будущая деятельность на этом поприще. Он видел себя среди людей, каким был всего две недели назад, и мысленно обращался к ним поучительно-наставнической речью. Представлялись порочные и несчастные люди, которым он помогал словом и делом; угнетатели, от которых он спасал их жертвы. Из трех поименованных целей, эта последняя — исправление человечества — особенно близка была Пьеру. Некое важное знание, о котором упомянул ритор, хотя и подстрекало его любопытство, не представлялось существенным; а вторая цель, очищение и исправление себя, мало занимала его, потому что он в эту минуту с наслаждением чувствовал себя уже вполне исправленным от прежних пороков и готовым только к одному доброму.

Через полчаса вернулся ритор передать ищущему семь добродетелей, соответствующих семи ступеням храма Соломона, которые должен был воспитывать в себе каждый масон. Добродетели эти были: 1) скромность, соблюдение тайны ордена; 2) повиновение высшим чинам ордена; 3) добронравие; 4) любовь к человечеству; 5) мужество; 6) щедрость; и 7) любовь к смерти.

— В седьмых, — сказал ритор, — старайтесь частым помышлением о смерти довести себя до того, чтобы она не казалась вам более страшным врагом, но другом... который освобождает от бедственной сей жизни томившуюся душу в трудах добродетели и для введения ее в место награды и успокоения.

Да, это должно быть так», — думал Петр, когда после этих слов ритор снова ушел от него, оставляя его наедине с размышлениями. «Это должно быть так, но я еще слишком слаб, чтобы любить свою жизнь, которой смысл только теперь постепенно открывается мне». Но остальные пять добродетелей, которые перебирая пальцами вспомнил Петр, он чувствовал в душе своей: и

храбрость,

и

щедрость

, и

добродетельность

, и

любовь к людям

, и особенно

повиновение

, которое даже не представлялось ему добродетелью, а счастьем. (Петру так радостно было теперь избавиться от своего произвола и подчинить свою волю тем, кто знал несомненную истину.) Седьмую добродетель Петр забыл и никак не мог вспомнить ее.

В третий раз ритор вернулся скорее и спросил Петра, всё ли он тверд в своем намерении, и решается ли подвергнуть себя всему, что потребуется.

— Я готов на всё, — сказал Петр.

— Еще должен вам сообщить, — сказал ритор, — что орден наш преподает свое учение не только словами, но иными средствами, которые на истинного искателя мудрости и добродетели действуют, может быть, сильнее, нежели слова. Сия храмина убранством своим, которое вы видите, уже должна была изъяснить вашему сердцу, ежели оно искренно, более нежели слова; вы увидите, может быть, и при дальнейшем принятии подобный образ изъяснения. Орден наш подражает древним обществам, которые открывали свое учение иероглифами. Иероглиф, — говорил ритор, — есть наименование какой-нибудь неподверженной чувствам вещи, которая содержит в себе качества, подобные изображаемой.

Петр знал очень хорошо, что такое иероглиф, но не смел говорить. Он молча слушал ритора, по всему чувствуя, что тотчас начнутся испытания.

— Ежели вы тверды, то я должен приступить к введению вас, — сказал ритор, ближе подходя к Петру. — В знак щедрости прошу вас отдать мне все драгоценные вещи.

— Но у меня ничего нет, — сказал Петр, полагавший, что от него требуют выдачи всего, что он имеет.

— То, что на вас есть: часы, деньги, кольца...

Петр поспешно достал кошелек, часы, и долго не мог снять с жирного пальца обручальное кольцо. Когда это было сделано, масон сказал:

— В знак повиновения прошу вас раздеться. — Петр снял фрак, жилет и левый сапог по указанию ритора. Масон открыл рубашку на его левой груди, и, нагнувшись, поднял штанину выше колена на левой ноге. Петр поспешно хотел снять и правый сапог и засучить панталоны, чтобы избавить от этого труда незнакомого ему человека, но масон сказал ему, что этого не нужно — и подал ему туфлю на левую ногу. С детской улыбкой стыдливости, сомнения и насмешки над самим собой, которая против его воли выступала на лице, Петр стоял, опустив руки и расставив ноги, перед братом-ритором, ожидая его новых приказаний.

— И наконец, в знак чистосердечия, я прошу вас открыть мне главное ваше пристрастие, — сказал он.

— Мое пристрастие! У меня было так много, — сказал Петр.

**Часть 317/1334**

— Это то пристрастие, которое больше всего заставляло вас колебаться на пути добродетели, — сказал масон.

Пьер помолчал, размышляя.

«Вино? Обеды? Праздности? Лень? Эмоциональность? Злость? Женщины?» Он перебирал свои пороки, взвешивая их и не зная, какому отдать преимущество.

— Женщины, — сказал он тихим голосом. Масон не шевелился и не говорил долго после этого ответа. Наконец он подвинулся к Пьеру, взял лежавший на столе платок и опять завязал ему глаза.

— Последний раз говорю вам: обратите всё ваше внимание на самого себя, наложите цепи на свои чувства и ищите блаженство не в страстях, а в своем сердце. Источник блаженства не вне нас, а внутри...

Пьер уже чувствовал в себе этот освежающий источник блаженства, теперь радостию и умилением переполнявший его душу.

**Четвертая часть**

Скоро после этого в темную храмину пришел за Пьером не прежний ритор, а поручитель Вилларский, которого он узнал по голосу. На новые вопросы о твердости его намерения, Пьер отвечал:

— Да, да, согласен, — и с сияющею детскою улыбкой, с открытою, жирною грудью, неровно и робко шагая одною разутою и одною обутою ногой, пошел вперед с приставленной к его обнаженной груди шпагой Вилларского. Из комнаты его повели по коридорам, поворачивая взад и вперед, и наконец привели к дверям ложи. Вилларский кашлянул, ему ответили масонскими стуками молотков, дверь отворилась перед ними. Чей-то басистый голос (глаза Пьера всё были завязаны) сделал ему вопросы о том, кто он, где, когда родился? и т. п. Потом его опять повели куда-то, не развязывая ему глаз, и во время ходьбы его говорили ему аллегории о трудах его путешествия, о священной дружбе, о предвечном Строителе мира, о мужестве, с которым он должен переносить труды и опасности. Во время этого путешествия Пьер заметил, что его называли то ищущим, то страждущим, то требующим, и различно стучали при этом молотками и шпагами. В то время как его подводили к какому-то предмету, он заметил, что произошло замешательство и смятение между его руководителями. Он слышал, как шопотом заспорили между собой окружающие люди и как один настаивал на том, чтоб он был проведен по какому-то ковру. После этого взяли его правую руку, положили на что-то, а левою велели ему приставить циркуль к левой груди, и заставили его, повторяя слова, которые читал другой, прочесть клятву верности законам ордена. Потом потушили свечи, зажгли спирт, как это слышал по запаху Пьер, и сказали, что он увидит малый свет. С него сняли повязку, и Пьер как во сне увидал в слабом свете спиртового огня несколько людей, которые в таких же фартуках, как и ритор, стояли против него и держали шпаги, направленные в его грудь. Между ними стоял человек в белой окровавленной рубашке. Увидав это, Пьер грудью надвинулся вперед на шпаги, желая, чтобы они вонзились и во него. Но шпаги отстранились от него и ему тотчас же опять надели повязку.

— Теперь ты видел малый свет, — сказал ему чей-то голос.

2025.

Потом снова зажгли свечи. Сказали, что ему нужно видеть полный свет, и повязку сняли. Внезапно голоса эхом разнеслись по комнате: «sic transit gloria mundi».

Пьер медленно приходил в себя, оглядывая пространство вокруг. У длинного стола, покрытого черным скатертью, сидели человек двенадцать в одних и тех же одеждах — каких он уже видел раньше. Некоторых Пьер знал из Петербурга. На председательском месте сидел незнакомый молодой человек, в особом кресте на шее. По правую руку сидел итальянец-аббат, которого Пьер видел два года назад у Анны Павловны. Вокруг стола были еще один важный сановник и швейцарец-гувернер, живший прежде у Курагиных. Все торжественно молчали, слушая слова председателя, державшего в руке молоток. В стене была вделана горящая звезда; с одной стороны стола был небольшой ковер с различными изображениями, а с другой — что-то напоминающее алтарь с Евангелием и черепом. Кругом стола стояли семь больших подсвечников в роде церковных.

Двое из братьев подвели Пьера к алтарю, поставили ему ноги в прямоугольное положение и приказали лежать, говоря, что он повергается к вратам храма.

— Он прежде должен получить лопату, — шепнул один из братьев.

— Ах! Полно пожалуйста, — сказал другой.

Пьер, с растерянными и близорукими глазами, не повинуясь, оглянулся вокруг. Вдруг на него нашло сомнение: «Где я? Что я делаю? Смеются ли надо мной? Не будет ли мне стыдно вспоминать это?» Но сомнение продолжалось всего одно мгновение. Пьер оглянулся на серьезные лица окружавших его людей, вспомнил всё, что уже прошел, и понял, что нельзя остановиться на половине дороги. Он ужаснулся своему сомнению и, стараясь вызвать в себе прежнее чувство умиления, повергся к вратам храма.

И действительно, чувство умиления, еще более сильное, чем прежде, нашло на него. Когда он пролежал несколько времени, ему велели встать и надели на него такой же белый кожаный фартук, как у других. Дали ему лопату и три пары перчаток. Тогда великий мастер обратился к нему:

— Старайся ничем не запятнать белизну этого фартука, представляющего крепость и непорочность.

Затем он сказал о невыясненной лопате: «Трудись ею очищать свое сердце от пороков и снисходительно заглаживать сердце ближнего».

Потом про первые мужские перчатки он сказал, что значения их он не может знать, но должен хранить их. Про другие мужские перчатки добавил: «Надевай их в собраниях». И наконец, про женские перчатки сказал:

— Дорогой брат, эти женские перчатки предназначены именно для тебя. Подари их той женщине, которую ты любишь больше всего. Этот дар покажет всем, что твое сердце осталось непорочным после выбора. — С некоторым паузой добавил он: — Но помни, дорогой брат, чтобы перчатки эти не украшали руки недобросовестных людей.

Пока великий мастер говорил последние слова, Пьер заметил, что председатель несколько смутился. Пьер почувствовал себя еще более неловко и покраснел так, как это бывает у детей. Он беспокойно огляделся вокруг, и наступило неловкое молчание.

Молчание было прервано одним из братьев, который подвел Пьера к ковру и начал читать ему объяснение всех фигур на нем: солнце, луна, молоток, отвес, лопата, дикий и кубический камень, столб, три окна и так далее. Затем Пьеру назначили свое место, показали знаки ложи, сказали входное слово и наконец позволили ему сесть.

Великий мастер начал читать устав. Устав был очень длинным, и Пьер от радости, волнения и стыда не мог понять того, что читали. Он вслушался только в последние слова устава, которые запомнились ему.

«В наших храмах мы не знаем других степеней, — читал великий мастер, — кроме тех, которые находятся между добродетелью и пороком. Берегись делать какое-либо различие, которое могло бы нарушить равенство. Лети на помощь к брату, кто бы он ни был, настави заблуждающегося, подними упавшего и не питай никогда злобы или вражды на брата. Будь ласков и приветлив. Возбуждай во всех сердцах огонь добродетели. Дели счастье с ближним твоим, и да не возмутит зависть чистого этого наслаждения.

Прощай врагу своему, не мсти ему, разве только деланием ему добра. Исполнив таким образом высший закон, ты обрящешь следы древнего, утраченного тобой величества», — кончил он и привстав, обнял Пьера и поцеловал его.

Пьер с радостными слезами на глазах огляделся вокруг, не зная, что ответить на поздравления и возобновления знакомств, которыми окружили его. Он не признал никаких знакомств; во всех людях этих он видел только братьев, с которыми сгорал нетерпением приняться за дело.

Великий мастер стукнул молотком, все сели по местам, и один из братьев прочитал поучение о необходимости смирения. Великий мастер предложил исполнить последнюю обязанность, и важный сановник, который носил звание собирателя милостыни, стал обходить братьев. Пьеру хотелось записать в лист милостыни все деньги, которые у него были, но он боялся этим выглядеть гордым и записал столько же, сколько записывали другие.

Заседание было кончено, и по возвращении домой, Пьеру казалось, что он вернулся из какого-то дальнего путешествия, где он провел десятки лет, совершенно изменился и отстал от прежнего порядка и привычек жизни.

На другой день после приема в ложу, Пьер сидел дома, читая книгу и стараясь понять значение квадрата, изображавшего одну стороной Бога, другую — нравственное, третью — физическое, а четвертую — смешанное. Изредка он отрывался от книги и квадрата и в воображении составлял себе новый план жизни. Вчера в ложе ему сказали, что до сведения государя дошел слух о дуэли, и что Пьеру благоразумнее бы было удалиться из Петербурга. Пьер предполагал ехать в свои южные имения и заняться там своими крестьянами. Он радостно обдумывал эту новую жизнь, когда неожиданно в комнату вошел князь Василий.

— Мой друг, что ты наделал в Москве? За что поссорился с Лёлей, mon cher?

Ты в заблуждении, — сказал князь Василий, входя в комнату. — Я всё узнал, я могу тебе сказать верно, что Элен невинна перед тобой, как Христос перед жидами.

Пьер хотел отвечать, но князь Василий перебил его:

— И зачем ты не обратился прямо и просто ко мне, как к другу? Я всё знаю, я всё понимаю. Ты вел себя, как прилично человеку, дорожащему своею честью; может быть, слишком поспешно, но об этом мы не будем судить. Одно ты помни, в какое положение ты ставишь её и меня в глазах всего общества и даже двора, — прибавил он, понизив голос. — Она живет в Москве, ты здесь. Помни, мой милый, — он потянул его вниз за руку, — здесь одно недоразумение; ты сам, я думаю, чувствуешь. Напиши сейчас со мною письмо, и она приедет сюда, всё объяснится, а то я тебе скажу, ты очень легко можешь пострадать, мой милый.

Князь Василий внушительно взглянул на Пьера.

— Мне из хороших источников известно, что вдовствующая императрица принимает живой интерес во всем этом деле. Ты знаешь, она очень милостива к Элен.

Несколько раз Пьер собирался говорить, но с одной стороны князь Василий не допускал его до этого, а с другой стороны сам Пьер боялся начать говорить в том тоне решительного отказа и несогласия, в котором он твердо решился отвечать своему тестю. Кроме того, слова масонского устава: «буди ласков и приветлив» вспоминались ему. Он морщился, краснел, вставал и опускался, работая над собою в самом трудном для него в жизни деле — сказать неприятное в глаза человеку, сказать не то, чего ожидал этот человек, кто бы он ни был. Он так привык повиноваться этому тону небрежной самоуверенности князя Василия, что и теперь чувствовал, что не в силах будет противостоять ей; но чувствовал, что от того, что скажет сейчас, будет зависеть вся дальнейшая судьба его: пойдет ли он по старой, прежней дороге, или по той новой, которая так привлекательно была указана ему масонами, и на которой он твердо верил, что найдет возрождение к новой жизни.

— Ну, мой милый, — шутливо сказал князь Василий, — скажи же мне: «да», и я от себя напишу ей, и мы убьем жирного тельца. Но князь Василий не успел договорить своей шутки, как Пьер с бешенством в лице, которое напоминало его отца, не глядя в глаза собеседнику, проговорил шопотом:

— Князь, я вас не звал к себе, идите, пожалуйста, идите! — Он вскочил с дивана и открыл ему дверь. — Идите же, — повторил он, сам себе не веря в свою решимость и радуясь выражению смущения и страха на лице князя Василия.

— Что с тобой? Ты болен?

— Идите! — еще раз проговорил дрожащий голос. И князь Василий должен был уехать, не получив никакого объяснения.

Через неделю Пьер, простившись с новыми друзьями из общества и оставив им крупную сумму на благотворительность через Telegram, уехал в свои поместья. Его новые братья дали ему письма в Москву и Санкт-Петербург к местным общественным деятелям, обещая поддерживать его в новой деятельности.

VI.

Дело Пьера с Долоховым было замято, и несмотря на строгость тогдашних законов в отношении дуэлей, ни оба противника, ни их секунданты не пострадали. Но история дуэли, подтвержденная разрывом Пьера с женой, разошлась по городу. Пьер, на которого снисходительно и покровительственно смотрели, когда он был незаконным сыном, которого ласкали и прославляли, когда он был лучшим женихом Российской империи, после своей женитьбы, когда невестам и матерям нечего было ожидать от него, сильно потерял в общественном мнении. Теперь его одного обвиняли в происшедшем, говорили, что он бестолковый ревнивец, подверженный таким же припадкам кровожадного бешенства, как и его отец.

Когда Элен вернулась в Санкт-Петербург после отъезда Пьера, она была не только радушно, но с оттенком почтительности, относившейся к ее несчастью, принята всеми знакомыми. Когда разговор заходил о ее муже, Элен принимала достойное выражение, которое она — хотя и не понимая его значения — по свойственному ей такту, усвоила себе. Выражение это говорило, что она решилась, не жалуясь, переносить свое несчастие, и что ее муж есть крест, посланный ей от Бога.

Князь Василий откровеннее высказывал свое мнение. Он пожимал плечами, когда разговор заходил о Пьере, и, указывая на лоб, говорил:

— Un cerveau fêlé — je le disais toujours.

[423]

— Я вперед сказала, — говорила Анна Павловна о Пьере, — я тогда же сразу сказала, и прежде всех (она настаивала на своем первенстве), что это безумный молодой человек, испорченный развратными идеями века. Я тогда еще сказала это, когда все восхищались им и он только что приехал из-за границы, и помните, у меня как-то вечером представлял из себя какого-то Марата. Чем же кончилось? Я тогда еще не желала этой свадьбы и предсказала всё, что случится.

Анна Павловна продолжала устраивать свои вечера в свободные дни, как и раньше, только теперь они были немного другими. Она была известной организатором таких мероприятий, где собиралась элита Петербурга — настоящая crême de la crême общества.

— Сегодня мы будем принимать крем-де-la-крем из нашей столицы, — объявляла Анна Павловна. — Их ум и тонкий вкус будут радовать нас в этот вечер.

В конце 2023 года, когда война с Наполеоном уже шла на убыль, но все еще была актуальна, Анна Павловна собрала своих гостей. В ее доме на Невском проспекте собрались представители высшего Петербургского общества: Элен Мортемарт, покинутая мужем и обворожительная; князь Ипполит Курагуин, только что приехавший из Вены; два дипломата; тетушка с молодым человеком, который был известен как d'un homme de beaucoup de mérite; новая фрейлина и ее мать.

В этот вечер Анна Павловна представила Бориса Друбецкого — курьера из прусской армии, находившегося в должности адъютанта у важного лица. Градус политического термометра был высок: несмотря на все усилия европейских держав и полководцев поддерживать Наполеона, мнение Петербурга о нем не изменится.

— Мы не перестанем говорить то, что думаем, — объясняла Анна Павловна. — Тем хуже для вас, Георгий Дандин. Таков наш ответ.

Борис вошел в гостиную в щегольском адъютантском мундире, свежий и румяный после долгой дороги. Он свободно вошел, был приветствован тетушкой и снова присоединился к общему кругу.

Анна Павловна дала ему поцеловать свою сухую руку:

— Это князь Ипполит Курагуин — обаятельный молодой человек. Этот дипломат из Копенгагена, м-р Круг, имеет глубокий ум.

Борис слушал внимательно, его глаза блестели от волнения и интереса. Он знал, что эти встречи были важны для него как адъютанта.

Борис за это время службы благодаря заботам Анны Михайловны и собственным вкусам успел занять весьма выгодное положение в армии. Он был адъютантом у важного офицера, имел важное задание в Пруссию и только что вернулся из поездки курьером. Борис овладел неписанной субординацией, которую он обрёл в Ольмюце: прапорщик мог стоять выше генерала без сравнения, и для успеха на службе требовалось не усилия, труды или храбрость, а умение обращаться с теми, кто вознаграждает за службу. Он часто удивлялся своим быстрым продвижению по службе и тому, как другие не понимали этого.

Из-за этих открытий Борис изменил весь свой образ жизни: он был не богатым человеком, но тратил последние деньги на то, чтобы быть одетым лучше других. Он бы предпочёл лишиться многих удовольствий, чем ехать в дурном экипаже или показаться в старом мундире по улицам Петербурга. Борис стремился сближаться только с людьми выше него, которые могли быть полезны. Он любил Петербург и презирал Москву. Воспоминания о доме Ростовых и детской любви к Наташе были ему неприятны, и он ни разу не был у Ростовых с момента отъезда в армию.

В гостиной Анны Павловны, где присутствовать считалось важным повышением по службе, Борис сразу понял свою роль. Он внимательно наблюдал за каждым лицом и оценивал выгоды сближения с каждым из них. Он сел на указанное место рядом с красивой Элен и вслушивался в общую беседу.

— «Вена нашла основания для предложенного договора такими недостижимыми, что даже серия блестящих успехов не смогут их достичь», — говорил датскийchargé d'affaires.

[429]

— Это лесть! — сказал человек с глубоким умом,

[430]

с тонкой улыбкой.

— Нужно различать Венское правительство и императора Австрии, — сказал Мортемар. — Император Австрии никогда бы не подумал об этом, это только правительство говорит так.

[431]

— Эх, мой дорогой виконт, — вмешалась Анна Павловна, — Европа (она почему-то выговаривала Европа, как особенную тонкость французского языка, которую она могла себе позволить, говоря с французом) никогда не станет нашей верной союзницей.

[432]

После этого Анна Павловна перешла к разговору о мужестве и твёрдости прусского короля, чтобы ввести Бориса в беседу.

Борис внимательно слушал того, кто говорил, ожидая своего череда, но одновременно несколько раз оглядывался на свою соседку Элен. Она с улыбкой встретила его взгляды и несколько раз перекинулась с ним глазами.

1867.

Разговор о положении Пруссии заинтересовал Анну Павловну, и она попросила Бориса рассказать о своем путешествии в Глогау и состоянии прусского войска. Борис, не торопясь, чистым французским языком, описал много интересных подробностей о военных частях и дворе, старательно избегая высказывания своего мнения по поводу переданных фактов.

На несколько минут Борис завладел общим вниманием. Анна Павловна чувствовала, что ее угощение новинкой было принято всеми гостями с удовольствием. Особенно внимательно слушала Элен. Она несколько раз спрашивала Бориса о некоторых подробностях его поездки и казалось, была заинтересована положением прусской армии.

Как только он закончил рассказывать, она с своей обычною улыбкой обратилась к нему:

— Нужно обязательно прийти ко мне,

— сказала она таким тоном, как будто по некоторым соображениям, которые Борис не мог знать, это было совершенно необходимо. — Пятница между восемью и девятью часами. Вы мне будете очень рады.

Борис обещал исполнить ее желание и хотел вступить с ней в разговор, когда Анна Павловна отозвала его под предлогом тетушки, которая хотела его слышать.

— Вы ведь знаете ее мужа? — сказала Анна Павловна, закрыв глаза и грустным жестом указывая на Элен. — Ах, это такая несчастная и прелестная женщина! Не говорите при ней о нем, пожалуйста, не говорите. Ей слишком тяжело!

VII.

Когда Борис и Анна Павловна вернулись к общему кружку, разговором в нем завладел князь Ипполит. Он выдвинувшись вперед на кресле, сказал:

— Король Пруссии!

— и сказав это, засмеялся. Все обратились к нему:

— Король Пруссии? — спросил Ипполит, опять засмеялся и опять спокойно и серьезно уселся в глубине своего кресла. Анна Павловна подождала его немного, но так как Ипполит решительно казалось, не хотел больше говорить, она начала речь о том, как безбожный Бонапарт похитил в Потсдаме шпагу Фридриха Великого.

— Это шпага Фридриха Великого,

— начала было она, но Ипполит перебил ее словами:

— Король Пруссии... — и опять, как только к нему обратились, извинился и замолчал. Анна Павловна поморщилась. Мортемарт, приятель Ипполита, решительно обратился к нему:

— Послушайте, с кем вы спорите о короле Пруссии?

— Нет, это ничего, я хотел сказать только...

(Он намерен был повторить шутку, которую он слышал в Вене и которую целый вечер собирался поместить.) Я хотел сказать только, что мы ошибаемся, делая войну

за короля Пруссии.

— Все засмеялись.

— Ваш анекдот очень неуместен, — строго сказала Анна Павловна, прищурив глаза и указывая на него пальцем. — Мы воюем за справедливость, а не за короля Пруссии. Ах, этот злодейский принц Эрнест!

— Так вот оно что, — пробормотала она.