Юай Чоксахват Когда все рушиться.

Князь Андрей не обращал внимания на эти отвлеченные разговоры.

— Нельзя, mon cher, — сказал он, — везде всё говорить, что только думаешь. Ну, что ж, ты решился, наконец, на что-нибудь? Кавалергард ты будешь или дипломат? — спросил князь Андрей после минутного молчания.

Пьер сел на диван, поджав под себя ноги.

— Можете себе представить, я всё еще не знаю. Ни то, ни другое мне не нравится.

— Но ведь надо на что-нибудь решиться? Отец твой ждет.

Пьер с десятилетнего возраста был отправлен с гувернером-аббатом за границу, где он пробыл до двадцатилетнего возраста. Когда он вернулся в Москву, отец отпустил аббата и сказал молодому человеку: «Теперь ты поезжай в Петербург, осмотрись и выбирай. Я на всё согласен. Вот тебе письмо к князю Василью, и вот тебе деньги. Пиши обо всем, я тебе во всем помога». Пьер уже три месяца выбирал карьеру и ничего не делал. Про этот выбор и говорил ему князь Андрей. Пьер потер себе лоб.

— Но он масон должен быть, — сказал он, разумея аббата, которого видел на вечере.

— Всё это бредни, — остановил его опять князь Андрей, — поговорим лучше о деле. Был ты в конной гвардии?...

— Нет, не был, но вот что мне пришло в голову, и я хотел вам сказать. Теперь война против Наполеона. Ежели б это была война за свободу, я бы понял, я бы первый поступил в военную службу; но помогать Англии и Австрии против величайшего человека в мире... это нехорошо...

Князь Андрей только пожал плечами на детские речи Пьера. Он сделал вид, что на такие глупости нельзя отвечать; но действительно на этот наивный вопрос трудно было ответить что-нибудь другое, чем то, что ответил князь Андрей.

— Ежели бы все воевали только по своим убеждениям, войн бы не было, — сказал он.

— Это-то и было бы прекрасно, — сказал Пьер.

Князь Андрей усмехнулся.

— Очень может быть, что это было бы прекрасно, но этого никогда не будет...

— Ну, для чего вы идете на войну? — спросил Пьер.

— Для чего? я не знаю. Так надо. Кроме того, я иду... — Он остановился. — Я иду потому, что эта жизнь, которую я веду здесь, эта жизнь — не по мне!

В соседней комнате зашумело женское платье. Как будто очнувшись, князь Андрей встряхнулся, и лицо его приняло то же выражение, какое имел в гостиной Анны Павловны. Пьер спустил ноги с дивана. Вошла княгиня. Она была уже в другом, домашнем, но столь же элегантном и свежем платье. Князь Андрей встал, учтиво подвигая ей кресло.

— Отчего, я часто думаю, — заговорила она по-французски, поспешно и хлопотливо усаживаясь в кресло, — отчего Анет не вышла замуж? Как вы все глупы, месье, что на ней не женились. Вы меня извините, но вы ничего не понимаете в женщинах толку. Какой вы спорщик, мсье Пьер!

— Я и с мужем вашим всё спорю; не понимаю, зачем он хочет идти на войну, — сказал Пьер, без всякого стеснения (столь обыкновенного в отношениях молодого мужчины к молодой женщине) обращаясь к княгине.

Княгиня встрепенулась. Видимо, слова Пьера затронули ее за живое.

— Ах, вот я то же говорю! — сказала она. — Я не понимаю, решительно не понимаю, отчего мужчины не могут жить без войны? Отчего мы, женщины, ничего не хотим, ничего нам не нужно? Ну, вот вы будьте судьей. Я ему всё говорю: здесь он адъютант у дяди, самое блестящее положение. В Апраксиных я слышала, как одна дама спрашивает: «c'est ça le fameux prince André?» Ma parole d'honneur!

Она засмеялась. — Он так везде принят. Он очень легко может быть и флигель-адъютантом. Вы знаете, государь очень милостиво говорил с ним. Мы с Анет говорили, это очень легко было бы устроить. Как вы думаете?

Пьер посмотрел на князя Андрея и, заметив, что разговор этот не нравился его другу, ничего не отвечал.

— Когда вы едете? — спросил он.

— Ah! ne me parlez pas de ce départ, ne m'en parlez pas. Je ne veux pas en entendre parler, — заговорила княгиня таким капризно-игривым тоном, каким она говорила с Ипполитом в гостиной, и который так, очевидно, не шел к семейному кружку, где Пьер был как бы членом. — Сегодня, когда я подумала, что надо прервать все эти дорогие отношения... И потом, ты знаешь, Андрей? — Она значительно мигнула мужу. — J'ai peur, j'ai peur! — прошептала она, содрогаясь спиною.

Муж смотрел на нее с таким видом, как будто он был удивлен, заметив, что кто-то еще, кроме его и Пьера, находился в комнате: однако с холодною учтивостью вопросительно обратился к жене:

— Чего ты боишься, Лиза? Я не могу понять, — сказал он.

— Вот как все мужчины эгоисты; все, все эгоисты! Сам из-за своих прихотей, Бог знает зачем, бросает меня, запирает в деревню одну.

— С отцом и сестрой, не забудь, — тихо сказал князь Андрей.

— Всё равно одна, без моих друзей... И хочет, чтоб я не боялась.

Тон ее уже был ворчливый, губка поднялась, придавая лицу не радостное, а зверское, беличье выраженье. Она замолчала, как будто находя неприличным говорить при Пьере про свою беременность, тогда как в этом и состояла сущность дела.

— Всё-таки я не понял, de quoi vous avez peur, — медленно проговорил князь Андрей, не спуская глаз с жены.

Княгиня покраснела и отчаянно замахнулась руками.

— Нет, Андрей, я говорю, что ты изменился настолько, настолько...

— Твой врач говорит, что тебе нужно ложиться пораньше, — сказал князь Андрей. — Пойди спать.

Княгиня молчала, и вдруг её губы дрогнули; князь Андрей поднялся и пожал плечами, проходя по комнате.

Пьер с удивлением и наивностью смотрел через очки то на Андрея, то на княгиню, как будто он тоже хотел встать, но опять раздумал.

— Мне до Пьера нет дела, — внезапно сказала маленькая княгиня. Её хорошенькое лицо распустилось в слезливую гримасу. — Я давно хотела сказать тебе, Андрей: за что ты ко мне так изменился? Что я сделала? Ты едешь на войну, ты меня не жалеешь. За что?

— Лиза! — только сказал князь Андрей; но в этом слове были и просьба, и угроза, и главное, уверенность, что она сама раскается. Но она торопливо продолжала:

— Ты обращаешься со мной, как с больной или с ребенком. Я всё вижу. Разве ты такой был полгода назад?

— Лиза, прошу тебя перестать, — сказал князь Андрей ещё выразительнее.

Пьер, всё более и более волнующийся во время этого разговора, подошёл к княгине. Он не мог переносить вид её слез и сам готов был заплакать.

— Успокойтесь, княгиня. Вам это так кажется, потому что я вас уверяю, я сам испытал... отчего... потому что... Нет, извините, чужой тут лишний... Нет, успокойтесь... До свидания...

Князь Андрей остановил его за руку.

— Нет, подожди, Пьер. Княгиня так добра, что не захочет лишить меня удовольствия провести вечер с тобой.

— Нет, он только о себе думает, — проговорила княгиня, не удерживая сердитых слез.

— Лиза, — сказал сухо князь Андрей, поднимая голос до той степени, которая показывает, что терпение истощено.

Вдруг выражение красивого лица княгини изменилось на привлекательное и возбуждающее сострадание; она исподлобья взглянула на мужа своими прекрасными глазами, и на её лице появилось то робкое и признающееся выражение, какое бывает у собаки, быстро, но слабо махающей опущенным хвостом.

— О Боже мой, о Боже мой! — проговорила княгиня и, подобрав складку платья одной рукой, подошла к мужу и поцеловала его в лоб.

— Добрый вечер, Лиза, — сказал князь Андрей, вставая и учтиво целуя руку.

————

Друзья молчали. Ни тот ни другой не начинал говорить. Пьер поглядывал на князя Андрея, а князь Андрей потирал лоб своей маленькой рукой.

— Давай поужинать, — сказал он со вздохом и направился к двери.

Они вошли в изящно обставленную столовую. Всё от салфеток до серебра, фаянса и хрусталя носило на себе особенный отпечаток новизны, который бывает в хозяйстве молодых супругов. В середине ужина князь Андрей облокотился и, как человек, давно имеющий что-то на сердце и решившийся высказать это, начал говорить:

— Никогда, никогда не женись, мой друг; вот тебе мой совет, не женись до тех пор, пока ты не скажешь себе, что ты сделал всё, что мог, и до тех пор, пока ты не перестанешь любить ту женщину, какую ты выбрал, пока ты не увидишь ее ясно; а то ты ошибешься жестоко и непоправимо. Женись стариком, никуда негодным... А то пропадет всё, что в тебе есть хорошего и высокого. Всё истратится по мелочам. Да, да, да! Не смотри на меня с таким удивлением. Ежели ты ждешь от себя чего-нибудь впереди, то на каждом шагу ты будешь чувствовать, что для тебя всё кончено, всё закрыто, кроме гостиной, где ты будешь стоять на одной доске с придворным лакеем и идиотом... Да что же!

Он энергически махнул рукой.

Пьер снял очки, отчего лицо его изменилось, еще более выказывая доброту, и удивленно глядел на друга.

— Моя жена, — продолжал князь Андрей, — прекрасная женщина. Это одна из тех редких женщин, с которою можно быть покойным за свою честь; но, Боже мой, чего бы я не дал теперь, чтобы не быть женатым! Это я тебе одному и первому говорю, потому что я люблю тебя.

Князь Андрей, говоря это, был еще менее похож, чем прежде, на того Болконского, который развалившись сидел в креслах Анны Павловны и сквозь зубы, щурясь, говорил французские фразы. Его сухое лицо всё дрожало нервическим оживлением каждого мускула; глаза, в которых прежде казался потушенным огонь жизни, теперь блестели лучистым, ярким блеском. Видно было, что чем безжизненнее казался он в обыкновенное время, тем энергичнее был он в минуты раздражения.

— Ты не понимаешь, отчего я это говорю, — продолжал он. — Ведь это целая история жизни. Ты говоришь, Бонапарте и его карьера, — сказал он, хотя Пьер и не говорил про Бонапарте. — Ты говоришь Бонапарте; но Бонапарте, когда он работал, шаг за шагом шел к своей цели, он был свободен, у него ничего не было, кроме его цели, — и он достиг ее. Но свяжи себя с женщиной — и как скованный колодник, теряешь всякую свободу. И всё, что есть в тебе надежд и сил, всё только тяготит и раскаянием мучает тебя. Гостиные, сплетни, балы, тщеславие, ничтожество — вот заколдованный круг, из которого я не могу выйти. Я теперь отправляюсь на войну, на величайшую войну, какая только бывала, а я ничего не знаю и никуда не гожусь.

— Je suis très aimable et très caustique, — продолжал князь Андрей, — и y Анны Павловны меня слушают. И это глупое общество, без которого не может жить моя жена, и эти женщины... Ежели бы ты только мог знать, что это такое toutes les femmes distinguées

[111]

и вообще женщины! Отец мой прав. Эгоизм, тщеславие, тупоумие, ничтожество во всем — вот женщины, когда они показываются так, как они есть. Посмотришь на них в свете, кажется, что что-то есть, а ничего, ничего, ничего! Да, не женись, душа моя, не женись, — кончил князь Андрей.

— Мне смешно, — сказал Пьер, — что вы себя, самих себя считаете неспособными, свою жизнь — испорченной жизнью. У вас всё, всё впереди. И вы...

1888.

Он не сказал,

что вы,

но уже тон его показывал, как высоко ценит он друга и как много ждет от него в будущем.

«Как он может это говорить!» думал Пьер. Пьер считал князя Андрея образцом всех совершенств именно оттого, что князь Андрей в высшей степени соединял все те качества, которых не было у Пьера и которые ближе всего можно выразить понятием — силы воли. Пьер всегда удивлялся способности князя Андрея спокойного обращения со всякого рода людьми, его необыкновенной памяти, начитанности (он всё читал, всё знал, обо всем имел понятие) и больше всего его способности работать и учиться. Ежели часто Пьера поражало в Андрее отсутствие способности мечтательного философствования (к чему особенно был склонен Пьер), то и в этом он видел не недостаток, а силу.

В самых лучших, дружеских и простых отношениях лесть или похвала необходимы, как подмазка необходима для колес, чтоб они ехали.

— Je suis un homme fini,

— сказал князь Андрей. — Что́ обо мне говорить? Давай говорить о тебе, — сказал он, помолчав и улыбнувшись своим утешительным мыслям.

Улыбка эта в то же мгновение отразилась на лице Пьера.

— А обо мне что́ говорить? — сказал Пьер, распуская свой рот в беззаботную, веселую улыбку. — Что́ я такое? Je suis un bâtard!

И он вдруг багрово покраснел. Видно было, что он сделал большое усилие, чтобы сказать это. — Sans nom, sans fortune...

И что ж, право... — Но он не сказал,

что право

. — Я свободен пока, и мне хорошо. Я только никак не знаю, что́ мне начать. Я хотел серьезно посоветоваться с вами.

Князь Андрей добрыми глазами смотрел на него. Но во взгляде его, дружеском, ласковом, всё-таки выражалось сознание своего превосходства.

— Ты мне дорог, особенно потому, что ты один живой человек среди всего нашего света. Тебе хорошо. Выбери, что́ хочешь; это всё равно. Ты везде будешь хорош, но одно: перестань ты ездить к этим Курагиным, вести эту жизнь. Так это не идет тебе: все эти кутежи, и гусарство, и всё...

— Que voulez-vous, mon cher,

— сказал Пьер, пожимая плечами, — les femmes, mon cher, les femmes!

[115]

— Не понимаю, — отвечал Андрей. — Les femmes comme il faut,

это другое дело; но les femmes Курагина, les femmes и всё это...

[116]

Пьер жил у князя Василия Курагина и участвовал в разгульной жизни его сына Анатоля, того самого, которого для исправления собирались женить на сестре князя Андрея.

— Знаете что́! — сказал Пьер, как будто ему пришла неожиданно счастливая мысль, — серьезно, я давно это думал. С этого жизнью я ничего не могу ни решить, ни обдумать. Голова болит, денег нет. Нынче он меня звал, я не поеду.

— Дай мне честное слово, что ты не будешь ездить?

— Честное слово!

Уже было два часа ночи, когда Пётр вышел из своего друга. Ночь была июньская, петербургская, бессумрачная. Пётр сел в такси с намерением ехать домой. Но чем ближе он подъезжал к центру города, тем более чувствовал невозможность заснуть в эту ночь, походившую больше на вечер или утро. Дорога была пустынной, лишь изредка мелькали прохожие. Пётр вспомнил, что у Анатолия Курагина должно было собраться обычное игорное общество после которого обычно шла попойка, кончавшаяся одним из любимых увеселений Пьера.

«Хорошо бы было поехать к Курагину», подумал он. Но тотчас же вспомнил данное князю Андрею честное слово не бывать у Курагина.

Но как это часто случается с людьми, называемыми бесхарактерными, ему так страстно захотелось еще раз испытать эту беспутную жизнь, что он решил ехать. И тут же пришла в голову мысль, что данное слово ничего не значит, потому что ещё раньше, чем князю Андрею, он дал также князю Анатолю слово быть у него; наконец, подумал Пётр, все эти честные слова — такие условные вещи, не имеющие никакого определённого смысла. Особенно если сообразить, что завтра же или он умрет или случится с ним что-нибудь такое необыкновенное, что не будет уже ни честного, ни бесчестного. Такие рассуждения часто приходили Пьера в голову. Он поехал к Курагину.

Подъехав к крыльцу большого дома у конно-гвардейских казарм, где жил Анатоль, он поднялся на освещённое крыльцо, на лестницу и вошёл в отворенную дверь. В передней никого не было; валялись пустые бутылки, плащи, калоши; пахло вином, слышался дальний говор и крик.

Игра и ужин уже кончились, но гости ещё не разъехались. Пётр скинул плащ и вошёл в первую комнату, где стояли остатки ужина и один лакей, думая, что его никто не видит, допивал тайком недопитые стаканы. Из третьей комнаты слышалась возня, хохот, крики знакомых голосов и рев медведя. Человек восемь молодых людей толпились озабоченно около открытого окна. Трое возились с молодым медведем, которого один таскал на цепи, пугая им другого.

— Держу за Стивенса сто! — кричал один.

— Смотри не поддерживать! — кричал другой.

— Я за Долохова! — кричал третий. — Разними, Курагин.

— Ну, бросьте Мишку, тут пари.

— Одним духом, иначе проиграно, — кричал четвёртый.

— Яков! давай бутылку, Яков! — кричал сам хозяин, высокий красавец, стоявший посреди толпы в одной тонкой рубашке, раскрытой на средине груди. — Стойте, господа. Вот он Петруша, милый друг, — обратился он к Пьеру.

Другой голос невысокого человека с ясными голубыми глазами, особенно поражавшим среди всех пьяных голосов своим трезвым выражением, закричал от окна: — Иди сюда — разойми пари! — Это был Долохов, семеновский офицер, известный игрок и бретёр, живший вместе с Анатолем. Пётр улыбнулся, весело глядя вокруг себя.

— Ничего не понимаю. В чем дело? — спросил он.

— Стойте, он не пьян. Дай бутылку, — сказал Анатоль и, взяв со стола стакан, подошел к Пьеру.

— Прежде всего пей.

Пьер стал пить стакан за стаканом, исподлобья оглядывая пьяных гостей, которые опять столпились у окна, и прислушиваясь к их говору. Анатолий наливал ему вино и рассказывал, что Долохов держит пари с англичанином Стивенсом, моряком, бывшим тут, в том, что он, Долохов, выпьет бутылку рома, сидя на окне третьего этажа с опущенными наружу ногами.

— Ну, пей же всю! — сказал Анатолий, подавая последний стакан Пьеру. — А то не пущу!

— Нет, не хочу, — сказал Пьер, отталкивая Анатолия, и подошел к окну.

Долохов держал за руку англичанина и ясно, отчетливо выговаривал условия пари, обращаясь преимущественно к Анатолю и Пьеру.

Долохов был человек среднего роста, курчавый и с светлыми, голубыми глазами. Ему было лет двадцать пять. Он не носил усов, как и все пехотные офицеры, и рот его, самая поразительная черта его лица, был весь виден. Линии этого рта были замечательно тонко изогнуты. В середине верхняя губа энергически опускалась на крепкую нижнюю острым клином, и в углах образовывалось постоянно что-то в роде двух улыбок, по одной с каждой стороны; и всё вместе, а особенно в соединении с твердым, наглым, умным взглядом, составляло впечатление такое, что нельзя было не заметить этого лица. Долохов был небогатый человек, без всяких связей. И несмотря на то, что Анатолий проживал десятки тысяч, Долохов жил с ним и успел себя поставить так, что Анатолий и все знавшие их уважали Долохова больше, чем Анатоля. Долохов играл во все игры и почти всегда выигрывал. Сколько бы он ни пил, он никогда не терял ясности головы. И Курагин, и Долохов в то время были знаменитостями в мире повес и кутил Петербурга.

Бутылка рома была принесена; раму, не пускавшую сесть на наружный откос окна, выламывали два лакея, видимо торопившиеся и робевшие от советов и криков окружавших господ.

Анатолий с своим победительным видом подошел к окну. Ему хотелось сломать что-нибудь. Он оттолкнул лакеев и потянул раму, но рама не сдавалась. Он разбил стекло.

— Ну-ка ты, силач, — обратился он к Пьеру.

Пьер взялся за перекладины, потянул и с треском где сломал, где выворотил дубовую раму.

— Всю вон, а то подумают, что я держусь, — сказал Долохов.

— Англичанин хвастает... а?... хорошо?... — говорил Анатолий.

— Хорошо, — сказал Пьер, глядя на Долохова, который, взяв в руки бутылку рома, подходил к окну, из которого виднелся свет неба и сливавшихся на нем утренней и вечерней зари.

Долохов с бутылкой рома в руке вскочил на окно.

— Слушать! — крикнул он, стоя на подоконнике и обращаясь в комнату. Все замолчали.

— Я держу пари (он говорил по-французски, чтоб его понял англичанин, и говорил не слишком хорошо на этом языке). — Держу пари на пятьдесят империалов, хотите на сто? — прибавил он, обращаясь к англичанину.

— Нет, пятьдесят, — сказал англичанин.

— Хорошо, на пятьдесят империалов, — что я выпью бутылку рома всю, не отнимая ото рта, выпью, сидя за окном, вот на этом месте (он нагнулся и показал покатый выступ стены за окна) и не держась ни за что. Так?...

— Очень хорошо, — сказал англичанин.

Анатолий повернулся к англичанину и, взяв его за пуговицу фрака, начал по-английски повторять условия пари.

— Постой! — закричал Долохов, стуча бутылкой по окну. — Постой, Курагин; слушайте. Если кто сделает то же, то я плачу сто империалов. Понимаете?

Англичанин кивнул головой, не давая понять, намерен ли он принять это новое пари. Анатолий не отпускал англичанина и продолжал переводить слова Долохова по-английски.

Молодой худощавый лейб-гусар, проигравшийся в эту ночь, взобрался на окно, высунулся и посмотрел вниз.

— У!... у!... у!... — проговорил он, глядя за окно на камень тротуара.

— Смирно! — закричал Долохов и сдернул с окна офицера, который, запутавшись шпорами, неловко спрыгнул в комнату.

Поставив бутылку на подоконник, чтобы было удобно достать ее, Долохов осторожно и тихо полез в окно. Спустив ноги и распершись обеими руками по краям окна, он примерился, уселся, отпустил руки, подвинулся направо, налево и достал бутыль. Анатолий принес две свечки и поставил их на подоконник, хотя было уже совсем светло. Спина Долохова в белой рубашке и курчавая голова его были освещены с обеих сторон. Все столпились у окна. Англичанин стоял впереди. Пьер улыбался и ничего не говорил.

Один из присутствующих, постарше других, с испуганным и сердитым лицом, вдруг продвинулся вперед и хотел схватить Долохова за рубашку.

— Господа, это глупости; он убьется до смерти, — сказал этот более благоразумный человек.

Анатолий остановил его.

— Не трогай, ты его испугаешь, он убьется. А?... Что тогда?... А?...

Долохов обернулся, поправляясь и опять распершись руками.

— Ежели кто ко мне еще будет соваться, — сказал он, редко пропуская слова сквозь стиснутые и тонкие губы, — я того сейчас спущу вот сюда. Ну!...

1961.

Он сказал «ну»! и повернулся, отпустил руки, взял бутылку водки и поднес её ко рту. Закинув голову назад, он вскинул свободную руку для перевеса. Один из лакеев, начавший собирать стекла, остановился в согнутом положении, не отрывая глаз от окна и спины Долохова. Анатоль стоял прямо, разинув глаза. Англичанин, выпятив губы, смотрел сбоку. Лакей, который останавливался, убежал в угол комнаты и лег на диван лицом к стене. Пьер закрыл лицо руками, и слабая улыбка, забывшись, осталась на его лице, хотя теперь оно выражало ужас и страх. Все молчали. Пьер отнял руки от глаз. Долохов сидел всё в том же положении, только голова загнулась назад, так что курчавые волосы затылка прикасались к воротнику рубахи, и рука с бутылкой поднималась всё выше и выше, содрогаясь и делая усилие. Бутылка видимо опорожнялась и вместе с этим поднималась, загибая голову. «Что́ же это так долго?» подумал Пьер. Ему казалось, что прошло больше получаса. Вдруг Долохов сделал движение назад спиной, и рука его нервически задрожала; этого содрогания было достаточно, чтобы сдвинуть всё тело, сидевшее на покатом откосе. Он сдвинулся весь, и еще сильнее задрожали, делая усилие, рука и голова его. Одна рука поднялась, чтобы схватиться за подоконник, но опять опустилась. Пьер опять закрыл глаза и сказал себе, что никогда уж не откроет их. Вдруг он почувствовал, что всё вокруг зашевелилось. Он взглянул: Долохов стоял на подоконнике, лицо его было бледно и весело.

— Пуста!

Он кинул бутылку англичанину, который ловко поймал её. Долохов спрыгнул с окна. От него сильно пахло водкой.

— Отлично! Молодцом! Вот так пари! Чорт вас возьми совсем! — кричали с разных сторон.

Англичанин, достав кошелек, отсчитывал деньги. Долохов хмурился и молчал. Пьер вскочил на окно.

— Господа! Кто хочет со мною пари? Я тоже сделаю, — вдруг крикнул он. — И пари не нужно, вот что. Вели дать бутылку. Я сделаю... вели дать.

— Пускай, пускай! — сказал Долохов, улыбаясь.

— Что́ ты? с ума сошел? Кто тебя пустит? У тебя и на лестнице голова кружится, — заговорили с разных сторон.

— Я выпью, давай бутылку водки! — закричал Пьер, решительным и пьяным жестом ударяя по стулу, и полез в окно.

Его схватили за руки; но он был так силен, что далеко оттолкнул того, кто приблизился к нему.

— Нет, его так не уломаешь ни за что, — говорил Анатоль, — постойте, я его обману. Послушай, я с тобой держу пари, но завтра, а теперь мы все едем к ***.

— Едем, — закричал Пьер, — едем!... И Мишку с собой берем...

И он ухватил медведя, и, обняв и подняв его, стал кружиться с ним по комнате.

Князь Василий исполнил обещание перед Анной Павловной Друбецкой на ее вечере. Она просила его о своем единственном сыне Борисе. О нем было доложено государю, и он был переведен в гвардию Семеновского полка прапорщиком. Но адъютантом или состоящим при Кутузове, как и ожидалось, Борис так и не был назначен, несмотря на все хлопоты Анны Михайловны.

Вскоре после вечера Анны Павловны, она вернулась в Москву к своим богатым родственникам Ростовым. У них с детства воспитывался и жил ее обожаемый Боренька, только что произведенный в армейские офицеры и тотчас же переведенный в гвардейские прапорщики.

Гвардия уже вышла из Петербурга 10 августа, и сын оставался для обмундирования в Москве. Он должен был догнать ее по дороге в Радзивилов.

У Ростовых именинница Наталья, мать и меньшая дочь. С утра подъезжали и отъезжали цуги с поздравителями к большому, всему городу известному дому графини Ростовой на Поварской. Графиня с красивой старшей дочерью и гостями, не перестававшими сменять один другого, сидели в гостиной.