Тихон Макаров Сердце веры: путь к истине

Четвертый шаг — богослужение.

Когда откровение становится частью жизни, оно входит в язык богослужения.

В исламе акцент на милости и Единстве Бога выражается прежде всего в намазе, пятикратной ежедневной молитве, совершаемой в строго определенное время. Каждая молитва начинается словами: «Бисмилляхир-рахманир-рахим» — «Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного» (Коран 1:1). Это напоминание, что ты стоишь перед Тем, Чья суть — миловать. Хадж, совершаемый мусульманами, подчеркивает ту же истину в масштабе общины: перед Милостивым все равны — богач и бедняк, знатный и безвестный, образованный и неграмотный. Различия стираются, и нет иного достоинства, кроме смирения перед Ним.

В иудаизме акцент на Завете и справедливости воплощается в богослужении, сосредоточенном вокруг Торы, живого слова Бога. Центральное событие — шаббат и чтение Торы в синагоге. Здесь молитва — это путь не только к милости, но и к восстановлению Божьей правды: к жизни по закону Бога.

В христианстве богослужение строится вокруг Любви, отдавшей Себя. Центральное событие — причастие, где Христос говорит: «Сие есть Тело Мое… Сия есть Кровь Моя» (Библия, Евангелие от Матфея 26:26–28). Через хлеб и вино человек прикасается к жертве Бога, Который пришел Сам, чтобы спасти. В православии литургия воспринимается как вход в реальность, где Бог уже являет Свое присутствие. Поклоны, иконы, облачения, пение — каждая деталь направлена на то, чтобы помочь человеку сосредоточиться и войти в непосредственное переживание святости. В католичестве же месса хранит ту же суть, но выражает ее через строгость формы. А в протестантизме богослужение делает акцент на Слове и личной вере.

В вайшнавской традиции богослужение строится вокруг живого вкуса любви к Богу. Молитва здесь — не только восхваление Бога, но и встреча с Ним. Киртан, то есть пение святых имен, играет роль зова: «Приди! Будь с нами!» Пуджа (поклонение Божеству), совершается как личное служение Богу: предложения Ему пищи, ароматических масел, украшений, цветов и других атрибутов отношений. Бог здесь — не просто Законодатель и Свидетель, Он — желанный Гость, Друг и Центр дома. Даже философски насыщенные гимны здесь пронизаны тоской по Богу как Тому, Кто дарует Себя каждому в ответ на их любовь.

Пятый шаг — культура.

Когда откровение прошло свой путь через язык, контекст, постулаты и формы богослужения, оно начинает прорастать в повседневную жизнь людей. Вера перестает быть только религиозным действием и постепенно входит в характер народа, его образ мышления, правовые и этические нормы, семейный уклад, кулинарные традиции, стиль одежды, искусство.

Проявления этого социального явления слишком многообразны, чтобы перечислить их все здесь, поэтому приведу лишь несколько примеров для наглядности.

В иудаизме акцент на справедливости как форме Завета оформляется в культуру точности, ответственности и внимания к деталям. Еврейское право охватывает не только храм, но и повседневность общества: как вести дела, общаться, питаться, праздновать события. Быть иудеем — значит жить по Завету даже в мелочах. Так формируется мышление, в котором истина проявляется в точности, а верность в постоянстве. Отсюда возникает особое внимание к слову, склонность к учебе, праву, аналитике. Даже в светской культуре тяга к этике, знанию, литературе является продолжением той же логики: каждое действие имеет значение.

В исламе акцент на милости и Единстве Аллаха вырастает в культуру заботы, гостеприимства и социальной щедрости. Закят, обязательное пожертвование, исходит не просто из благотворительности, но и из убежденности, что милость Аллаха должна течь через всех. Из того же корня рождаются искусство уважения и достойного поведения, глубокое чувство братства в умме, общине верующих, где каждый несет ответственность за ближнего.

В православии любовь соединяется с идеей святости как преображения. Отсюда и идея о социальной симфонии — общество как храм, где и власть, и народ живут в присутствии Бога. Семья мыслится как «домашняя церковь», календарь выстроен вокруг памяти о святых, а города растут вокруг соборов. Даже простые человеческие проявления, например уважение к старшим или память о предках, здесь связаны с верой и показывают, как она пронизывает весь быт.

В классическом протестантизме вера — это прежде всего постоянная личная связь с Богом, и потому она выражается не только в молитве или богослужении, но и в повседневных делах. Честный труд, бережливость, ответственность за свое дело становятся не просто нравственными качествами, но самим способом служения Богу. Из этой логики, как отмечали некоторые исследователи, постепенно вырастает идея, известная как «протестантская этика труда», в которой работа понимается как призвание, данное свыше, а успех — как знак того, что человек исполняет свою миссию.

Здесь можно увидеть очень важный нюанс. На первый взгляд может показаться, что в этих двух подходах православия и протестантизма говорится об одном и том же: и там, и там вера выходит за пределы храма и проникает в повседневную жизнь, освящая семью, труд и общественные отношения. Однако их внутренние акценты имеют некие различия. В первом случае все рождается из идеи преображения мира благодатью, а во втором — из личной ответственности перед Богом и призвания служить Ему каждым поступком.

В православной культурной традиции вера часто проявляется прежде всего как стремление освятить данный мир таким, какой он есть. Главное здесь — не изменить порядок вещей, а раскрыть в нем глубинный смысл и дать всему свое место перед лицом Бога. Культура же, берущая начало в протестантизме, чаще исходит из логики, где мир воспринимается не как уже освященный, а как поле труда и ответственности, которое человек призван преобразить — строить справедливые институты, развивать науку и производство, создавать новые формы социального устройства, через которые призвана проявится воля Божья.

Это также можно заметить и на других примерах — там, где одна традиция стремится бережно хранить многовековой уклад и насыщать его духовным содержанием, а другая побуждает менять реальность, действовать и добиваться новых результатов. Например, в одних странах семья часто мыслится как крепость, хранящая традицию и веру, а в других — как место раскрытия личного призвания каждого члена. В одной культуре труд ценится за честность и добросовестность, в другой — больше за плоды и инициативу. Даже устройство государства может восприниматься по-разному: как опекающая сила свыше или как инструмент, который люди создают и совершенствуют сами.

Так, многие, казалось бы, совершенно светские привычки, общественные установки и даже политические доктрины на самом деле могут иметь свои корни в религии, которая когда-то задала им исходный «религиозно-нравственный код» и направление, а затем постепенно ушла вглубь культуры, продолжая влиять изнутри.

?

Если бы вы составляли «свою» книгу священного писания, какой главный образ Бога и какие формы богослужения и культуры вы бы сделали в ней центральными? Почему?

Пример многообразия среди апостолов

Если посмотреть на разницу в культурных акцентах христианства, о которой мы только что вели речь, то можно увидеть, что это различие – вовсе не случайность и не новомодная традиция поздних времен. Семена этого различия были посеяны намного раньше. Уже в апостольском круге мы видим удивительное многообразие восприятия Христа, и именно это разнообразие стало зародышем тех духовных интонаций, которые позже по-разному раскрывались в христианской культуре.

Христос не передал ученикам готовую систему доктрин, не написал книги и не продиктовал некий единый кодекс. Потому каждый из тех, кто шел рядом с Ним, воспринял тайну Христа по-своему — как разные грани одной Истины, которые невозможно вместить в одном человеке.

Наиболее ясно эти разные «тона» проявляются в фигурах двух апостолов, чьи голоса особенно сильно утвердились в истории — Петра и Павла. Они оба были учениками одного Учителя, но их путь, их взгляд и их духовная интонация порой кажутся почти противоположными.

Петр был свидетелем Преображения, стоял рядом с Христом на горе, когда лицо Его сияло, как солнце, и одежда стала белой, как свет (Библия, Евангелие от Матфея 17:2). Он первым исповедал: «Ты — Христос, Сын Бога живого» (Библия, Евангелие от Матфея 16:16). Его взгляд на Христа — это взгляд человека, для которого один из ключевых акцентов не в том, что нужно сделать, а в том, Кто перед тобой стоит. Для него одна из граней веры — это, прежде всего, присутствие: быть рядом с Ним, дать Ему место в своей жизни и в мире. Поэтому Петр говорит о Церкви как о «доме духовном», который строится из «живых камней» (Библия, Первое послание Петра 2:5). В этой интонации язык — это язык бытия: пребывать, строить, освящать, придавать смысл. Это линия преображения, но не в смысле активного изменения мира, а в смысле раскрытия в нем того, что уже есть: света, замысла, благодати.

Павел не знал Христа во плоти, не ходил за Ним дорогами Галилеи. Его встреча была внезапной и огненной — на пути в Дамаск, когда свет с неба ослепил его и голос сказал: «Савл, Савл! что ты гонишь Меня?» (Библия, Деяния 9:4). С этого момента его жизнь превращается в непрерывное движение: города, корабли, проповедь, столкновения, тюрьмы. Павел с особой силой являет Христа прежде всего как зов — призыв к действию, к миссии, к преобразованию мира. В его интонации проповедь — это язык пути: «бегите так, чтобы получить» (Библия, Первое послание к Коринфянам 9:24), «все делайте во славу Божию» (Библия, Первое послание к Коринфянам 10:31), «вера, действующая любовью» (Библия, Послание к Галатам 5:6). В этом тоне звучит, что мир надо преобразовать, перестроить, наполнить новым смыслом, сделать орудием воли Божией.

Почему Господь допустил эту разность? Почему не сделал всех апостолов одинаковыми, не дал им единой интонации? Отцы Церкви видели в этом намеренный замысел. Один человек способен с особой силой донести тон присутствия, другой — тон призыва и действия. Вместе они создают целостность, которую никто поодиночке не смог бы выразить. Как писал Иоанн Златоуст: евангелисты рассказали то, что сами видели и сочли нужным. Конечно, нельзя сказать, что Петр не был человеком действия, а Павел — великим созерцателем. Были. Речь лишь о разных акцентах, о двух «тонах» учения, как о двух крыльях, без которых Церковь не может лететь. Они по-разному могут определять стиль христианской жизни. Один «тон» зовет человека внутрь, к созерцанию, к принятию и освящению того, что есть. Другой зовет наружу, к действию, к преобразованию, к строительству того, чего еще нет.

Христос пришел и изменить социальный миропорядок, и научить людей жить в нем иначе. Его Царство — и внутри нас, и среди нас. Оно раскрывается как в глубине созерцательного сердца, так и в великих делах истории. Если бы апостолы говорили только о внутреннем, вера могла бы превратиться в замкнутую систему мистики, оторванную от реальности. Если бы они говорили только о действии, она могла бы стать этической системой или социальной программой. Христос дал обоим началам право на существование, чтобы Церковь дышала обоими легкими — созерцанием и действием, спокойствием и силой.

Из этого в свою очередь вырастают различные формы христианской культуры, которые мы видим сегодня. Православный мир чаще развивает те духовные акценты, которые особенно сильно звучат в петрово-иоанновской традиции. Протестантский мир, в свою очередь, в значительной степени опирается на те мотивы, которые особенно ярко выражены в посланиях апостола Павла. Эти различия не означают, что каждая из традиций «принадлежит» какому-то одному апостолу: и Петр, и Павел, и Иоанн принадлежат всей Церкви, и их послания звучат в ней согласованно. Просто в разных культурных контекстах и в разные эпохи одни интонации могут оказывать более сильное влияние на общество и потому быть более созвучными эпохе и актуальными, чем другие.

И различие этих акцентов касается не только их темперамента и жизненного опыта. Оно уходит глубже, в сам образ Бога, который они помогают увидеть через определенную религиозную традицию.

Тон Петра раскрывает Бога как Того, кто уже здесь, кто наполняет собой жизнь и делает священным даже самое обыденное. Он становится тем, в ком все удерживается и обретает смысл. Тон Павла высвечивает грань личности Бога как Того, кто действует, ведет за Собой и меняет. Это образ Бога, который не дает оставаться на месте. Он зовет выйти из привычного и стать «новым творением».

Эти две перспективы складываются в единый образ: Бог — и Основание, и Направление, и Камень, и Путь. Но из едва заметной духовной разницы постепенно вырастают противоположные культурные типы мировоззрения. Несомненно, мы не говорим о прямой причинно-следственной связи, но они могут создавать определенную «склонность» в культуре, делать ее более восприимчивой к одним идеям и менее — к другим.

В политике эти тона могут резонировать с идеей власти как нисходящего порядка, отражающего небесную иерархию, и идеей власти как восходящей ответственности, рождающейся из участия всех (условно говоря, как «автократия» и «демократия»). В культуре общества это также может проявляться в склонности к противоположным тенденциям — традиционализму и индивидуализму, где идентичность задается либо принадлежностью к роду, земле и вере, либо личным выбором и самоопределением. Так, в семье могут ярче проявляться модели патриархального уклада или партнерской автономии. В экономике — склонность к устойчивости или к инновациям. В образовании могут по-разному цениться школа «наследия» (где ученик входит в традицию) и школа «критического мышления» (где он учится формировать собственные решения). И наконец, в социальной динамике это может выражаться в тяготении к консерватизму и стабильности или к новшествам и преобразованиям.

Так, из тончайших акцентов в восприятии Бога могут формироваться столь многообразные проявления не только богословия, но и человеческой культуры.

Кажущийся конфликт

Выше, разбирая историю религий, мы увидели, как четыре качества Бога — милость, справедливость, любовь и красота — становятся центрами известнейших теистических религиозных традиций, а как следствие – хода развития самой человеческой цивилизации. Хотя все эти качества присутствуют в Боге, каждая традиция, помещая в центр своего учения одно из них, выстраивает вокруг него свою духовную архитектуру: ритуалы, богослужение, этику, культуру. Это не означает, что другие качества отрицаются или признаются неважными, но именно избранный акцент становится тем ключом, через который раскрывается все остальные аспекты учения. Так единый Бог становится источником столь разных путей.

И даже если одно из этих качеств Бога, например, любовь, оказывается главным, оно не сводит все многообразие к одному оттенку. Напротив, внутри самой любви могут существовать разные акценты и стили, которые мы могли рассмотреть на примере апостолов.

То же самое происходит не только с традициями, но и с самими людьми. В зависимости от того, какое качество Бога становится главным для человека, выстраивается его внутренний мир. Мы уже видели это на примере Петра и Павла, но этот принцип справедлив не только для апостолов, но и для любого человека.

Если Бог воспринимается как Милосердный, то вера окрашивается в сострадание, стремление помогать и прощать. Как Справедливый — она формирует чувство ответственности и уважения к закону. Как Карающий — рождает страх Божий, строгость к себе и другим, а также суровое покаяние. Как Прощающий — склоняет к мягкости, примирению и второму шансу. Как Оберегающий — дает чувство защищенности, потребность в молитве и поддержке общества. Если Бог — Всемогущий, то человек склонен полагаться на чудо и доверять Провидению.

Если Он Всезнающий — вера наполняется ощущением, что «ничто не укроется от Него», и это дает нравственную честность. Если Спаситель, то в центре — драматизм искупления, личный опыт избавления и миссионерский призыв. Если Создатель, то мир видится добрым и целенаправленным: природа священна, а Творение имеет смысл. Если Бог — Верховный Владыка, тогда возникает акцент на иерархии, послушании и вертикали власти.

Если Лучший Друг — вера становится доверительной, близкой, полной простоты и честности. Если Он — Принимающий молитвы, тогда молитва — это диалог, живая беседа и поиск ответа. Если Бог — Достойный восхваления, то расцветают гимны, искусство и культура благодарности. Если Он Единый, то душа ищет цельность: от веры — до устройства жизни. Если Безначальный, тогда вера учит видеть смысл жизни в вечном, а не во временном.

Если Непостижимый — рождаются созерцание, апофатика (отказ говорить о Боге то, чего человек не может знать) и уважение к тайне. Если Бог — Источник всех благ, то в сердце живет благодарность и стремление делиться. Если Он Терпеливый, тогда вера дает время и терпение для роста и покаяния. Если Вознаграждающий, то появляется мотив добрых дел и ожидание плода — небесного и земного. Если Всеблагой, то вера исполнена доверия к замыслу, даже среди страданий. Если Он Восхитительный, тогда все — от земли под ногами до звезд — становится поводом для благоговения и восторга.

Во всем этом многообразии раскрывается величие Бога, Неисчерпаемого и бесконечно прекрасного, Который одним Своим бытием дает людям множество путей, чтобы обрести Его.

Но именно здесь, в этом многообразии качеств, обнаруживается и напряжение. Не только связанное с тем, что, выдвинув одну грань на первый план, мы невольно затушевываем другие, но и в их кажущейся противоречивости.

Так, когда милосердие становится абсолютом, то карающий аспект Бога воспринимается как насилие, несовместимое с добротой. А когда карающий мотив оказывается во главе, милость кажется слабостью, подрывающей порядок.

Справедливость требует точного воздаяния, но прощающий Бог как будто отменяет этот порядок, разрывая прямую связь между виной и последствием (воздаянием).

Бог, как Всезнающий, знает все — не только прошлое и настоящее, но и будущее, включая наши решения. Но если все уже известно наперед, то может ли дружба с Ним быть живой и искренней? Ведь настоящая дружба предполагает свободу. Если же вся наша жизнь — заранее раскрытая книга, тогда диалог с Богом превращается в монолог Того, Кто и так знает наперед, что мы Ему скажем.

Если Бог Всемогущий, Он не ограничен законами природы и может вмешаться когда угодно, отменив привычный порядок вещей. Но если Он одновременно — Творец, задумавший мир как гармоничную систему с разумными законами, то постоянное вмешательство подрывает доверие к самому Его замыслу. Тогда или Бог проявляет Свою силу вне логики творения, и Его законы не являются незыблемыми; или Он хранит целостность Своего творения, но тогда чудо становится скорее редким исключением, чем проявлением Его силы и могущества.

Непостижимость настаивает: любые слова о Боге — лишь тени. Но когда мы прославляем Бога как Достойного хвалы, мы обращаемся к поэтическому языку, именам и образам. В то время как для Непостижимости, любое утверждение о Боге кажется дерзостью. Тогда музыка, поэзия, иконопись и даже молитвы как будто слишком конкретны и лишены смысла.

Бог является и Единым — безраздельным, неделимым, и Восхитительным — открывающимся во множестве форм, красок и вкусов. Но чем более разнообразной становится литургическая жизнь, тем чаще строгий монотеизм выносит ей обвинения в «полиморфизме».

Образ Бога как Всеблагого, утверждающий, что все направлено ко благу, трудно соединяется с представлением о Боге Карающем, где речь идет о гневе, страхе, неотвратимости кары. Как можно совместить полную благодать с вечным осуждением? Или абсолютную любовь с вечным лишением?

Образ Вознаграждающего акцентирует: добродетель видима и плодоносна. Но терпение как духовная добродетель требует жить в неизвестности, ждать без гарантий, верить наперед, без видимых плодов. Слишком быстрый успех разрушает глубину терпения. А долгий путь, наоборот, ослабляет веру в то, что добро ценится.

Все эти образы задают разные оттенки традиций. Иногда второстепенные, а иногда и принципиальные. Например, они могут порождать разную степень близости отношений с Богом:

*

Так, в гаудия-вайшнавизме высшим идеалом отношений с Богом становится не поклонение в строгом смысле, а живое доверительное общение, напоминающее семейное. Кришна предстает то ребенком, которого нужно приласкать и укачать, то возлюбленным, то озорным другом-пастушком. Хотя такие отношения также наполнены глубоким благоговением, а формальное поклонение остается неотъемлемой частью религиозного ритуала. Таким образом, величие Бога не отрицается, но как бы отступает на второй план перед проявлениями любви между Ним и душой.

*

В христианских общинах пятидесятников, в хасидизме, у суфиев, шри-вайшнавов и растафарианцев отношения с Богом тоже окрашены тоном близости и сердечной открытости, но всегда с оттенком благоговения. Это дружеско-любовное богопочитание, где любовь к Господу сочетается с глубоким преклонением.

*

В православии, католицизме, лютеранстве, традициях сикхизма, зороастризма, а также в некоторых конфессиях мусульман и иудеев в большей степени ощущается дух так называемого

ц

арственного теизма. Здесь Бог воспринимается прежде всего как Верховный Владыка. Чувство близости с Ним присутствует, но его уравновешивает благоговейный страх и сознание божественного величия. Личность Бога здесь подчеркнуто царственная, но без сильного акцента на Его абсолютной непостижимости. А страх Божий и любовь часто воспринимаются как неотделимые друг от друга — между ними существует не просто баланс, а взаимное проникновение. Так, в православной традиции любовь к Богу немыслима без благоговения, а благоговение — без любви.

Впрочем, и в этом «царственном» понимании также присутствуют различные оттенки. Так, в западном христианстве сильнее звучит образ Бога как Праведного Судьи, Владыки и Законодателя. Он устанавливает порядок и ждет от человека ответственности, праведности и покаяния. Хотя в последнее время и там все чаще звучит тема Божественного милосердия.

А в восточном христианстве, особенно в его мистических направлениях, Бог видится как Источник жизни и любви, который Сам приближается к человеку и дарует ему участие в Своей природе.

*

А еще существуют традиции, где Бог также признается Личностью, но Его величие выражается прежде всего в Его непостижимости и бесконечном отличии от всего сотворенного. Так, например, классический суннитский ислам и раббанистический иудаизм учат, что любое имя Бога условно, любая форма — лишь отблеск Его безграничной сути. Молитва здесь исполнена благоговения и осознания, что Бог бесконечно превосходит всякие слова и представления. В суннитском учении о

танзих

и в иудейской традиции отрицательных атрибутов особо подчеркивается:

«Ничто не подобно Ему» (Коран 42:11)

.

Покорность и благоговение здесь естественны и воспринимаются допустимой формой близости. Однако и в этих традициях подчеркивается, что Божественная инаковость не отменяет Его милосердия

.

А в той же иудейской молитвенной практике сохраняется интонация любви — как, например, в обращении к Богу как к Отцу:

«Авину Малкейну» — «Отец наш, Царь наш» (традиционная еврейская молитва Йом-Кипура).