Тихон Макаров Сердце веры: путь к истине

О единстве Бога и многообразии Его качеств

Кто-то, вполне обоснованно, может мне возразить: «Тихон, твои слова о том, что во всех мировых религиях “Бог — один”, звучат, скорее, как символический жест в сторону межрелигиозного согласия, чем как утверждение, имеющее под собой прочное основание. Ведь стоит лишь немного углубиться в эту тему, как возникает закономерный вопрос: «Если Бог действительно один, то почему Его воззвания в разных традициях звучат столь по-разному? Почему то, что для одних — неоспоримое откровение, для других — чуждая культурная оболочка или даже ересь? Один проповедник говорит одно, другой — другое, и все они ссылаются на Бога. Кому верить? Почему все так запутано и противоречиво? Может быть, просто махнуть рукой на все эти споры? А, может даже и правда правы те, кто считает, что все религии придумали люди?»

Строгие богословы тоже могут упрекнуть меня в чрезмерном упрощении. Ведь за каждой традицией стоит огромная богословская школа. Классический теизм, например, говорит о Боге как о вечном, неизменном и абсолютно трансцендентном Творце, стоящем над миром и сотворившем его из ничего. Панентеизм утверждает, что Бог превосходит мир, но в то же время пребывает в нем, как душа в теле, и что мир находится в Боге, но не исчерпывает Его. Пантеизм же видит в самом мироздании проявление Божественного, не различая между Творцом и творением. А персоналистический теизм подчеркивает, что в самой сути Бога лежит не только сила и причинность, но и Личность, способная к отношениям, любви и диалогу.

Так о каком же едином Боге может идти речь?

Этот парадокс действительно нельзя обойти стороной. Ведь разные религии, отличающиеся не только обрядами, но и мировоззрением, утверждают свою подлинность, а порой и исключительность. И если хотя бы какие-то из них действительно исходят от Бога, то это уже вопрос не просто об их разнообразии. Это вопрос о Самом Боге: о том, как Он говорит, и как по-разному открывает Себя людям.

?

*

Что вас больше всего смущает в многообразии религий?

*

Почему, на ваш взгляд, Бог допускает множественность традиций, если Он — один?

Да, на уровне догматов религии выглядят несовместимыми. На уровне ритуалов — еще более чуждыми друг другу. И даже в своем, казалось бы, корне понимания природы Бога, они тоже различаются меж собой. Но здесь нам необходимо выйти за пределы внешнего и всмотреться в настоящий источник этих различий.

Бог — безграничная, трансцендентная и одновременно Личностная Реальность. А человек — ограниченное и культурно обусловленное существо. Иными словами, Он — большой, а мы — маленькие. И когда Бесконечный Господь обращается к нам, будь то непосредственно или через Своих посланников, Он делает это в форме, наиболее подходящей для нашего восприятия. Он говорит так, чтобы быть услышанным. Православный богослов назовет это «снисхождением»; исламский ученый — «танзиль»; еврейский мудрец — «цимцум», то есть актом божественного самоограничения или самоопределения ради того, чтобы быть понятным творению.

Бог действительно один. «Господь Бог, Господь един есть» (Библия, Второзаконие 6:4).

Но вместе с тем Он, будучи единым, обладает множеством качеств. Он — Милосердный, Верховный Владыка, Всемогущий, Спаситель, Создатель, Всезнающий, Всеблагой, Справедливый, Карающий, Вознаграждающий, Оберегающий, Лучший Друг, Принимающий молитвы, Достойный восхваления, Единый, Безначальный, Непостижимый, Всепрощающий, Терпеливый, Источник всех благ, Восхитительный — и это лишь малая часть Его качеств. С этим согласится любой зрелый теист. Но в зависимости от того, какие из этих качеств становятся центральными в той или иной традиции и писании, данном Самим Богом, выстраивается все остальное: мировоззрение, богословие и духовная практика.

Так разные религии становятся своего рода зеркалами, отражающими различные грани одной и той же Личности Бога.

?

Какие три качества Бога для вас сейчас самые живые? А какие — остаются лишь словами? Какие качества Бога для вас важнее всего?

Представьте себе огромную гору. Люди карабкаются на нее с разных сторон. Тот, кто взбирается с юга, видит солнце и пологие зеленые склоны. Тот, кто с севера, — снег и крутые скалы. Они описывают разное восприятие горы? Да. Сама гора от этого как-то меняется? Нет. Просто они видят разные ее стороны с того места, где сейчас находятся.

Если в Коране имя «Ар-Рахма́н», что означает «Милостивый», повторяется снова и снова, это акцент, ведущий душу к особому переживанию: «Милость Моя объемлет всякую вещь» (Коран 7:156). Если западное христианство вновь и вновь произносит «caritas» — любовь, — это богословская формула: «Deus caritas est» (Библия, Первое послание Иоанна 4:8), означающая, что Бог отдает Себя до конца. И если вайшнавская поэзия воспевает Бога как Кришну, что означает «Всепривлекающий», это выражение онтологической истины, что красота и привлекательность — сущностное свойство Бога. Он — не только Истина и Закон, но и Тот, Кто пленяет сердца.

Каждая традиция — это путь, данный Самим Богом тем, кто готов увидеть Его определенным образом. Это витражное окно, через которое люди смотрят на Небо. Наша задача — не завешивать чужие окна, а научиться замечать, как через каждое из них входит один и тот же Свет, проявляя в каждом случае свою неповторимую игру света.

Это, конечно же, требует определенной зрелости. Проще сказать: только мы правы, и только у нас Истина. Но только вера, открытая к пониманию других, обретает зрелость, в которой не боится различий, потому что знает, что в центре каждого из них всегда стоит одно или несколько из качеств всё того же Единого Бога. Одни писания утверждают Его прежде всего как Милосердного, другие — как Справедливого Судью, третьи — как Всепривлекающего Владыку сердца. И это не противоречие. Бог не разрывается между Своими именами и качествами. Он — и то, и другое, и третье, и четвертое… В Нем свободно совмещается даже то, что с человеческой точки зрения кажется несовместимым.

Именно с этого должен начинаться наш подход к каждому из писаний, с желания услышать в них живую логику обращения Господа к людям и искреннего поиска Его замысла вместо чьих-то заблуждений. Тогда вместо релятивизма и универсализма мы обнаружим многогранность Истины.

?

*

Какие качества Бога в вашем восприятии труднее всего соединить? Милость и справедливость? Величие и близость? Что-то еще? Как вы их примиряете в своем понимании Бога?

*

С каким внутренним настроем вы обычно встречаете религиозные образы из других традиций: с подозрением или с любопытством к замыслу Бога?

Чтобы осмыслить эту многогранность Господа, некоторые богословы попытались сгруппировать Его качества по определенным признакам. Одни атрибуты говорят о Боге как таковом — вечном, несотворенном, превосходящем все. Другие описывают Его отношение к миру: Творец, Законодатель, Хранитель. Есть качества нравственного порядка, такие как милость, справедливость и верность. А есть те, что связаны со спасением: Освободитель и Искупитель. И, наконец, эстетические и личностные грани Его сущности: Красота, Дружба, Близость.

И каждое писание делает акцент не на всем сразу, а на чем-то для него главном, в частности, с учетом обстоятельств, в которых оно было дано. А далее этот акцент становится осью, вокруг которой выстраивается все остальное: богословие, структура веры, практика, культура.

В иудейской традиции центральным становится акцент на справедливости. История народа начинается с Исхода: с суда над угнетателем, с освобождения из рабства, с дарования Закона, который должен стать осязаемым выражением Божьей правды и ориентиром для жизни. Слово «цедек» — справедливость — звучит в писании с такой частотой, что является постоянным напоминанием о том, что мир неминуемо должен быть приведен в соответствие с волей Бога.

Коран акцентирует внимание на милости. Почти каждая сура начинается с формулы: «Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного». Это же не просто богословское приветствие. Это рамка всего послания и приглашение смотреть на все, что происходит, через призму Божественного сострадания. Через милость, которая окружает, ведет, исправляет и прощает.

Христианство Нового Завета делает центральным слово любовь. Любовь, идущую до конца, любовь как жертву. От утверждения апостола Иоанна: «Бог есть любовь» (Библия, Первое послание Иоанна 4:8) до распятия как предельного проявления самоотдачи. Все повествование писания ведет к одной мысли: «Бог пришел не судить, а спасать. Он стал одним из нас, чтобы вернуть нас к Себе».

Вайшнавская традиция говорит языком бхакти-расы: вкуса, настроения и чувства, возникающих в живых отношениях с Богом. Бог здесь — не столько Законодатель или Спаситель, сколько Возлюбленный и Друг. И потому молитва превращается в поэзию, богослужение — в праздник, а теология — в искусство переживания чувственного опыта.

Так каждая традиция словно обретает свою палитру качеств и отношений с Богом. В ней присутствуют все краски, но какие-то проявляются особенно ярко.

?

Какая строка этой таблицы лучше всего описывает ваше нынешнее настроение в молитве?

Как религия возникает из взгляда на Бога

Итак, мы вкратце ознакомились с тем, как разные религии делают акцент на разных качествах Бога. Но давайте рассмотрим детальнее, как так получилось. Почему из одного Источника выросли такие разные пути? Неужели Бог специально запутал людей?

Попробуем проследить этот путь: как изначальное Откровение облекается в язык, преломляется через временные обстоятельства, закрепляется в догмате, становится богослужением — и, в конце концов, врастает в культуру общества. Иными словами, увидим, как разные религии постепенно «оделись» в ту неповторимую форму, которую мы сегодня знаем как христианство, ислам, иудаизм или вайшнавизм.

Кому-то описание ниже может показаться скучным уроком по истории религий. Но на самом деле, понять этот путь — значит увидеть, как Бог говорит с нами. Это поможет нам не просто «терпеть» тех, кто верит иначе, чем мы, а уважать Его замысел в этом многообразии, увидеть живую логику Его обращения к разным людям в разное время.

И последнее: эту книгу могут читать и профессиональные теологи, и специалисты по истории, и простые люди. Поэтому здесь, да и во всей книге, мне приходится держать баланс между точностью и понятностью формулировок. Далее, несомненно, я буду порой несколько упрощать описываемую мной тему. На самом деле, в ней значительно больше объема и нюансов, но нам важно в них не потеряться, оказавшись в ситуации, когда за деревьями не видно леса.

Так что нет необходимости запоминать все даты и имена. Попробуйте просто уловить общую нить идеи: как из одного Источника рождались такие разные, но по-своему глубокие реки веры.

Первый шаг — язык.

Слово Господа всегда приходит на конкретном языке. И сам этот язык уже несет в себе определенную систему понятий и смыслов, которые направляют вербальное восприятие человека.

Так, в арабской традиции само имя Аллах связано с формой аль-Илях — «тот самый Бог», и уже этим подчеркивает абсолютную единственность и непостижимость. Оно не имеет множественного числа и не изменяется по роду, выражая идею, что Бог не принадлежит миру творения и не подпадает под его категории. А слово рахма — «милость» — связано с тем же корнем, что и рахим, материнская утроба. Поэтому, когда мусульманин произносит «Ар-Рахман», он слышит живую заботу, исходящую из самой сущности Бога (Коран, Аль-Фатиха 1:1).

В библейской традиции сакральное имя ЙХВХ (иногда произносимое как «Яхве») восходит к глаголу «быть» и означает «Сущий» или «Тот, Кто есть». Бог предстает здесь не как один из объектов нашего мира, и не как сила, стоящая рядом с другими силами и сравнимая с ними, но как сама основа бытия, из которой все рождается и которой все обязано своим существованием (Библия, Исход 3:14). Сам язык показывает, что Бог – Тот, в чьей реальности мы живем каждое мгновение. Даже запрет на произнесение этого имени в иудаизме подчеркивает ту же истину: бытие не может быть сведено к человеческому слову, потому что мы находимся внутри него, а не вне его.

В христианской молитве обращение «Отче» (abba на арамейском) тоже не нейтрально. Оно ближе к слову «папа» или «отец» и выражает доверительное сыновнее отношение. В одном слове уже заключен образ взаимоотношений между сыном и любящим Отцом (Библия, Послание к Римлянам 8:15).

Даже такие привычные русские слова, как «Бог» и «Господь», что я использую здесь, не являются нейтральными. Слово «Бог» восходит к индоевропейскому корню «бхаг», что означает «доля», «дар» или «тот, кто распределяет блага». Также, слово «Бог» родственно санскритскому слову «Бхагаван», которым в вайшнавской традиции называют личностный аспект Бога, когда хотят подчеркнуть то, что именно Он изначально обладает всем, и от Него исходят все совершенства этого мира. Уже само это происхождение корня слова указывает на образ Дающего, Источника, и Того, от Кого всё исходит и к Кому всё возвращается.

А слово «Господь» связано с древнерусским «господин» и восходит к старославянскому сочетанию слов «гость» и «под», означавшего «тот, кто принимает гостей под своей кровлей». Со временем значение расширилось и стало означать «хозяин дома», «повелитель» и «владыка».

Таким образом, даже на уровне языка одно слово пробуждает в сознании образ изначального Дарителя, а другое — образ Защитника и Владыки.

Конечно, сегодня мы не всегда осознаем эти глубинные смыслы, и они не обязательно всплывают в нашем сознании при каждом употреблении слова. Но именно через такие слова формировались представления о Боге в тех первых поколениях верующих, которые закладывали фундамент религиозной традиции.

Второй шаг — исторический контекст.

Также Откровение проходит через фильтр эпохи, в которую Господь являет его. Конечно же, Бог не стремится подстраиваться под время и человеческую историю. Он Сам ведет человечество Своей Высшей Волей. Но суть здесь в том, что, когда Откровение нисходит, оно не просто отвечает на сиюминутные вызовы, стоящие перед человечеством, но и раскрывает Замысел, который Бог вложил в сам ход истории. Исходя из этого, Богом раскрывается наиболее актуальная на данный момент грань Его природы, которая больше всего будет привлекать людей, и именно в той форме, в какой они готовы принять ее сейчас.

Так, согласно Завету, Моисей слышит голос Бога не в тиши философских размышлений, а посреди рабства. Еврейский народ угнетен, его достоинство раздавлено, а надежда на свободу угасает. И тогда Бог открывается как Личность, Которая вмешивается в эту несправедливость. Он говорит: «Я увидел страдание народа Моего… и Я сошел, чтобы избавить его» (Библия, Исход 3:7–8). В этот момент зарождается особый акцент на качествах и роли Бога.

Библейские пророки, такие как Исаия, Амос, Осия и Иеремия, дают свои откровения уже в иной момент истории. Не тогда, когда разрушены храмы или народ находится в рабстве, а когда внешне все благополучно. Но за внешним благочестием в людях прячется равнодушие, а за словами их молитв — отсутствие раскаяния в неправедной жизни. И тогда звучит обличающий голос: «Чего Мне множество ваших жертв? … Научитесь делать добро, ищите правды» (Библия, Исаия 1:11, 17).

Христианство возникает в определенный исторический момент как кульминация этой линии. Ведь призыв к внутренней правде прозвучал, но не был услышан. Прошли века, но ничего не изменилось. Общество устало от ожиданий. Израиль живет под римским владычеством. И одни ждут политического избавления, другие — Небесного Царства…

Именно в этой ситуации накопившейся усталости от фокуса на внешних формах и жажде подлинного освобождения Бог выбирает иной путь. С точки зрения христианства, Он приходит Сам. Не как далекий Владыка, а как близкий Сын. В образе не Всевышней силы, а человеческой уязвимости, потому что теперь главное для Него – не судить, а спасать. И потому речь идет уже не столько о правилах или правильности, сколько о самом сердце человека, которому необходимо не столько указание, сколько любовь. Поэтому Христос приносит людям не просто учение, а Себя: живое воплощение той милости, которую человек больше не способен заслужить, но способен принять как дар.

Со временем, по мере распространения христианства, возникает потребность сохранять и передавать этот дар живого присутствия милости. Так постепенно оформляется католическая традиция. Как попытка удержать неуловимую благодать через видимую и осязаемую Церковь. Отсюда идет ее акцент на каноны, иерархию и таинства, которые становятся тем общепринятым языком, через который последователям предлагается соприкоснуться с милостью Бога. Эта структура веками хранит веру, передает преемственность и поддерживает единство, но со временем в ней возникает этическое напряжение: благодать начинает восприниматься как нечто, распределяемое сугубо через заслуги, посредников и ритуал, что вызывает искажения.

На этом фоне, в Европе XVI века, рождается протестантизм. В сердцах множества людей зреет тревога: можно ли быть уверенным в своем спасении? Можно ли быть прощенным по-настоящему? Церковь дает обещания, но не дает мира в душе. И вот Мартин Лютер, монах, остро переживающий свою недостойность, слышит в писании: «Праведный верою жив будет» (Библия, Послание к Римлянам 1:17). Так рождается новый акцент: главное – не собственная заслуга, а доверие Богу. Не церковная иерархия, а живая связь с Господом.

С другой стороны, православная традиция оформляется в эпоху, когда христианство перестает быть религией гонимых. После его принятия императором Константином I Великим, и особенно после разделения империи, христианство становится верой самой Византии — централизованного государства с прочной властью, устойчивыми традициями и видением мира как космоса, устроенного Богом. Такая политическая и культурная среда радикально меняет образ веры. Если раньше она жила на периферии общества и учила видеть мир враждебным пространством, из которого необходимо спастись, то теперь она, будучи государственной религией, проникает в повседневную жизнь общества: в управление, право, быт, искусство.

Отсюда и основной акцент мировоззрения. Главным становится не страх перед Судом Божьим, как на Западе в позднюю эпоху тревог, и не жажда освобождения, как в дни Моисея, а непосредственное участие, вовлеченность в святую реальность здесь и сейчас. «Мир еще не окончательно спасен, но уже сопряжен с Небом». Поэтому и акцент в богословии теперь ставится не на моменте прощения, а на длительном пути обожения — преображения человеческой природы в богоподобную под воздействием Божественной благодати и молитвы.

Ислам же возникает в VII веке в условиях глубоко разрозненного мира народов Аравийского полуострова как объединяющее учение. Племенная Аравия живет без общего закона, где каждый род сам по себе. Где вместо правосудия — кровная месть, вместо милости — право сильного, а вместо нравственного порядка — обычаи, завязанные на чести, страхе и все той же грубой силе. Женщины ограничены в правах, а сироты и слабые социально беспомощны. В этой среде отсутствует всеобъемлющая концепция, которая могла бы объединить или защитить на всех социальных уровнях.

И именно в этом контексте звучит голос Корана: как воззвание к Единству. «Нет божества, кроме Аллаха» (Коран 37:35). Это утверждение не только о Боге, но и об основании нового общества. Аллах — не один из, а Единственный. Не покровитель какого-то племени, а Господь всех. Это слово разрушает локальные иерархии и собирает людей в новую общность, основанную на покорности Единому. И с этой вертикалью принятия Высшего закона устанавливается горизонталь отношений в обществе: милосердие, гостеприимность, справедливость, забота. Коран подчеркивает, что молитва не принимается без заботы о сироте, а вера — ничто без милосердия.

Кришна, как утверждают вайшнавы, тоже приходит в мир в эпоху, когда земли Бхараты (Индии) раздираемы борьбой за власть между родственными кланами правителей. Честь и долг для многих из них перестают быть незыблемой основой общества, а правда уступает место силе и хитрости. Законы дхармы, благочестивой жизни, больше не в силах сдержать общество от междоусобицы.

Тогда, с точки зрения устоявшихся принципов общества, Господь в образе Кришны призывает отбросить все виды мирской религиозности, которые мешают осознанию своего духовного долга, и Сам становится центром пути к спасению. «Оставь все виды религии и просто предайся Мне» (Бхагавад-гита 18.66). Этот призыв не означает отрицания нравственности, а указывает на ее подлинный источник: когда внешние законы больше не ведут к Истине, необходимо обратиться к Самому ее Законодателю. И тогда добродетель обретает свое высшее выражение в личной связи с Тем, Кто ее устанавливает. При этом Кришна не только учит этому знанию, но и Сам действует вместе с преданными Ему спутниками, показывая пример.

Через это участие Он провозглашает, что Бог не отстранился от мира, Он небезучастен, Он присутствует в его событиях мира и жизни тех, кто искренне стремится к личным отношениям с Ним. Отсюда и рождается основной акцент вайшнавской традиции: спасение через личностное служение и вручение себя Богу, Который не только направляет и защищает, но и привлекает Своей всеобъемлющей красотой и близостью.

Третий шаг — закрепление через постулаты.

Чтобы акцент не распылился и не растерялся в потоке времени, его необходимо сохранить. Вследствие чего рождаются догматы, катехизисы, трактаты и прочие предписания и запреты. Так происходит религиозная систематизация, суть которой – зафиксировать главное как общественную норму и защитить ее от размывания.

В иудаизме догматическое закрепление происходит через концепцию Закона, Торы, как Божественного Завета. Бог — не просто Творец, но и Судья, управляющий миром через Свою волю. Человек вступает с Ним в Завет, и заповеди становятся путем жизни, средством соединения с Источником справедливости. Это и есть догматическое выражение начального акцента: справедливость как суть отношений между Богом и человеком (см. Маймонид, Перуш га-Мишна к трактату Санхедрин, гл. 10).

Таким образом, в христианстве IV века на Никейском соборе утверждается: «Сын — единосущен Отцу» (Никейский символ веры, 325 г.). Это ответ на вызов самому сердцу христианской веры: вере в Бога, Который так любит, что отдал Себя. Не кого-то другого, не промежуточное звено, не ангела — а Себя Самого. В этом — вся суть: «Так возлюбил Бог мир, что отдал Сына» (Библия, Евангелие от Иоанна 3:16). И потому утверждение о единосущности — форма защиты этой истины: любви, в которой Бог не щадит Себя. Отрицание единосущности означает, что страдал кто-то другой. А христианская вера утверждает: страдал Бог. Любовь, дошедшая до предельной жертвы, самопожертвования, не может быть передоверена. В этом и заключается глубина никейского догмата.

В исламе аналогичную роль играет таухид, утверждение абсолютного Единства Аллаха. Аллах Един, и для проявления Своей милости Он ни в чем не нуждается. Его милость не распределена между разными силами и не обусловлена ситуацией. Она изначальна, свободна и суверенна. И действует Он не из нужды, а из Своего вечного сострадания. Потому мусульманская система убеждений утверждает: Аллах не телесен, не подобен Творению, знает все, управляет всем и остается Милостивым.

В вайшнавской традиции, особенно в гаудия-вайшнавизме, центральный догмат — это утверждение Личности Бога как Всепривлекающего Кришны, находящего Свое высшее наслаждение в разнообразных взаимоотношениях. А провозглашенная Шри Чаитаньей в XVI веке доктрина ачинтйа-бхеда-абхеда таттвы («непостижимого единства и различия Бога и души») становится философской основой учения: «Душа вечна, отлична от Бога, но неразрывно связана с Ним отношениями любви. И потому спасение заключается в восстановлении этих некогда забытых отношений».