Сад костей

Тесс Герритсен
Сад костей

2

Ноябрь 1830 года

Смерть сопровождалась мелодичным перезвоном колокольчиков.

Этот звук наводил ужас на Розу Коннолли – она уже много раз слышала его, пока сидела у больничной койки Арнии, промакивая сестре лоб, держа ее за руку, предлагая хлебнуть воды. Каждый день колокольчики, приводимые в действие служкой, возвещали о прибытии священника, который причащал и совершал обряд соборования. Розе было всего семнадцать, однако за последние пять дней она повидала столько горя, что его с легкостью хватило бы на несколько жизней. В воскресенье, спустя три дня после рождения малыша, умерла Нора. В понедельник – девушка с каштановыми волосами, та, что лежала в дальнем конце палаты; она скончалась почти сразу же после родов, и узнать ее имя так и не удалось, особенно в присутствии рыдающих членов семьи, новорожденного ребенка, который орал как резаный, и гробовщика, усердно стучавшего молотком во внутреннем дворе. Во вторник милосердная смерть настигла Ребекку – после рождения сына она четыре дня металась в агонии, правда Розе пришлось терпеть вонь гнилостных выделений, сочившихся из промежности девушки и пачкавших простыни. Палата пропахла потом, лихорадкой и гноем. Среди ночи, внезапно очнувшись от тяжелой дремоты, Роза слышала, как стоны умирающих эхом отдаются в коридорах, и понимала: реальность куда страшнее ее кошмарных снов. Девушка выходила на больничный двор и вдыхала холодный туман – только так можно было спастись от смрада, царившего в палате.

Но потом ей все равно приходилось возвращаться к ужасам. К своей сестре.

– Снова колокольчики, – шепнула Арния; по ее опущенным ресницам пробежала дрожь. – Кто же сегодня эта бедняжка?

Роза бросила взгляд вглубь родильной палаты, на ту постель, что поспешно отгородили занавесями. Она видела, как несколько минут назад сестра Мэри Робинсон подготовила небольшой столик, разместив на нем свечи и распятие. Священника видно не было, однако из-за шторки доносились его бормотание и запах расплавленного воска.

– По великой милости своей да простит Господь все твои прегрешения…

– Кто? – снова спросила Арния. Забеспокоившись, она попыталась сесть на постели и увидеть то, что происходит там, за рядами коек.

– Боюсь, это Бернадетта, – проговорила Роза.

– О! Нет, только не это.

Роза сжала руку сестры:

– Возможно, она еще жива. Не надо терять надежду.

– А ребенок? Что с ее ребенком?

– Мальчик здоров. Разве ты не слышала, как он плакал в своей колыбельке сегодня утром?

Вздохнув, Арния откинулась на подушку; в ее дыхании чувствовалось зловоние смерти, словно тело уже начало гнить изнутри, а внутренние органы – разлагаться.

– Значит, хотя бы это небольшое утешение.

Утешение? Что мальчик будет расти сиротой? Что его мать провела последние три дня жизни с опухшим животом, изнывая от родильной горячки? Слишком уж много подобных «утешений» повидала Роза за последние семь дней. Если так Он проявляет свое милосердие, Роза отрекается от Него. Но в присутствии сестры она не стала богохульствовать. Именно вера поддерживала Арнию последние несколько месяцев, помогая терпеть нападки мужа и сносить те ночи, когда из-за одеяла, висевшего между их кроватями, до Розы доносился плач сестры. И чем только вера помогала Арнии? Куда смотрел Бог все те дни, пока ее сестра напрасно пыталась произвести на свет своего первенца?

«Господи, если Ты слышишь молитвы добропорядочной женщины, почему Ты позволяешь ей страдать?»

Ответа Роза не ждала, его и не последовало. И только из-за шторки, скрывавшей койку Бернадетты, слышалось бесполезное бормотание священника:

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, да усмирится в тебе сила дьявола возложением рук моих и заступничеством благодатной и пресвятой Девы Марии, Матери Бога нашего.

– Роза! – шепотом позвала Арния.

– Да, дорогая?

– Я очень боюсь, что и мое время пришло.

– Какое время?

– Время священника. Исповеди.

– И какие же мелкие проступки не дают тебе покоя? Бог знает твою душу, дорогая. Думаешь, Он не видит, сколько в ней добродетели?

– Ах, Роза, ты не знаешь всего того, в чем я виновата! Всего того, о чем я постыдилась рассказать тебе! Я не могу умереть без…

– Не говори мне о смерти. Тебе нельзя сдаваться. Бороться – вот что ты должна делать.

В ответ Арния слабо улыбнулась и, протянув руку, коснулась волос сестры:

– Моя маленькая Рози. Никогда ничего не боится.

Однако Роза боялась. Ужасно боялась, что сестра покинет ее. Невероятно страшилась того, что, получив последнее благословение, Арния перестанет бороться и махнет на себя рукой.

Закрыв глаза, Арния вздохнула:

– Ты останешься со мной нынче вечером?

– Конечно останусь.

– А Эбен? Он не приходил?

Роза сжала руку Арнии в своей ладони:

– А ты и вправду хочешь, чтобы он явился сюда?

– Мы связаны друг с другом, он и я. И в радости, и в беде.

«Это-то и беда», – хотелось сказать Розе, но она прикусила язык. Конечно, Арния и Эбен связаны брачными узами, но лучше бы он держался подальше, потому что Роза с трудом выносила этого человека. Последние четыре месяца она прожила вместе с Арнией и Эбеном в пансионе на Брод-стрит; ее кровать едва умещалась в небольшом алькове, примыкавшем к их спальне. Она старалась не попадаться на глаза Эбену, но, поскольку беременная Арния становилась все тяжелее и все больше уставала, Розе пришлось постепенно взять на себя всю работу, которую сестра делала в портняжной мастерской Эбена. Там, в подсобной комнате, заваленной рулонами муслина и сукна, она чувствовала на себе коварные взгляды зятя, замечала, как часто он находит предлог дотронуться до ее плеча или остановиться слишком близко, проверяя стежки, когда Роза корпела над брюками или жилетами. Она никогда не рассказывала об этом Арнии, потому что знала: Эбен станет все отрицать. И в конце концов страдать будет именно Арния.

Роза отжала тряпку над тазом и, прикладывая ее ко лбу больной, задумалась: «Куда же подевалась моя красивая сестричка?» Арния даже года не пробыла замужем, но глаза уже перестали сиять, а огненно-рыжие волосы утратили свой блеск. Осталась только безвольная оболочка с тусклыми от пота волосами и лицом, напоминавшим безучастную бледную маску.

Арния с трудом вынула руку из-под простыни.

– Я хочу отдать тебе это, – прошептала она. – Возьми, пока Эбен не опередил тебя.

– Что взять, дорогая?

– Это. – Арния коснулась медальона в форме сердца, висевшего у нее на шее. Он блестел как настоящее золото, и Арния, не снимая, носила его и днем и ночью.

Подарок Эбена, предположила Роза. Возможно, когда-то он был настолько привязан к жене, что преподнес ей эту чудесную вещицу. Почему же он не приходит, когда она особенно нуждается в нем?

– Пожалуйста, помоги мне снять его.

– Еще не время раздавать свои вещи, – возразила Роза.

Но Арния уже сама сняла подвеску и положила ее в руку сестры.

– Этот медальон твой. За то, что утешала и поддерживала меня.

– Я сохраню его для тебя, вот и все. – Роза сунула подвеску в карман. – Когда это закончится, дорогая, когда ты возьмешь на руки своего чудесного малыша, я снова надену его тебе на шею.

Арния улыбнулась:

– Только бы так и вышло.

– Так и выйдет.

Удаляющийся перезвон колокольчиков свидетельствовал о том, что священник завершил обряд над умирающей Бернадеттой, и сестра Робинсон тут же примчалась к ее койке, чтобы убрать завесу и подготовиться к приему очередной группы только что прибывших посетителей.

Когда в родильную палату вошел доктор Честер Крауч, все застыли в молчаливом ожидании. На этот раз его сопровождала старшая сестра больницы мисс Агнес Пул, а также небольшая свита, состоявшая из четырех студентов-медиков. Доктор Крауч начал обход с первой койки – ее занимала поступившая тем же утром женщина, которая два дня безрезультатно силилась родить дома. Студенты выстроились в полукруг, наблюдая, как доктор Крауч, запустив руку под простыню, осторожно осматривал пациентку. Она вскрикнула от боли, когда тот принялся ощупывать ее промежность. Рука доктора с обагренными кровью пальцами снова вынырнула из-под простыни.

– Полотенце, – попросил он и тут же получил его из рук сестры Пул. Вытирая пальцы, он обратился к четырем студентам: – У этой пациентки роды остановились. Голова ребенка находится в том же положении, а шейка матки еще окончательно не раскрылась. Что должен делать врач в данном случае? Господин Кингстон! У вас есть ответ на этот вопрос?

– Полагаю, необходимо порекомендовать чай сушонг со спорыньей, – без всяких колебаний ответил господин Кингстон, красивый и щеголеватый юноша.

– Хорошо. А что еще можно сделать? – Теперь в центре внимания доктора оказался самый невысокий из четырех студентов, парнишка с большими ушами, напоминавший эльфа. – Господин Холмс!

– Можно попробовать слабительное для стимуляции схваток, – тут же выпалил господин Холмс.

– Хорошо. А что скажете вы, господин Лакауэй? – обратился доктор Крауч к светловолосому студенту, лицо которого немедленно вспыхнуло румянцем. – Что еще нужно сделать?

– Я… это…

– Это ваша пациентка. Как вы будете действовать?

– Мне пришлось бы обдумать это.

– Обдумать это?! Но ваши дед и отец были врачами! А ваш дядя – декан медицинского колледжа. Вам доводилось сталкиваться с искусством медицины куда чаще, чем вашим коллегам. Полноте, господин Лакауэй! Неужели вам нечего добавить?

Молодой человек беспомощно покачал головой:

– Простите, сэр.

Вздохнув, доктор Крауч обратился к четвертому студенту, высокому темноволосому юноше:

– Ваша очередь, господин Маршалл. Что еще можно сделать в такой ситуации? В случае с пациенткой, у которой нет родовой деятельности?

– Я бы заставил ее сесть или встать, сэр. И если возможно, походить по палате.

 

– Что еще?

– На мой взгляд, это единственное средство, которое можно добавить к уже названным.

– А как же лечебное кровопускание?

Пауза. Затем студент ответил осторожно:

– Я не уверен в действенности этого способа.

Доктор Крауч удивленно хмыкнул:

– Вы… вы не уверены?

– На ферме, где я вырос, я практиковал кровопускание и ставил банки. Я терял одинаковое количество телят – при кровопускании и без него.

– На ферме?! Вы пускали кровь коровам?

– И свиньям.

Сестра Агнес Пул хихикнула.

– Господин Маршалл, здесь мы имеем дело с людьми, а не с животными, – одернул его доктор Крауч. – Как показывает мой собственный опыт, терапевтическое кровопускание весьма действенно для облегчения боли. Оно расслабляет пациенток, и шейка матки должным образом раскрывается. Если спорынья и слабительное не подействуют, я почти наверняка пущу этой пациентке кровь. – Он передал грязное полотенце сестре Пул и двинулся дальше, к постели Бернадетты. – А что с этой? – осведомился он.

– Хоть горячка и ослабла, – сообщила сестра Пул, – выделения стали гнойными. Ночью она очень мучилась.

Доктор Крауч снова запустил руку под простынку, ощупывая низ живота. Бернадетта слабо застонала.

– Да, кожа почти холодная, – согласился он. – Но в этом случае… – Он запнулся и поднял глаза. – Ей ведь давали морфин?

– Несколько раз, сэр. Как вы предписывали.

Когда доктор вынул руку из-под простыни, на его пальцах поблескивала желтоватая слизь, и сестра подала ему то же самое грязное полотенце.

– Продолжайте давать морфин, – тихо распорядился он. – Пусть ей будет спокойно.

Это прозвучало почти как смертный приговор.

От постели к постели, от пациентки к пациентке доктор Крауч продолжал свой обход. Когда он добрался до кровати Арнии, полотенце, которым он обтирал руки, было насквозь пропитано кровью.

Роза поднялась, чтобы поприветствовать его:

– Доктор Крауч.

Взглянув на нее, он поморщился:

– Вы мисс…

– Коннолли, – подсказала Роза, удивляясь тому, что этот человек никак не может запомнить ее имя.

А ведь именно она вызвала его в меблированные комнаты, где Арния целый день и ночь безуспешно мучилась родами. Во время визитов доктора Крауча Роза всегда сидела у постели сестры, но все равно каждая новая встреча, казалось, заводила его в тупик. Впрочем, он никогда как следует и не смотрел на Розу – она была всего-навсего второстепенным существом женского пола, недостойным пристального взгляда.

Доктор переключил внимание на сестру Пул:

– А как дела у этой пациентки?

– Полагаю, слабительные, которые вы прописали накануне вечером, за день улучшили качество схваток. Но она не выполнила ваше предписание подняться с кровати и походить по палате.

Глядя на сестру Пул, Роза с трудом сдерживала возмущение. Походить по палате? Они что, потеряли рассудок? Последние пять дней Роза наблюдала, как Арнию постепенно покидают силы. Наверняка сестра Пул заметила, что пациентка и сесть-то могла с трудом, не то что ходить. Но та даже и не взглянула на Арнию – ее восхищенный взор был направлен на доктора Крауча. Когда врач засунул руку под простыню и ощупал родовые пути, Арния издала до того мучительный стон, что Роза с трудом сдержалась – так ей захотелось оттащить доктора от сестры.

Выпрямившись, доктор Крауч посмотрел на сестру Пул:

– Амниотический мешок разорвался, но шейка матки еще полностью не раскрылась. – Он вытер руки о грязное полотенце. – Сколько дней прошло?

– Сегодня пятый, – ответила сестра Пул.

– Тогда, вероятно, требуется еще одна доза спорыньи. – Обхватив запястье Арнии, он прощупал пульс. – Сердце у нее бьется учащенно. К тому же сегодня ее немного лихорадит. Кровопускание успокоит организм.

Сестра Пул кивнула:

– Я подготовлю…

– Вы уже достаточно пускали кровь, – вмешалась Роза.

Все затихли. Доктор Крауч поднял на нее откровенно удивленный взгляд:

– Еще раз – кем вы ей приходитесь?

– Сестрой. Доктор Крауч, я была здесь, когда вы пускали кровь в первый раз. И во второй, и в третий.

– И вы видели, какую пользу это принесло, – вставила сестра Пул.

– Могу сказать, что никакой.

– Вы не обучены медицине, дорогая моя! И не знаете, на что надо обращать внимание.

– Вы хотите, чтобы я лечил ее, или нет? – раздраженно спросил доктор Крауч.

– Да, сэр, но только не стоит выпускать всю кровь до последней капли!

– Либо придержите язык, мисс Коннолли, либо выйдите из палаты, – холодно проговорила сестра Пул. – Позвольте доктору сделать то, что необходимо.

– Сегодня у меня все равно нет времени пускать ей кровь. – Доктор Крауч многозначительно взглянул на карманные часы. – Через час у меня прием, а потом нужно будет подготовиться к лекции. Завтра утром я первым делом осмотрю эту пациентку. Возможно, к тому времени мисс… э-э…

– Коннолли, – подсказала Роза.

– …мисс Коннолли убедится, что дополнительные меры в самом деле необходимы. – Он резко закрыл крышку часов. – Господа, встретимся в девять, на утренней лекции. Доброй ночи.

Он кивнул и повернулся к выходу. Когда доктор двинулся прочь, четверо студентов-медиков, словно послушные утята, потянулись следом.

Роза бросилась за ними:

– Сэр! Господин Маршалл, верно?

Высокий студент обернулся. Это был тот самый темноволосый юноша, который поставил под сомнение целесообразность кровопускания для рожениц, тот, что, по его собственным словам, вырос на ферме. Одного взгляда на его плохо сидящий костюм хватило, чтобы понять: материальное положение этого юноши действительно гораздо скромнее, чем у его однокашников. Роза достаточно времени проработала швеей и без труда распознала бы добротный материал, однако костюм студента не отличался хорошим качеством – шерстяная ткань, из которой его сшили, была тусклой и бесформенной, ей не хватало лоска, свойственного превосходному сукну. Его коллеги уже выходили из палаты, а господин Маршалл все еще стоял, выжидающе глядя на Розу. Его глаза были усталыми, и она подумала, что для молодого человека у него слишком утомленное лицо. В отличие от всех прочих, он смотрел на нее прямо, словно разговаривал с равной.

– Я случайно услышала то, что вы сказали доктору, – начала Роза. – О кровопускании.

Юноша покачал головой:

– Боюсь, я позволил себе вольность.

– Но ведь это правда? То, что вы сказали?

– Я просто описал свои наблюдения.

– Я не права, сэр? Я должна была позволить пустить кровь?

Он заколебался. Бросил тревожный взгляд на сестру Пул, наблюдавшую за ними с явным осуждением.

– У меня не хватает знаний, чтобы дать совет. Я всего лишь студент, учусь первый год. Доктор Крауч мой наставник и превосходный врач.

– Я трижды видела, как он пускал ей кровь, и всякий раз сестры утверждали, что ее состояние улучшилось. Но с каждым днем… – Роза запнулась. Ее голос срывался от подступающих слез. – Я просто хочу, чтобы Арнии стало лучше.

– Вы советуетесь со студентом? – вмешалась сестра Пул. – Думаете, он знает больше, чем доктор Крауч? – Она фыркнула. – С тем же успехом можете спросить у помощника конюха, – добавила сестра, выходя из палаты.

Некоторое время господин Маршалл молчал. И нарушил молчание только после того, как сестра Пул скрылась из виду; он говорил очень спокойно, но его слова подтвердили самые худшие опасения Розы.

– Я бы не стал пускать ей кровь, – тихо сказал он. – Это к добру не приведет.

– А что бы вы сделали? Если бы она была вашей сестрой?

Юноша с жалостью взглянул на спящую Арнию.

– Я бы помог ей сесть на кровати. Применил бы холодный компресс от жара и морфин от боли. И прежде всего проследил бы, чтобы она получала достаточно питания и жидкости. И поддержки, мисс Коннолли. Если бы моя сестра так страдала, я обеспечил бы ей именно это. – Студент взглянул на Розу. – Поддержку, – печально пояснил он, уходя.

Утерев слезы, Роза пошла обратно к постели Арнии мимо рожениц – женщин, изнывающих от боли. Одну рвало в таз, у другой опухла от рожистого воспаления нога… За окном лил холодный ноябрьский дождь, а в натопленном помещении с закрытыми окнами воздух казался спертым, душным и болезненно смрадным.

«Может, я напрасно привела ее сюда?» – подумала Роза. Наверное, нужно было оставить ее дома, где ночами не пришлось бы слушать ужасные стоны и жалобное всхлипывание. Но комната в пансионе была тесной и холодной, и доктор Крауч порекомендовал переместить Арнию в больницу, где ему проще наблюдать за ней. «В случае с вашей сестрой лечение будет благотворительным, – заверил он, – и с вашей семьи возьмут лишь столько, сколько вы в состоянии заплатить». Горячая еда, медицинские сестры и врачи – все это, как утверждал доктор Крауч, будет предоставлено.

«Но этого он не обещал», – подумала Роза, глядя на ряд кроватей со страдающими женщинами. Ее взор остановился на притихшей Бернадетте. Роза медленно приблизилась к ее койке, не сводя глаз с молодой женщины, которая всего пять дней назад, смеясь, держала на руках новорожденного сына.

Бернадетта перестала дышать.

3

– Сколько же может продолжаться этот проклятый дождь! – проворчал Эдвард Кингстон, увидев, что на улице льет как из ведра.

Венделл Холмс выпустил кольцо сигарного дыма; оно проплыло под крышей больничной террасы, а оказавшись под дождем, распалось на несколько завитков.

– Бог мой! Какое нетерпение! Можно подумать, ты торопишься на неотложное свидание.

– Тороплюсь. На свидание с бокальчиком отличного красного вина.

– Мы едем в «Ураган»? – спросил Чарльз Лакауэй.

– Если когда-нибудь прибудет мой экипаж. – Эдвард бросил взгляд на дорогу, по которой, разбрасывая в разные стороны комки грязи, проезжали экипажи и цокали лошадиные копыта.

Норрис Маршалл тоже стоял на больничной террасе, несмотря на то что пропасть, пролегавшая между ним и его однокашниками, стала бы заметна любому, кто удосужился бы бросить взгляд на четверых юношей. Норрис был новичком в Бостоне; фермерский мальчонка из Белмонта, он самостоятельно, по книгам изучал физику и расплачивался за уроки латыни яйцами и молоком. Он никогда в жизни не был в таверне «Ураган», даже понятия не имел, где она находится. Его коллеги, все выпускники Гарвардского колледжа, судачили о людях, которых Норрис никогда не знал, и отпускали шутки, которых он не понимал; они никогда не пытались исключить его из своей компании, однако в этом не было никакой необходимости. И так было ясно, что Норрис не входит в круг их общения.

Вздохнув, Эдвард выпустил изо рта облако сигарного дыма.

– Невероятно, что эта девица сказала доктору Краучу! Вот дерзость! Если бы в нашем доме хоть какая-нибудь служанка так заговорила, матушка тут же вышвырнула бы ее на улицу.

– Твоя матушка и в самом деле меня пугает, – с ужасом в голосе проговорил Чарльз.

– Матушка говорит: нужно, чтобы ирландцы знали свое место. Это единственный способ поддерживать порядок, особенно сейчас, когда в город переезжают все эти новые люди и из-за них возникают неприятности.

«Новые люди». Норрис относился к их числу.

– Хуже этих служанок нет. Стоит повернуться к ним спиной, и они уже тащат рубашки из твоего гардероба. Ты замечаешь пропажу, а они заявляют: вещь-де потерялась во время стирки или была порвана собакой. – Эдвард фыркнул. – Этой девице надо знать свое место.

– Ее сестра вполне может умереть, – вмешался Норрис.

Все трое обернулись – гарвардские юноши явно удивились тому, что их немногословный коллега вдруг заговорил.

– Умереть? Это довольно серьезное заявление, – заметил Эдвард.

– Она рожает пять дней и уже напоминает труп. Доктор Крауч может пускать ей кровь сколько угодно, но, похоже, шансов у нее немного. Ее сестра знает это. В ней говорит горе.

– И тем не менее ей стоит помнить, от кого исходит милость.

– И благодарить за каждую кроху?

– Доктор Крауч вовсе не обязан лечить эту женщину. Но сестра ведет себя так, будто у нее есть на это право. – Эдвард затушил сигару о свежевыкрашенные перила. – Немного благодарности им не повредит.

Норрис почувствовал, как его лицо заливает румянец. Он был близок к тому, чтобы разразиться резкой тирадой в защиту девушки, но Венделл ловко перевел разговор на другую тему.

– Мне кажется, из этого получатся стихи, верно? «Горячая ирландка».

Эдвард вздохнул:

– Пожалуйста, не надо. Неужели снова ваши ужасные вирши!

– А как насчет такого названия, – подхватил Чарльз, – «Ода преданной сестре»?

– Оно мне нравится! – воскликнул Венделл. – Дай-ка я попробую. – Он немного помолчал. – Иль воин непреклонный перед нами, иль дева – неподкупна и нежна…

– Ее сестра в опасности смертельной, – добавил Чарльз.

– И… и… – Венделл задумался над новой строкой.

 

– …в бой бесстрашно ринулась она! – закончил Чарльз.

Венделл рассмеялся:

– И снова поэзия торжествует!

– Тогда как остальные страдают, – пробормотал Эдвард.

Норрис слушал их разговор, испытывая острое чувство неловкости, чувствуя себя чужаком. Как же запросто его коллеги шутят и смеются друг с другом! Как мало надо – всего лишь несколько строк поэтической импровизации напомнили Норрису о том, что у этих троих есть прошлое, к которому он не имеет никакого отношения.

Внезапно выпрямившись, Венделл всмотрелся в пелену дождя:

– Ведь это твой экипаж, верно, Эдвард?

– Да уж пора бы ему появиться. – Эдвард поднял воротник, дабы защититься от ветра. – Садимся, джентльмены?

Коллеги Норриса двинулись вниз по ступеням террасы. Прошлепав по лужам, Эдвард и Чарльз забрались в экипаж. Однако Венделл остановился и, бросив поверх плеча взгляд на Норриса, снова поднялся по ступеням.

– А вы разве не едете с нами? – осведомился он.

Приглашение настолько поразило Норриса, что он ответил не сразу. Пусть он был на голову выше Венделла Холмса, в этом маленьком человечке чувствовалось нечто, вселявшее благоговейный ужас. Дело было не только в его щеголеватом костюме и невероятно остром языке, а в том, что его окружал ореол абсолютной уверенности в себе. То обстоятельство, что этот человек приглашал Норриса присоединиться к компании, застало юношу врасплох.

– Венделл! – крикнул Эдвард из экипажа. – Поедем!

– Мы направляемся в «Ураган», – сообщил Холмс. – Так выходит, что мы оказываемся там каждый вечер. – Он помолчал. – Или у вас другие планы?

– Очень любезно с вашей стороны. – Норрис бросил взгляд на двух юношей, сидевших в экипаже. – Но, мне думается, господин Кингстон не ожидает никого четвертого.

– Господину Кингстону, – хмыкнул Венделл, – стоит привыкать к неожиданностям этой жизни. В любом случае вас приглашает не он. А я. Выпьете с нами по бокальчику ромового флипа?

Норрис взглянул на стену воды, в которую превратился дождь, и ему ужасно захотелось оказаться у теплого очага, почти наверняка горевшего в «Урагане». А еще больше ему хотелось воспользоваться удобным случаем и оказаться среди коллег, войти в их круг, пусть даже всего на вечер. Он чувствовал, как Венделл наблюдает за ним. Взгляд этих глаз, обычно искрившихся смехом и обещанием очередной остроты, стал пронзительно-тревожным.

– Венделл! – На этот раз из экипажа кричал Чарльз, его голос сорвался на раздраженное хныканье: – Мы вот-вот замерзнем!

– Простите, – проронил Норрис. – Боюсь, нынче вечером у меня другие дела.

– О! – Венделл приподнял и лукаво изогнул бровь. – Полагаю, она прелестная особа.

– Боюсь, речь идет не о даме. Это просто обещание, которое я не могу нарушить.

– Понимаю, – кивнул Венделл, но, видимо, ничего не понял, потому что улыбка его остыла, а сам он собрался уходить.

– Это не потому, что я не хочу…

– Что же, ладно. Возможно, в другой раз.

«Другого раза не будет», – думал Норрис, наблюдая за тем, как Венделл выскочил на улицу и забрался в экипаж к своим товарищам. Кучер щелкнул хлыстом, и экипаж понесся прочь, разбрызгивая лужи. Норрис представил себе разговор, который состоится между тремя сидевшими в экипаже друзьями. Они наверняка поразятся, что простой фермерский мальчишка из Белмонта позволил себе отклонить приглашение. Будут строить догадки: что же, если не встреча с прелестницей, могло оказаться важнее. Норрис стоял на крыльце, вцепившись в перила. Как горько, что ничего нельзя изменить, что многое никогда не сбудется.

Экипаж Эдварда Кингстона скрылся за углом, увлекая молодых людей к очагу, сплетням и веселой дружеской пирушке. «Пока они будут сидеть в теплом „Урагане“, – размышлял Норрис, – я займусь совсем иным делом. Которым, если бы мог, никогда бы не стал заниматься».

Он решительно шагнул навстречу ливню и пошел по лужам в сторону своего жилища, чтобы переодеться в старые вещи и снова выйти под дождь.

Здание, оказавшееся конечной целью его путешествия, было таверной на Брод-стрит, неподалеку от доков. Здесь не встретишь щеголеватых выпускников Гарвардского колледжа, попивающих ромовый флип. Но случись подобному джентльмену забрести в «Черную балку», он, оглядев помещение, тут же понял бы: не стоит спускать глаз со своих карманов. В тот вечер – как, впрочем, и в любой другой – карманы Норриса были почти пусты, а его захудалый плащ и заляпанные грязью брюки вряд ли заинтересовали бы вора. Он уже был знаком с большинством завсегдатаев, и они прекрасно знали о его скромном достатке. Когда Норрис переступил порог, кое-кто скользнул по нему взглядом – мол, кто это пожаловал, – а затем снова равнодушно уставился в свой стакан.

Норрис направился к барной стойке, за которой круглолицая Фанни Берк разливала эль. Она подняла на него маленькие злые глаза:

– Ты опоздал, и настроение у него скверное.

– Фанни! – орали посетители. – Мы получим эль на этой неделе или как?

Женщина перенесла стаканы на их стол и с грохотом поставила перед мужчинами. Пряча деньги в карман, она снова прошествовала к бару.

– Он там, за домом, с повозкой, – сказала она Норрису. – Ждет тебя.

Юноше не удалось поужинать, и он голодными глазами взглянул на буханку хлеба, которую Фанни припрятала за стойкой, однако не решился попросить кусочек. У Фанни Берк бесплатно ничего не допросишься, даже улыбки. В желудке заурчало, однако Норрис толкнул дверь и двинулся по темному коридору, заваленному ящиками и хламом, а затем снова вышел на улицу.

На заднем дворе пахло мокрым сеном и конским навозом; бесконечный дождь превратил землю в грязное месиво. Из-под навеса конюшни послышалось ржание, и Норрис заметил, что лошадь запряжена в телегу.

– В следующий раз не стану дожидаться тебя, мальчишка! – Из темной конюшни показался муж Фанни, Джек. Притащив две лопаты, он закинул их в повозку. – Хочешь, чтобы тебе платили, приходи к назначенному часу. – Крякнув, он забрался в телегу и взял в руки поводья. – Ты едешь?

В тусклом свете фонаря, висевшего на конюшне, Норрис видел, что Джек смотрит на него, и в очередной раз оказался в замешательстве, не зная, на каком глазе сосредоточиться. Левый и правый глядели в разные стороны. Косой Джек – вот как молва окрестила этого человека. Но назвать его так в лицо никто не осмелился бы.

Забравшись в телегу, Норрис сел рядом с Джеком; тот не стал дожидаться, пока юноша как следует устроится на скамье, а сразу же нетерпеливым щелчком кнута погнал лошадь вперед. Они покатили через грязный двор в задние ворота.

Дождь молотил по шляпам, ручейками стекал по плащам, но Косой Джек, казалось, не замечал этого. Он сидел рядом с Норрисом, сгорбленный, словно горгулья, натягивая поводья каждый раз, когда лошадь замедляла шаг.

– Далеко мы едем на этот раз? – спросил Норрис.

– За город.

– Куда?

– Какая разница? – Джек прочистил горло и смачно сплюнул на землю.

Разницы не было никакой. Норрис понимал, что ему придется просто перетерпеть эту ночь, какой бы печальной она ни оказалась. На ферме он никогда не боялся тяжелого труда, ему даже нравилось ощущать боль усталых мышц, но после такой работы любому грозили бы кошмарные сны. Точнее, любому нормальному человеку. Взглянув на своего спутника, Норрис задумался: от чего именно Джека могут мучить кошмары, если они вообще когда-нибудь ему снятся?

Повозку трясло по булыжникам, и из дальнего угла телеги слышался грохот лопат – постоянное напоминание о неприятной работе, которая ждала впереди. Норрис подумал о своих коллегах – они наверняка сидят сейчас в теплом «Урагане», допивая последние капли спиртного и собираясь расходиться по домам, чтобы предаться изучению «Анатомии» Вистара. Он бы тоже предпочел погрузиться в занятия, но это была сделка с колледжем, сделка, на которую он с радостью согласился. «Все это ради высшей цели, – думал он, пока они выезжали из Бостона, направляясь на запад, пока гремели лопаты, а повозка поскрипывала в такт словам, стучавшим в его голове: „Высшая цель. Высшая цель“».

– Два дня назад проезжал этой дорогой, – снова сплюнув, начал Джек. – Останавливался вон в той таверне. – Он указал пальцем туда, где сквозь пелену дождя Норрис заметил светящееся окно. – Чудесно поговорили мы с владельцем-то.

Норрис молчал, ожидая продолжения. Есть какая-то причина, по которой Джек заговорил об этом. Он никогда не разводил болтовню на пустом месте.

– Сказал мне, мол, у них в городке целая семья – две молодые дамы и брат ихний – хворает, чахоткой мучается. Совсем плохие, мол. – Джек издал звук, напоминавший смешок. – Придется завтра снова туда наведаться, проверить, собрались ли они преставиться. Повезет, так получим трех сразу. – Джек взглянул на Норриса. – Для этого дельца ты мне понадобишься.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24 
Рейтинг@Mail.ru