Татьяна Ботанова Узелки. Серафима

– Этот документ будет храниться у моего поверенного, он огласит его Серафиме по первому вашему требованию.

Лето 1906 года, Васильевский остров

квартира Свешниковых на 8-й линии

Серафима свернула Похвальный лист в свиток:

– Серафима Сергеевна Благовещенская… Сергеевна. – она загадочно улыбнулась: ведь уже давно ей стало и самой понятно – не захотели меня в приют отдать. Матушка – моя, папенька – мой! И неважно, какие отчество и фамилия, главное – вы у меня есть… родные мои, любимые.

– Доченька, ты уже дома? – Анна, вытирая руки о фартук, заглянула в комнату, – нужно накрыть стол скатертью к праздничному обеду.

– А я и не заметила, как подошло время обеда. – Сима снова достала из коробки свой аттестат, победным жестом подняла его над головой:

– Мамочка, смотри!

– Господи, Всемилостивый! Как же я за тебя рада, доченька!

– Мамочка, ну что ты в самом деле! Просто учеба дается мне легко… Здесь и твоя, и папеньки заслуга! – собрала бумаги в коробку и вернула ее на прежнее место. Достала из комода чистую скатерть, ловко раскинула на большом столе, расставила посуду.

Матушка молча любовалась дочерью: движения ее были стремительны, но не суетливы, при этом улыбка не сходила с лица. Синие глаза лучились таким теплом, что согревали каждого, на кого бы ни посмотрели. «Благородных кровей ты, доченька… Истинно графиня – хоть в рубище тебя наряди…»

– Знаешь тридцать пятый дом по 10-й линии? Так вот, там внизу – библиотеки и классы Высших Бестужевских курсов, а в верхних этажах – общежитие, – Серафима усадила мать на диван. – Когда я поступлю на курсы, а поступлю я непременно, то буду там жить…

Анна украдкой смахнула слезу, но дочь заметила и тут же обняла за хрупкие плечи:

– Мамочка, это всего в пятнадцати минутах ходьбы отсюда. Наташенька уже подросла – будет помогать тебе по хозяйству. Да и я не за горами же, если что – присылай Митюшку.

– Да я не об этом, доченька, плачу… Это я от счастья, какая ты у нас умница … и заботливая. Поступишь, я не сомневаюсь. Да ты не волнуйся, мы справимся.

– Мамочка, не плачь… Успокойся, родненькая: не пойду я ни в какой пансион!

– Нет-нет, доченька! – Анне не удавалось сдержать слезы, – это… не беспокойся, это от счастья.

Серафима была озадачена: прежде никогда не замечала в матери такой сентиментальности. Анна же поспешила в кухню и никак не могла успокоиться.

– Господи, дай мне силы, господи…

– Мамочка, что-то случилось? Ты такая … печальная…

– Что ты доченька, что ты? Нет… просто ты выросла, и мне грустно.

– Ты иди отдыхай… я встречу папу, и за малышню не беспокойся… ты просто устала.

– Да, доченька… просто устала… переживала за тебя, голубку мою синеглазую.

– Маму-у-личка, – Митюшка прибежал, едва закончилась обедня, бегом влетел на четвертый этаж, затараторил еще с порога:

– Тебя па-а-а-па зо-…ёт… в…онтору… в приют, – сквозь сбившееся дыхание едва можно было разобрать, что он говорил.

– Митя, да что случилось-то?

– Ничего, папа тебя зовет, – уже успокоившись, кричал он из кухни, – велел мне стрелой лететь, – слышно было, как сын зачерпнул воды. И опять ничего не разобрать: «Что за торопыга!», сквозь бульканье и чмокание Анна все же поняла, что отец ждет ее для какого-то важного дела.

– Доченька, Егор придет, вы тут обедайте… мы с папой задержимся… без нас начинайте.

– Нет-нет, мамочка, мы вас дождемся… так и знайте!

Аннушка засобиралась к мужу… сердце забилось в тревоге: она отдаленно догадывалась, зачем муж хочет ее видеть… Давно уже заметила, как он вздыхает, останавливая взгляд на Симочке, словно прощается с ней. И сейчас шла привычной и родной дорогой, где каждый камешек был знаком, отполирован ее шагами за семнадцать лет. Припомнилось ей, как шесть лет назад вот так же спешила к мужу.

Весна 1900 года, Васильевский остров

Храм Благовещения, приют детей-сирот.

Дверь в канцелярию была приоткрыта, никаких звуков не доносилось, но Анна все же осторожно постучала в дверь.

– Проходите – открыто! – ответил отец Николай.

– Здравствуйте, – Анна зашла и остановилась у дверей. Она сразу поняла, что это за господин. Сердце подсказало: отец Симы – родной. Высокий статный военный поднялся ей навстречу, батюшка представил:

– Знакомьтесь, ваше сиятельство, моя супруга – Анна Петровна.

Господин поклонился:

– Позвольте представиться, Василевский Сергей Александрович.

Он пожал протянутую ему руку и задержал в своей руке:

– Анна Петровна, хочу выразить вам с Николаем Трофимовичем сердечную признательность и благодарность за все, что вы сделали для моей дочери.

– Аннушка, Сергей Александрович признал покров, который он дарил своей супруге и даже карточку. Более того: он более не сомневается, что Симочка истинно его дочь… – Анна будто онемела, она не могла выговорить ни слова. – Сергей Александрович хочет с нами посоветоваться.

Отец Николай взял жену за руку, усадил на лавку. Василевский придвинул стул, сел напротив женщины:

– Вы воспитали прекрасную девочку, лучшего трудно пожелать. Я видел Серафиму… Верю, что она добьется успехов в гимназии… Долгое время я служил очень далеко, теперь переведен во Францию, что значительно ближе… Я мог бы предложить девочке получить образование в любом пансионе и готов всячески содействовать… Но, прислушавшись к доводам вашего супруга, что подобная перемена может травмировать душу ребенка, а также в силу того, что я не смогу, даже при всем моем желании, уделить должное внимание дочери… согласен оставить все как сейчас есть – то есть пусть она и дальше живет в вашем доме, на вашем попечении… Я же готов оплачивать обучение. Также у вас останется содержание, которое я платил… То есть – сейчас оно будет больше! Эти деньги вы можете тратить по собственному усмотрению на любые нужды… Я знаю: у вас большая семья…

Василевский говорил – Свешниковы молчали… С одной стороны радовало, что Сима остается с ними… с другой – они недоумевали: как отец может так отстраненно говорить о своем, только что обретенном, ребенке?

«Хотя чему тут удивляться? Детей у него, похоже, и не было никогда: вечно в разъездах по службе… но ведь родная кровь! Господь, все в твоей власти…»

Голос Василевского вывел Анну из задумчивости:

– Я написал письмо для Серафимы, в котором довожу до ее сведения, что она – графиня Василевская Серафима Сергеевна, моя дочь, прямая и пока единственная наследница. Письмо это я показывал вашему супругу, и теперь оно будет храниться у моего поверенного. В любой момент, когда вы сочтете нужным и важным для дочери, можете его востребовать и предъявить Серафиме.

«Оставить все как есть? – Анна слышала будто сквозь вату. – Ничего не понимаю… но Николай? Для него это как будто естественно»

Проводив графа, супруги долго молчали, не зная, как выразить пережитое: радуясь тому, что Сима осталась с ними, они одновременно испытывали крайнюю неловкость.

май 1906 год, Васильевский остров

Храм Благовещения, приют детей-сирот

Анна очнулась от воспоминаний уже перед дверью канцелярии; постучав, приоткрыла дверь.

– Войдите! – донесся голос Николая.

– Батюшка, вы звали меня? – Анна остановилась в дверях. Увидев, что в комнате никого, кроме отца Николая нет, удивилась и прошла.

– Аннушка, хочу с тобой поговорить о важном деле.

Анна Петровна присела на лавочку, готовая выслушать мужа.

– Пришло время сообщить Серафиме о ее происхождении, о ее родном отце… как ты считаешь?

– Даже не знаю… Может, не стоит пока говорить ей о графе?

– Тогда она остается Благовещенская… Давай поговорим с ней, не раскрывая всего – посмотрим, как она к этому отнесется.

Быстро придя к согласию и радуясь тому, что страшный момент можно еще отодвинуть, они поспешили к обеденному столу.

– Как думаешь, нас ждут или уже трапезничают? – батюшка обнял жену перед выходом на улицу.

Смутившись нежных объятий, но благодарная за эту минутную близость, она подняла на него влажные от слез глаза. Он поцеловал ее, черпая силы в смирении.

– Идем, дорогая?

…В тот же вечер, уложив спать малышей, отец семейства задержал старшую дочь в столовой и начал разговор издалека:

– Симочка, ты окончила гимназию, твои успехи радуют нас с мамой… скажи: ты уже определилась с дальнейшим – ведь ты хотела на Высшие курсы?

– Да, папенька, я уже все узнала. Получив аттестат, я могу подать заявление; будет назначен или экзамен, или коллоквиум – как комиссия сочтет нужным… И знаете, мне даже стипендию могут назначить… с моим «Серебряным» аттестатом!

– Это хорошо, доченька… Ты уже совсем взрослая стала… мы тут с мамой хотим тебе очень важную вещь сказать… Только ты не думай: мы тебя любим, и всегда будем любить, ты для нас с мамой всегда доченькой останешься…

– Папенька, да чего ты так волнуешься? Я и сама все знаю… давно уже…

– Что знаешь? – в голосе отца больше удивления, чем тревоги.

– Да все! Не отдали меня в приют… у себя оставили… Если я вам по крови не родная – я ведь вас меньше любить не стану. Вы для меня любимые – родные и единственные!

Сима подбежала к тятеньке, затем к маменьке, расцеловала их, обняла:

– Какие вы странные… я еще в третьем классе догадалась, почему отчество Сергеевна… Помню до сих пор, как два господина приходили к батюшке… вот тогда и поняла все…

Повисло молчание… с минуту никто не решался его нарушить. Первой все же сдалась Сима:

– Да не переживайте вы, мои дорогие! Мне никто не нужен кроме вас, – видя растерянность родителей, она умолкла, присела за стол напротив, – что-то еще случилось?

– Не то чтобы случилось… но мы тебя будем любить, чтобы ни произошло, – наконец заговорила матушка.

– Это очень важно… – подхватил отец, – и это изменит твою жизнь… мы не вправе говорить вот так, но мы все же решили сначала посоветоваться с тобой.

Родители замолкли. Сима поняла, что попала в точку… а они даже не удивились...

– Все не так? Я вас обидела?

– Нет, доченька, что ты… Да, мы не отдали тебя в приют, мы не родители, мы попечители. – Наконец нашел силы продолжить разговор отец.

– Тебя нашли во дворе нашего храма в день Благовещения, потому и фамилия у тебя Благовещенская. При тебе была карточка почтовая, на которой было написано имя: Серафима…

Мамушка достала из буфета шкатулку – ту, что всегда была закрыта и все дети гадали, что же там хранится… придумывались разные истории…

Батюшка открыл шкатулку и протянул Симе карточку.

– Ты была завернута в этот покров, – матушка положила перед Симой изумительного синего цвета Богородичный покров; гладкий невесомый шелк холодил руку.

– Долгое время оставалось загадкой: кто ты… Как и почему оказалась оставленной во дворе храме – наверное, никогда не откроется. Но кое-что начало проясняться в девяносто седьмом, еще до гимназии. Твой отец…

– Мой отец? Нет, я не хочу никого знать, у меня один отец – это вы, батюшка!

– Доченька, выслушай нас, пожалуйста, – мать подошла, обняла ее за плечи.

– Твой отец, он тогда был очень далеко, не мог видеть тебя, но признал по описанию вещи… Он весьма достойный уважаемый господин, благородный… Тогда же он назначил хорошую ренту… и мы смогли отдать тебя в прекрасную гимназию…

– Папенька, не надо… не продолжай, я ничего не хочу больше слушать…

– Симочка, твой отец – очень знатный и уважаемый человек, мы сами не вправе говорить тебе, кто он…

– И не говорите, я не хочу даже этого знать… – повисла тягостная тишина. – Он платил вам деньги? Он платил вам деньги девять лет?

– Нет, ты неправильно поняла. Он назначил ренту, даже не будучи уверен, что ты его дочь. Только шесть лет спустя он смог приехать в Санкт-Петербург, увидеть тебя… и сразу признал в тебе дочь. По роду службы он постоянно в разъездах, а потому предложил нам оставить тебя здесь и ничего не менять в твоей жизни… Все эти годы он интересовался твоими успехами, когда мог – приезжал и видел тебя, но не подходил: не хотел нарушать твой покой… Мы не вправе сами открывать тебе его имя, но имеем право решать, когда это лучше сделать… Документ ждет оглашения – он составлен шесть лет назад и хранится у официального чиновника. При оглашении ты получаешь фамилию и титул родного отца. У тебя начнется совсем другая жизнь, перед тобой откроются совсем другие возможности...

– Мне не нужна никакая другая жизнь… Неужели вы думаете, что мне... – глаза девушки налились слезами.

– Симочка, ты сама будешь решать… но пока мы попечители, мы ответственны за тебя перед твоим отцом.

– Но как же так? Я не хочу вас покидать, я не хочу жить другой жизнью.

– Симочка, ты уже выросла, – обняла ее Анна, – и ты ведь не думаешь, что проживешь всю жизнь рядом с папой и мамой. У тебя начинается взрослая самостоятельная жизнь. Мне, кажется, тебе нужно выслушать папу, он расскажет все, что знает…

– Все, что нам известно… доченька.

Серафима была взволнована. Ей, конечно, хотелось знать все: кто ее родители, что произошло. Она взяла в руки почтовую карточку: красивый дом и пейзаж – что это? Неужели это ее дом? Шелковый покров в цвет ее глаз был восхитителен… наверняка это покров ее матери, а этот вензель – ее собственноручная работа. Что означают эти буквы?

– Да, папа, расскажи мне…

Отец Николай начал рассказ с того самого дня и с того самого момента, когда услышал плач в тиши весеннего благовещенского утра…

Серафима слушала рассказ отца и никак не могла поверить, что все это происходит с ней: это она – подкидыш, это ее – нашел сыщик, это ее – важный господин признал дочерью и оставил у попечителей… Ее – свою дочь! …

– Но почему он так поступил? Почему он нашел и тут же оставил меня? Зачем я ему сейчас?

– Твой отец хочет дать тебе свое имя и титул, но мы не вправе их говорить тебе.

– А мать, моя мать? Что известно о ней?

– Нам ничего неизвестно: твой отец отказался нам сказать, кто твоя родная мама… мы не знаем даже ее имени.

– Судя по этим вещам, и по твоему рассказу, папочка, этот господин, – у Серафимы язык не поворачивался назвать его отцом, – человек состоятельный, но пока у меня нет желания даже знать его имя…

– Сима, – матушка подошла, взяла дочь за руку, – тебе не нужно сейчас сразу что-то говорить, мы понимаем твое смятение. Ты должна знать, что мы никогда не перестанем любить тебя.

– Для нас ты с самой первой минуты как сказала когда-то юродивая Наташа – доченька.

– Можно я пойду… спать, – Серафиме вдруг захотелось плакать, сердце сжалось от страха – как в ту минуту, когда она увидела «Сергеевна» на первом «Похвальном листе». От страха стать чужой для самых близких и родных.

– Ступай, родная, – Анна поцеловала ее в лоб, как обычно на ночь.

Серафима подошла к отцу, склонила голову под благословение – он также перекрестил и поцеловал ее:

– Господь да благословит тебя, чадо… Ступай доченька, все будет хорошо, – он удержал ее голову в своих теплых ладонях чуть дольше.

В спальне была тишина, малыши уже спали: Наташа, обняв куклу за шею, хмурила бровки – ну, точь-в-точь как батюшка; Никитка сопел, улыбаясь своим мечтам о завтрашней рыбалке; на кровати Егора, с этой зимы жившего в Семинарии, теперь спал Митюшка; мальчуган то и дело переворачивался на другой бок: видимо, опять воевал с турками-басурманами.

Сима смотрела на колышущуюся занавеску… снова и снова она вспоминала… в ушах звенело: «Твой отец отказался нам сказать, кто твоя родная мать, мы не знаем даже ее имени … Твой отец хочет дать тебе свое имя и титул, но мы не вправе их говорить тебе…».

Сима видит себя совсем маленькой… она сидит на руках у матушки Анны, та поет ей песню:

Маленькая птичка села на окошко…

На окошке – кошка!

Маленькая птичка, спой мне песню звонко,

Пряжу пряли тонко,

Сеть сплетали ловко…

Маленькая птичка, улетай скорее –

В голубых просторах песнь твоя милее…

Распахивается дверь, на пороге – батюшка. Раскрыл объятия, готовый подхватить ее; она, соскочив с колен матушки, бежит ему навстречу… подбегает – а он в ризе, с кадилом в одной и крестом в другой руке:

– Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей и по множеству щедротъ Твоихъ очисти беззаконiе мое, – нараспев читает батюшка пятидесятый покоянный псалом Давида.

Покачивая кадилом, окуривает ароматным дымом стены и углы дома:

– Наипаче омый мя отъ беззаконiя моего, и отъ греха моего очисти мя: яко беззаконiе мое азъ знаю, и грехъ мой предо мною есть выну.

Сима идет рядом с батюшкой и подкладывает ладан в кадило, как это обычно делает в храме прислуживающий на каждении пономарь.

– Не отвержи мене отъ лица Твоего, и Духа Твоего Святаго не отъими отъ мене…Избави мя от кровей, Боже, Боже спасенiя моего: возрадуется языкъ мой правде Твоей. Господи, устне мои отверзеши и уста моя возвестятъ хвалу Твою… Благослови жертву правды возношенiя и всесожегаемая: тогда возложатъ на олтарь Твой тельцы.

Они подходят к входной двери, батюшка отворяет ее… в проем льется яркий голубой свет, сквозь этот свет Серафима видит женский силуэт: на женщине синий шелковый покров; она манит ее к себе, но все время отступает назад… ее одеяние становится все темнее и она растворяется в бездне ночного звездного неба. Звезды поблескивают и начинают собираться в хоровод… кружат и постепенно складываются в узор вензеля, а когда Сима хочет рассмотреть буквы, они рассыпаются серебристыми искорками и падают на нее дождем… Сима пытается укрыться от дождя, накидывает на голову платок, а это – тот шелковый покров. Откуда ни возьмись, к ней подбегает юродивая Наташа и завязывает на покрове узелок, грозит ей пальцем и исчезает в дожде… капли которого барабанят и рассыпаются в мириады звезд… Вспыхивает молния и оглушительный раскат грома сотрясает дом… Сима вздрагивает и просыпается.

За окном гроза, дождь стучит о подоконник, одна за другой яркие вспышки молний освещают комнату… В колышущейся занавеске, в стекающих по стеклу струях дождя ей чудится силуэт женщины. Сима силится рассмотреть лицо, но оно прикрыто покровом, а потом и вовсе растворяется в дожде…

Дверь в комнату тихонько отворилась, Анна зашла, прикрывая огонек свечи ладошкой, подошла к малышам – спят, Серафима поспешила закрыть глаза и старалась не дышать.

– Спи мое солнышко, спи, – прошептала Анна, поправляя одеяло.

Так же тихо вышла из комнаты.

…Прошла неделя. Никто не возвращался к начатому разговору. Родители ждали, пока Сима сама примет решение. Утро было солнечным и тихим; Серафима встала пораньше, чтобы застать папеньку дома до службы. Мать месит тесто, малыши еще спят.

– Папенька, мамочка, я решила… – она замолкла. Родители внешне спокойны: они готовы принять любое ее решение.

– Я решила отложить оглашение до моего совершеннолетия… или до замужества. Я буду учиться на Бестужевских курсах, как Благовещенская Серафима, а перед дипломом … перед окончанием я приму оглашение. Вы воспитали меня, вырастили и я хочу, чтобы ваша дочь… ваша подопечная стала современной образованной девушкой, какой вы и хотели меня видеть.