Татьяна Ботанова Узелки. Серафима

– Извольте…

Деревенчук увидел аккуратно свернутое шелковое покрывало и почтовую карточку. Он осмотрел и то, и другое:

– Я видел бумаги графа: похоже, это его вензель. Мне придется изъять вещи для предъявления его сиятельству… Если он опознает их, то вопрос о принадлежности девочки может быть решен.

Отец Николай всем телом подался вперед, накрыл шкатулку руками:

– Возможно, это не в вашей компетенции… Но я все же хотел бы знать судьбу девочки… что с ней будет?

– Как что? Если граф Василевский признает ребенка своей дочерью, то в дальнейшем он будет заботиться о ней.

– В прошлый раз вы сказали, граф постоянно заграницей на службе. Кто будет заботиться о ребенке? Симочка привыкла к большой семье. Сейчас у нее есть отец и мать, братья и сестры, она их любит…

– Я понимаю, как вы расстроены… – в голосе сыщика не было и намека на сочувствие.

– Нет, вы не понимаете…– Отец Николай даже хлопнул ладонью по столу, но совладал с гневом, – вы, ваше благородие, просто выполняете свою работу, и не хотите ничего понять! Если бы Симочке было два года, я не колеблясь отдал бы ее отцу, потому что в этом возрасте ребенок еще может при хорошем обхождении пережить такую перемену в своей жизни, но сейчас… В апреле мы отметили восемь лет. Восемь!

– И что вы хотите? … Я вас слушаю.

Николай был слишком взволнован, чтобы продолжать разговор, накатившие слезы душили его:

– Симочка, доченька моя…

– Позвольте заметить: она вам даже не приемная дочь, она у вас на попечении и вы не вправе называть ее дочерью.

– Но вы не понимаете…

– Ошибаетесь: я все понимаю, – совершенно невозмутимо возразил Данила Прокопьевич, – как опекун этого ребенка, вы получаете содержание из государственной казны, и я опасаюсь, что вас более удручает потеря оного содержания, чем ребенка. Иначе, зачем вы продлевали опекунство, а не удочерили девочку – через столько лет?

– Что?! – отец Николай вскочил, уронив стул, и онемел от изумления.

– Сначала, сударь, – сыщик был невозмутим, – я никак не мог взять в толк, что заставило вас умолчать, я бы даже сказал – солгать… Ведь вы же не были правдивы, заявив, что в приюте не числится ребенок с именем Серафима… Меня это крайне удивило и озадачило, к тому же вы пытались сбить меня с толку своими расспросами…

– Позвольте… – батюшка пришел в себя, – позвольте объяснить вам…

– Я вас слушаю, именно за объяснением я и пришел.

– Вы сказали, мать ее бросила совсем малюткой, граф даже ни разу не видел своей дочери и по служебной надобности постоянно находится заграницей … и вы даже изволили предположить, что участь ребенка – казенный пансион… Как я должен к этому отнестись по-вашему? С радостью? Если бы у графа была семья, то не было бы особого повода для беспокойства… Мы смогли бы объяснить Симочке, настроить ее, уверяю вас. Девочка выросла в семье, она считает нас родителями. Вы еще молоды и не можете понять меня, как отец…

– Отчего же не могу? Могу – я тоже отец, у меня маленькая дочка. Я сам вырос в большой семье, нас было пятеро… – Данила был рад, что ошибся в своих подозрениях.

– Я… разделяю, вашу озабоченность, отец Николай! Но что бы мы с вами здесь ни говорили, решающее слово за графом… Вы согласны?

– Конечно… И все же… Кто-нибудь подумает о ребенке?!

Данила Прокопьевич не знал, что ответить. Он молча начал убирать в портфель документы, затем шкатулку… Свешников проводил ее глазами:

– Я прошу, ваше благородие… Эти вещи – это все, что связывает Симочку с ее … семьей, – он запнулся на последнем слове.

– Можете не беспокоиться, я все понимаю.

Хозяин дома проводил гостя в прихожую, проститься с ним вышла и матушка: за ее юбкой пряталась малышка, старшие выглядывали бойкими глазками из дверей кухни.

– Я не прощаюсь, – Данила улыбнулся детям и надвинул шляпу на лоб.

– Благословит вас Господь. – Отец Николай перекрестил закрывшуюся дверь.

Спустившись во двор, сыщик встретил у подъезда детей – девочку и мальчика, тех самых, что были с батюшкой; увидев уже знакомого господина, они остановились, поздоровались.

– Здравствуйте, тебя ведь Серафима зовут? – Данила присел на корточки напротив детей. Девочка ничуть не смутилась:

– Да, господин, а это мой братец Егор, – она указала на потупившегося мальчишку. – Он когда вырастет – будет как наш папенька, а в эту осень пойдет в гимназию.

– Гимназия – это хорошо… Как рыбалка?

– Егор всю рыбу проспал, – синие глаза девчушки искрились смехом.

– А ты рыбу распугала своей трескотней, – оживился брат.

– Что, совсем без улова?

Егорка протянул ведерко: там бултыхалась еще живая полосатая рыбешка. Даниле вспомнилось собственное детство, веселые забавы на речке в компании соседских мальчишек…

– Не густо… – Он потрепал Егора по волосам, – ничего, в другой раз улов будет побогаче. А шума рыба и верно – не любит… До свидания.

– Прощайте, господин.

Лето 1897 год предместье Санкт-Петербурга

Дача Степана Алексеевича Деревенчука

Степан Алексеевич пригласил Данилу с семьей пожить летом на его даче:

– Дорогой мой племянник, зачем вам оставаться в душном городе? В моем теремке уж для вас-то достанет места, к тому же летом и моя кухарка живет там… Ты сможешь приезжать в неслужебные дни, да и Лидочке будет веселее: супруга моя постоянно устраивает то пикники, то еще какие-то деревенские праздники, они там с приятельницами тешатся своими дамскими штучками… Я уже не говорю об Олюшке – ей просто необходим свежий воздух.

– Дядюшка, вы так добры… я уже думал отправить семейство на Черниговщину из этих каменных джунглей… но так не хочется расставаться!

– Я тебя понимаю, сам по молодости был «привязан к юбке», –улыбнулся полковник.

– Но я вижу, тебя что-то беспокоит… чутье мне подсказывает, что это отнюдь не связано с твоими дамами.

– Дядюшка, помнишь: я спрашивал о графе Василевском, – начал Данила издалека.

– Конечно. Говори, что откопал.

– Мне думается, я нашел его дочь…

– Да что ты говоришь? Через восемь лет? – Степан Алексеевич с недоверием посмотрел на племянника, – Данила, я помню, какое впечатление произвела эта история на тебя… ты был удручен, даже разгневан… Может, ты так сильно хотел найти отца для девочки, что придумал его? Так бывает – мы видим решение загадки там, где ее нет…

– Возможно, но я все же хотел бы поделиться cтобой этим открытием, а ты поможешь поставить все точки над i.

– Ну что же… давай, выкладывай.

Данила рассказал, как натолкнулся на папку с делом, которое его непонятным образом заинтересовало. О визите в приют и к священнику.

– Теперь ты понимаешь, что есть все основания предполагать: эта девочка, Серафима – та самая потерянная дочь графа… Я изъял у Свешникова вещи, найденные при младенце и теперь хочу просить тебя устроить встречу с графом Василевским.

– Это, брат, не так-то просто… Я попробую связать с другом графа, у которого мы гостили, возможно, он сможет помочь в этом деле. В любом случае мы передадим Василевскому известие о твоих изысканиях. Ты подготовь докладную – все строго по фактам…

– Дядюшка, мне не хочется пока давать официальный ход этому делу: вдруг не подтвердится…

– Пожалуй, ты прав. Но тем более подготовь докладную: ты ведь не можешь изъять документы из архива.

– Отчего же? Кто их там смотрит? – расхрабрился Данила.

– И если ты не хочешь получить нагоняй, а я так прям даже выговор влепил бы, то постарайся побыстрее вернуть «изъятые», как ты изволил высказаться, вещи и извинись…

– Дядюшка! Да как же так? Вы мне не верите?

– А так, мой друг! Нет у тебя законных оснований делать изъятие, и моли бога, чтобы этот самый отец… как его там… жалобу на тебя не написал.

– Но Степан Алексеевич, – Данила не мог понять, что происходит: шутит над ним дядюшка или серьезно грозит.

– Но так и быть уж, – снисходительно улыбнулся Степан Алексеевич, – прощаю тебе на первый раз… Оставляй.

Он остался доволен племянником, даже испытал гордость: вряд ли эти догадки оправдают себя, но нужно отметить его пытливость и настойчивость – молодец! Хорошо хоть к своему начальству с докладом не побежал.

Первым делом Степан Алексеевич решил связать с Ковертом, у которого он познакомился с графом, но оказалось, что Эрнест Васильевич в дальнем походе и прибудет на Кронштадтскую базу, аж, к следующей весне, когда сойдет лед. Тогда он отписал на Дальний Восток Василевскому, но письмо вернулось с пометкой, что адресат выбыл. По петербургскому адресу графа также не оказалось: он уже отбыл к новому месту службы. В департаменте внешних сношений полковнику подсказали адрес поверенного графа, через которого письмо, наконец, нашло своего адресата.

…Данила был терпелив и не напоминал дядюшке, хотя при каждой встрече так и подмывало спросить: что же граф? Летний сезон остался позади, прощальный ужин на даче подходил к концу. Дядюшка, как бы между прочим, обратился к племяннику:

– Данила, ты как закончишь с чаем, зайди ко мне в кабинет, переговорить нужно, – промокнул усы салфеткой, подошел к супруге:

– Галина Андреевна, ангел мой хранитель, – он наклонился, шепнул ей что-то на ухо, поцеловал полуобнаженное плечо жены, – ужин был отменным. – Улыбаясь в усы, хозяин покинул столовую.

Видя, как племянник торопливо допивает чай, хозяйка попыталась выведать «тайну»:

– Опять готовите для нас сюрприз?

– Тетушка, я и сам озадачен, – Данила поднялся: ему не терпелось в кабинет, – благодарствую за великолепный ужин, особенно мне понравилось вот это… что это, кстати?

– Это, дорогой мой, паштет, – Лидочка удивленно посмотрела на мужа.

– Да, но не такой, как обычно, – настаивал Данила, знавший толк в кулинарии.

– Конечно, дорогой! Les épices et les herbes ont livré de Pravansa hier1)Вчера доставили травы и специи из Праванса

– Notre cuisinière s'y connaît,2) Наша кухарка знает в них толк – поддержала хозяйка.

– Excusez, je dois vous laisser. Je demande de transmettre les miens de la l'admiration à votre cuisinière!3)Извините, я должен Вас оставить. Передайте вашей кухарке мои восхищения!

– Прекрасный французский, – хозяйка улыбнулась Лидочке. – Cher, je ne connaissais pas que vous ainsi communiquez librement en français, maintenant cela non dans la mode.4)Дорогая, я не знала, что вы так свободно общаетесь на французском языке, сейчас это не в моде.

Поняв, что дамам есть о чем поговорить, Данила поспешил вон из столовой. Едва перешагнув порог кабинета, воскликнул:

– Дядюшка, есть новости о Василевском, он приехал?

– Не совсем так, но близко к истине. Присаживайся.

Дядюшка не спеша достал из ящичка сигару: кабинет был единственной комнатой в доме, где было позволено курить.

– Василевский получил новое назначение и пока никак не может приехать, – полковник неторопливо, с удовольствием раскуривал сигару.

– Но две недели назад со мной связался поверенный его сиятельства. Я предъявил ему вещи. Про карточку он сказать ничего не мог, а на платке признал вензель – схожий с тем, что на именной бумаге графа.

– Дядюшка, я не ослышался? Две недели назад?

Увлеченный своей сигарой, Степан Алексеевич будто и не слышал Данилы.

– Вчера пришел ответ его сиятельства… Вот, – дядюшка протянул сгоравшему от нетерпения племяннику вскрытый конверт, – можешь ознакомиться.

Данила достал письмо: на гербовой бумаге графа Василевского каллиграфическим почерком, что обычно бывает у писарей, было следующее:

Уважаемый, Степан Алексеевич,

доброго здравия Вам и всей Вашей семье.

Мой поверенный передал известие об изысканиях вашего племянника; я тронут, что и через столько лет вы не оставляете дело, о котором я имел честь говорить с Вами.

К великому моему сожалению, я не имею возможности лично видеть те свидетельства, но доверяю своему поверенному. По описанию женский покров вполне может быть вещью, некогда подаренной мною супруге, и на коем она вышила вензель. Однако, моим поверенным высказано сомнение: покров мог быть вынесен из пожара не только пропавшей девицей Авдотьей, но кем угодно из челяди. Посему я не могу считать наличие представленных Вашим высокоблагородием свидетельств вполне достаточным для бесспорного утверждения, что младенец женского пола, найденный в означенном покрове, действительно наша дочь. Но нельзя и полностью отрицать такую возможность.

А посему, до окончательного выявления всех обстоятельств дела, я уполномочил моего поверенного назначить семье, где находится младенец с именем Серафима, найденный с этими вещами, денежную ренту в размере тридцати рублей в месяц на содержание ребенка.

Даже если окажется, что это не моя дочь, я буду счастлив, что помог этой благочестивой семье.

С признательностью и искренним уважением –

Василевский С.А.

Письмо было собственноручно подписано графом и скреплено его личной печатью. У Данилы осталось двоякое чувство от прочитанного: с одной стороны – щедрый жест в виде денежного содержания, с другой – сдержанность, канцелярский тон письма и – никаких распоряжений.

– Как ты думаешь, дядюшка, что его сиятельство имели в виду под «окончательным выявлением всех обстоятельств дела»?

– Трудно сказать… Возможно, его приезд в каком-либо обозримом будущем («Но думается, – ухмыльнулся про себя полковник, – что, назначая столь щедрое содержание, он хочет просто откупиться»)… Ведь служба сейчас у него крайне беспокойная, требующая постоянных разъездов.

– И как теперь быть?

– Поверенный графа подготовит все бумаги, ты отправишься к Свешникову и объяснишься.

Через две недели поверенный графа сам пришел к Даниле Прокопьевичу: попросил назначить встречу с отцом семейства и, если возможно, то повидать и девочку.

Осень 1897 год. Васильевский остров

Благовещенский храм, приют для детей-сирот

Служба уже давно отошла, закончилась трапеза, а дела все не отпускали. Вот и солнце начало клониться к закату…

– Папенька, миленький, ну когда же мы пойдем домой? – Серафима стояла на высоком табурете и обтирала тряпочкой корешки папок, теснившихся на полке.

– Вот доделаем дела и пойдем… Может, ты хочешь оставить меня здесь одного?

– Ну что ты, родненький, ты тут без меня не управишься… Все! Можешь приступать к верхним полкам, а меня передвинь к другому шкафу.

– Без тебя я неделю тут порядок наводил бы, а с тобой мы за день управимся.

В дверь кабинета постучали:

– Заходите – открыто!

– Позвольте? – В дверях показалась крупная фигура Деревенчука.

– Проходите, ваше высокоблагородие, мы тут, правда, наводим порядок…

Данила Прокопьевич пропустил вперед господина с военной выправкой:

– Позвольте представить: его высокоблагородие Надворный советник Анатолий Федорович Калягин.

Сима, увидев столь важных гостей, глядя на них сверху вниз, попыталась, стоя на высоком табурете, изобразить нечто похожее на книксен. Отец поспешил поставить ее на пол.

– Моя старшая дочь Серафима. – Он забрал из ее рук тряпку.

– Здравствуйте… – Сима подняла глаза на того, что Надворный советник, рассматривавшего ее в упор, – ваше превосходительство… – сделала реверанс, как учила матушка: при встрече с высокопоставленными господами следует сделать шаг назад, присесть и склонить голову.

Затем улыбнулась уже знакомому ей Деревенчуку:

– Здравствуйте, господин.

Видя замешательство отца, девочка пришла ему на выручку:

– Батюшка, мне можно пойти?

– Да, дорогая, иди домой. Не жди меня, а завтра мы все доделаем.

– До свидания, господа, – накинув на плечи накидку, защищавшую от дождя и ветра, она снова присела, лишь чуть склонив головку, и легкой поступью направилась к выходу.

Чиновник невольно залюбовался особой грацией этой маленькой девчушки.

Симе очень хотелось постоять у дверей и подслушать, что будут говорить господа, она даже на секунду приостановилась у закрывшейся за ней двери, но тут же устыдилась собственного любопытства. Пройдя несколько шагов, она замедлила шаг, но окончательно решив, что подслушивать нехорошо, побежала домой.

Через год, благодаря назначенному графом содержанию, отец Николай смог определить Серафиму, которой исполнилось девять лет, в самую лучшую гимназию. Она с успехом прошла все испытания, буквально покорив комиссию уверенными ответами. Жизнерадостную синеглазую гимназистку вскоре полюбили за прилежание и отзывчивость как учителя, так и сверстницы.