Tash Anikllys Повитухин Лог

Мальчик улыбнулся. Грустно, совсем по-взрослому, так что у нее сжалось сердце.

— Я тот, кто ждал тебя, — произнес он тихим голосом, но она слышала каждое слово. — Ты долго шла.

— Откуда ты меня знаешь? — она шагнула еще ближе. Теперь их разделяло не больше двух шагов. — Мы никогда не встречались.

— Встречались, — он покачал головой. — Только ты не помнишь. Ты многих не помнишь. А я храню память обо всех.

Он протянул очень худенькую руку с длинными, почти прозрачными пальцами. На ладони лежал маленький узелок, перевязанный суровой ниткой в три оборота. Узел был затянут туго, но не намертво — казалось, стоит потянуть за кончик, и он развяжется сам.

— Что это? — спросила Людмила.

— Развяжешь — узнаешь, — напевно ответил мальчик. — Только не сейчас. Потом. Когда поймешь.

— Что пойму?

Он посмотрел на нее долгим взглядом. В глазах мелькнуло что-то такое, от чего у Людмилы перехватило дыхание. Тоска. Бесконечная, старая, как это болото, как эти леса, как сама земля под ногами.

— Что я тоже хочу домой, — сказал он тихо. — Что я тоже жду... тепла.

Людмила протянула руку, чтобы взять узелок, но пальцы прошли сквозь ладонь мальчика. Он таял. Прямо на глазах растворялся в золотистом свете и становился прозрачным, как тот туман, что стелился над болотом. А она почувствовала такое щемящее сожаление, что не могла сдержать слез.

— Не уходи! — выкрикнула она. — Постой!

— Я не могу уйти, — донесся голос уже откуда-то издалека, с той стороны света. — Я всегда жду. Ты только не бойся. Ты — та, кто сможет. Я знаю.

И исчез. Остался только вздох. Тоненький, едва слышный, но такой отчетливый, что Людмила вздрогнула всем телом.

— Я так долго ждал...

Она хотела бежать за ним, кричать, звать, но ноги приросли ко мху. А свет вокруг начал меркнуть, туман сгущаться и превращаться в обычную ночную темень. Болото вдруг стало черным, страшным, нахохленным, каким ему и положено быть.

Людмила судорожно открыла глаза. В комнате было светло — солнце уже заливало половину кровати, играло зайчиками на стене, на полу, на старой тумбочке. За окном перекликались петухи, где-то гремели ведра, пахло утренним дымом и свежим хлебом.

Она села и прижала руку к груди — сердце бешено колотилось и никак не хотело успокаиваться. Она взглянула на ладонь — пусто. Ни узелка, ни нитки. Только линия жизни, линия судьбы и мелкая дрожь в пальцах. И... снова маленький ивовый листик на одеяле рядом. Она коснулась его, и тот рассыпался в прах.

— Сон, — сказала она вслух. — Просто сон.

Только голос прозвучал совсем неубедительно.

Она еще долго сидела, глядя в стену, а в мыслях все еще стоял тот мальчик. Его глаза, улыбка и слова, которые въелись в память: «Я тоже хочу домой. Я тоже жду тепла».

***

На кухне вкусно пахло сдобой и топленым маслом. Вера хлопотала у печи — поворачивалась легко, несмотря на возраст, будто не было за плечами ни шестидесяти семи лет, ни тяжелой жизни, ни похороненного два десятилетия назад мужа. Она была из той породы женщин, что умеют делать все: и скотину обиходить, и пирогов напечь, и беду обнять так, что та непременно отпускает.

При мыслях об этом у Людмилы снова подступил к горлу ком.

На столе уже дымились пирожки — румяные, пухлые, с поджаристыми бочками, разложенные на расшитом полотенце. Рядом стоял заварной чайник, укутанный в вафельное полотенце, чтобы подольше держал тепло. Старые глиняные кружки — подарок матери Лидии на свадьбу, были чуть с отбитыми краями, но вымытые до блеска. Сахарница с желтым колотым сахаром. Банка с вишневым вареньем — прошлогодним, но все еще пахнущим летом.

— На-ка вот, ешь, — суетилась Вера, ставя перед сестрой тарелку и пододвигая пирожки. — С пылу жару. Я напекла, покамест ты дрыхла. Сегодня с яблочками. Помню, ты любишь.

— Спасибо, родная! Еще бы с черной смородиной. М-м-м!

— Дык, и с ей есть! И с творогом тож, — она как-то виновато улыбнулась, словно разрешила себе лишнее тепло и теперь корила себя за это.

— Ты просто волшебница!

Сестра не ответила, отвернулась к печи и загремела заслонкой.

— Ну как спалося? — уже отстраненно спросила она, не оборачиваясь.

Людмила взяла один пирожок, отломила край, но в рот не положила. Она застыла, глядя в окно, за которым начинался необычно серый, неприветливый день.

— Нормально, — ответила она и сразу отвела взгляд.

Вера с минуту смотрела на сестру, прищурившись, как на незнакомый цветок в огороде — вроде красивый, а вдруг сорняк?

— Не ври, — сказала она просто, без нажима, но так, что спорить было бесполезно. — Я ж тебя, Люська, всю жизть знаю. Ты когда врешь, у тебя ухо левое дергатся. Вон, глянь-ка в зеркало — пляшет как бешено.

Людмила машинально потрогала мочку уха и только потом поняла, что попалась. Так же, как когда-то в детстве. Сестра всегда могла без труда поймать ее на лжи. Она невесело усмехнулась.

— Что случилося-то? — Вера подперла щеку рукой. — А-ну сказывай давай.

Людмила долго не решалась. Мешала ложкой в кружке, смотрела, как кружится заварка, как поднимаются со дна чаинки, будто маленькие утопленники. Но потом все-таки собралась с духом.

— Сон мне приснился, Вер. Странный.

— Ну сон — оно понятно, — кивнула сестра. — Мне тож всяко снится. Особливо опосля того, как...

Она не договорила. Этого и не требовалось.

— Мальчик, — продолжила Людмила. — Стоял на болоте. На Повитухином Логу. Помнишь, ты вчера мне показывала? Звал меня. Глаза у него... один светлый, другой темный. Я таких никогда не видела.

Вера перестала улыбаться. Лицо ее стало серьезным, даже строгим, точно она примеряла на себя роль не сестры, а кого-то другого — хранительницы каких-то тайн, о которых не положено знать неподготовленным.

— У Петровича, у Глушкова, дочка така была, — наконец сказала она негромко. — Родилася така. Давно уж, десяти годов не было, как утопла в трясине-то. Мать ее, Глушкова жена, с горя померла опосля, царствие им небесно.

Она замолчала, а потом вдруг, не глядя на Людмилу, с укором добавила:

— А ты б и не вспомнила, небось. У тебя ж свои дела.

Людмила вздрогнула, а та тотчас же засуетилась, пододвинула к ней вазочку с вареньем и быстро заговорила, стараясь загладить упрек:

— Ты ешь, ешь. Вишнево. Душисто дюже.

Она сдержала слезы, кивнула и потянулась к пирожку. И стала отвлекать себя мыслями о дочке участкового.

«Гетерохромия. Нечасто, но встречается. С медицинской точки зрения — просто особенность пигментации радужки. Никакой мистики. А утонула... что ж, дети тонут везде, не только здесь».

Она хотела сказать это вслух, но Вера смотрела так серьезно, что язык не повернулся спорить. Только спросила:

— А когда это случилось? Давно?

— Дык, годов двадцать уж будет, поди. Или близко к тому.

Она замолчала, потом добавила, глядя куда-то в сторону, за окно, где за огородами темнел край леса.

— Токмо ты не бери в голову, Людка. У нас тута место тако. Сны всяки привидятся. Особливо чужим. Видать, потому и гостей не дозовешьси.

Эти слова больно резанули слух. Вера не простила. А, может, не простит уже никогда.

— Что значит «чужим»?

Сестра отвела взгляд. Долго смотрела на образа в красном углу, где теплилась лампадка, а потом быстро перекрестилась.

— Приезжие, говорю, частенько жалуются, — сказала она нехотя. — Снятся им сны странны. Про болото, про детей, про... ну, про всяко, что лучше не знать.

— А что именно им снится? — спросила Людмила, стараясь, чтобы голос звучал почти безразлично. — Есть какие-то закономерности? Или просто хаотичные кошмары? В медицине это называется «транзиторные психотические состояния на фоне смены обстановки». Воздух другой, вода, питание — все влияет.

— Я думаю, энто воздух такой. Или вода у нас особенна. Или...

Вера запнулась, подбирая слова, и виновато посмотрела на сестру.

— Ну, место тако. Нехороше. Сама знашь, люди тута веками жили, всяко бывало.

— Какое — всякое? — не отставала Людмила. Она уже забыла про пирожки, про чай, про все на свете. — Ты расскажи, Вер. Я же чувствую: ты не договариваешь.

— А чего договаривать-то? — Вера махнула рукой, но вышло неубедительно. — Жили люди, рожали, помирали. Сказки старушечьи — они на то и сказки, чтоб детей пужать. А ты взрослая, ученая, должная понимать. Воздух, говорю, особенный. Болотны испарения. В их, сказывают, микробов всяких полно, кои на мозги давят.

— Микробов? — Людмила криво усмехнулась. — Ты же в бога веришь, а про микробов вспомнила.

— А бог и микробов тож создал, — назидательно подняла палец сестра. — Для чевой-то они нужны. Можно, для того, чтоб мы сны странны видали и не лезли, куды не просят.

Она встала и засуетилась у печи, давая понять, что разговор окончен. Но Людмила видела: сестра что-то прячет за молчанием. Что-то, о чем говорить не хочет. Или боится.

— Вер, — позвала она тихо. — А ты сама видела такие сны, когда сюда приехала? После того, как замуж вышла?

Вера замерла у печи. Спина ее напряглась, рука с ухватом остановилась на полпути.

— Видала, — вздохнув, сказала она после долгого молчания. — Давно, когда молодой была. Тож мальчишку видала. Глаза у его были... как ты говоришь. Стоял у окна и кликал. А я... я не пошла.

— Почему?

Сестра обернулась. В глазах ее стояли слезы, но она не плакала. Просто смотрела с какой-то странной смесью злости, жалости и страха.

— Потому что почуяла: ежели пойду — не ворочуся. А у меня уж дети были малые. Колька, Сережка... Не дозволено мне было... — она запнулась, и вдруг лицо ее исказилось. — Ты не знашь, каково энто — выбирать! Ты ничего не знашь, потому что...

Она осеклась, поджала губы и отвернулась. А через секунду добавила уже спокойно:

— И ты не ходи на болото-то одна, Люська. Ни ночью, ни днем. Не надоть.

Людмила хотела спросить еще, но Вера уже отвернулась, загремела заслонкой, и по избе поплыл запах горячего хлеба и печной золы. Она постояла еще у печи, не двигаясь, а потом вдруг резко обернулась, подошла к столу и налила сестре чаю до краев.

— Пей. Горячий. С мятой, как любишь.

И, не дожидаясь ответа, вышла в сени, оставив дверь приоткрытой. Людмила слышала, как она всхлипнула там и сразу затихла.

***

Она еще долго сидела у себя в комнате, глядя в стену, а в мыслях стоял тот мальчик.

С кухни донеслись голоса — Вера с кем-то разговаривала и смеялась. Потом шаги, и в дверь робко постучали, будто боялись побеспокоить.

— Люсь, можно? — сестра приоткрыла дверь и заглянула в комнату. — Тута к тебе гости, познакомиться. Не прогонишь?

Она посторонилась, пропуская вперед молодую женщину. А рядом с ней, вцепившись в материнскую руку, стоял мальчишка лет пяти — вихрастый, с серьезными глазами и оттопыренными ушами, которые делали его похожим на забавного лесного зверька. Женщина широко улыбалась. В ней было столько тепла, что Людмила невольно улыбнулась в ответ.

— Это Катерина, — сказала Вера. — Соболева. Дочь Нины... помнишь Нину Поликарпову? Вы с ей дружили когда-то.

Людмила вздрогнула. Нина — единственная, с кем она близко общалась в Замшелом, кроме сестры. Добрая, тихая, тоже вечно с книжкой. Они вместе собирали грибы, болтали о пустяках, а потом она уехала — и Нина умерла. А она из-за своей гордости даже не знала об этом и не приехала на похороны. Еще одна вина.

— Катя? — переспросила она, вглядываясь. — Господи... Ты на мать не очень похожа.

— В отца, — Катя улыбнулась, чуть стесняясь. — Он у нас чернявый был, глазастый.

— Точно. А я Нину... хорошо помню ее, — Людмила запнулась. Хотела было произнести «прости, что не приехала», но не смогла.

Вера, стоявшая в дверях, отвела взгляд. Плечи напряглись, но она ничего не сказала.

Мальчик шагнул вперед, но держался настороженно, цепляясь за материнскую юбку. Глаза у него были темные, с длинными ресницами, и смотрел он на Людмилу с той особенной детской серьезностью, от которой взрослым становится не по себе.

— Сколько вам лет, богатырь? — подмигнула мальчику Людмила.

— Пять, — улыбнулась Катя. — Буквы уже учим, маму слушается. Правда, Вань?

Мальчик молчал, разглядывая Людмилу исподлобья. Потом вдруг спросил, не по-детски серьезно:

— А вы кто? Вы к тете Вере в гости приехали?

— Да, — улыбнулась Людмила. — Я ее сестра. Люда.

— А надолго останетесь? — Ваня подошел ближе, уже без страха.

— На месяц, — ответила она.

— Ого! — Мальчик присвистнул, и все засмеялись — даже Вера, хотя смех ее вышел каким-то сдавленным.

Ваня отпустил материнскую юбку, подошел ближе и доверчиво положил ладошку на колено Людмиле.

— А вы к нам придете? — спросил он. — В гости?

— Приду, — пообещала та и погладила его по вихрастой голове. — Обязательно приду.

— Ну, пойдем, — Катя поднялась и подхватила сына на руки. — Не будем мешаться.

— Завтра приходи, — сказала Вера. — Картошку подсобишь собрать. А то не управимся никак.

— Приду, обязательно.

В дверях Катя обернулась, посмотрела на Веру — и вдруг порывисто обняла ее.

— Спасибо вам, теть Вер. За все.

Та замерла на секунду, а потом неловко похлопала Катю по спине.

— Ладно, ладно. Иди уж.

Людмила смотрела на них — чужих, но близких, спаянных общей болью и благодарностью — и чувствовала, как внутри закипает горькое, бесполезное «а меня здесь нет».

Дверь закрылась, и в комнате снова стало тихо. Вера вздохнула и покачала головой.

— Хороша девка, душевна. Замуж бы ей, а она одна с пацаном мается. Но ничего, Ванька растет умницей.

***

После завтрака Людмила вышла на крыльцо — размяться, проветрить голову, в которой после неловких разговоров с Верой все еще ворочались тяжелые мысли. Все смешалось в какую-то тревожную кашу, от которой хотелось отмахнуться, как от назойливой мухи. Но она не могла.

Деревня встретила ее особенной, наполненной множеством мелких звуков тишиной: где-то скрипела калитка, где-то кудахтали куры, где-то далеко, за огородами, постукивал топор — кто-то чинил забор. Пахло прелой листвой, дымком из труб и чем-то неуловимым, болотным тянуло с той стороны, где за домами угадывался Повитухин Лог.

Людмила поежилась, хотя утро было теплым и уже катилось к обеду. Она поправила платок, накинутый на плечи, и зашагала по улице.

У дома бабы Паши, на лавке, уже сидели старухи. Три темных фигуры в черных платках, как три вороны на ветке. Баба Паша — сухая, с острым носом и цепкими глазами — первой заметила приезжую и ткнула локтем соседку. Матрена Тихоновна, грузная и медлительная, только повернула голову, а Манька-веселушка, наоборот, вся подалась вперед, заулыбалась было, но, встретив недовольный взгляд соседки, почему-то отвела глаза и уткнулась в вязание.

Людмила кивнула им, проходя мимо.

— Доброе утро.

— Добро, добро, — ворчливо отозвалась баба Паша, но голос ее звучал так, будто она желала всего, кроме добра. Остальные же промолчали.

Шепотки за спиной зашуршали, как мыши в соломе, но Людмила не обернулась. За эти несколько дней она уже привыкла к тому, что в деревне каждый новый человек — событие, а она тут еще и городская, еще и акушерка, еще и сестра Веры, которой двадцать лет не было. Есть о чем посудачить.

Она прошла еще немного и остановилась сама собой. У калитки соседнего дома стояла Валентина.

Сегодня молодая женщина не просто смотрела на прохожих, а явно кого-то ждала. Стояла, привалившись плечом к столбу, и с нежностью поглаживала свой большой, круглый живот. У Людмилы на миг сжалось сердце, и проскользнула тонкая змейка белой зависти. Она сама не заметила, как замедлила шаг.

Валя увидела ее и засияла улыбкой — открытой, чуть застенчивой, какой улыбаются люди, когда очень хотят познакомиться, но боятся навязываться.

— Доброе утро, Людмила Сергевна! — окликнула она ее звонким, почти девичьим голосом, несмотря на положение. — Выспалися?

Людмила остановилась и тепло улыбнулась в ответ.

— Доброе. Более-менее. А вы как?

— Да я-то что, — Валентина снова погладила живот, и этот жест был таким естественным, таким материнским, что Людмила на мгновение забыла обо всех тревогах. — Я тута все думала... Вы ж акушерка, да?

— Акушерка, — кивнула Людмила. — Сейчас отпуск, вот. Двадцать лет не была.

— Ой, двадцать лет! — Валя всплеснула руками. — Это ж сколько всего изменилося! У вас тама, в городе, поди, все по-другому. А у нас тута... все по-старому. Куры, огороды, да болото.

Она немного помолчала, а потом решилась.

— А може спросить? — Валя замялась, теребя кончик платка. Щеки ее вспыхнули румянцем — густым, деревенским, каким краснеют только те, кто не привык просить помощи. — У меня срок-то, почитай, подходит. Пужаюсь маненько — вдруг что не так? Покамест до Мглина-то доедешь... А фельдшер наша, Любка, в Замостье ж. Баба она хорошая, добрая, а по нашей, по бабьей части, сами понимаете — не ученая. Роды ж такое дело... Страшно.

Она замолчала и потупилась, будто сказала что-то неприличное. Пальцы все продолжали крутить и мять платок, и видно было, как в ней борется желание попросить и страх показаться навязчивой. Ну кто она такая, обыкновенная соседка, чтобы городскую акушерку, да еще и в отпуске, отрывать от отдыха? Неудобно же. Человек приехал сил набраться, а тут со своим животом лезут.

Но в этот момент малыш толкнулся изнутри — сильно, требовательно, словно тоже просил: «Не молчи, мам, не упусти». И, сглотнув, Валя робко подняла глаза. В них плескалась такая отчаянная надежда, что Людмиле стало неловко от возникшей жалости.

— Може, зайдете? Обещалися ж давеча, — выпалила Валя и снова вспыхнула, залилась краской до самых ушей. — Хоть послухаете, как он тама? А то я одна, мужа-то нету, помочь, ежели что, некому, да и спросить больше не у кого. Бог вас сюда послал. Я б хоть поспокойней была.

И замерла, боясь услышать отказ. Людмила на мгновение заколебалась. Неудобно как-то, с незнакомым человеком, в чужой дом... Но профессиональное любопытство и привычка помогать пересилили.

— Зайду, конечно, — кивнула она. — Только ты подожди минутку, я за инструментом схожу к сестре. Стетоскоп в сумке оставила.

Валентина удивилась и заулыбалась.

— Ой, у вас и инструмент свой? Ну вы прям настоящий доктор!

— Почти, — усмехнулась Людмила. — Без него уже как без рук.

Она поспешила к Вере и заскочила в дом. Сестра как раз мыла посуду.

— Вер, я к соседке зайду, Валю посмотрю. Она просила.

Та обернулась, вытерла руки о фартук, и лицо ее осветилось теплой, довольной улыбкой.

— Ой, Люська, правильно! Иди, иди, помоги девке. Она одна тута мается, ни мужа, никого. А ты сходи, посмотри. Можно, и правда пригодишься. Люди тута свои, деревенски, они добро помнят.

Людмила взяла стетоскоп, который лежал на дне сумки, и вышла. Вера смотрела ей вслед и довольно кивала сама себе.

Завидев акушерку, Валя просияла, распахнула калитку и засеменила к дому, придерживая живот обеими руками. Людмила прошла следом.

В избе было чисто, но бедно. Стол, лавка, железная кровать, в углу — иконы с тусклыми лампадками. Пахло мышами и сушеной мятой.

— Ты ложись, — сказала Людмила, скидывая платок. — На кровать, давай. Посмотрим твоего богатыря. Срок какой, недель тридцать семь — тридцать восемь?

— Ой, а откуда вы знаете? И что хлопец, — растерянно протянула Валентина. — Мне Олег Валентиныч токмо в прошлом месяце сказал.

— Опыт, — улыбнулась Людмила.

Валя послушно улеглась, задрала кофту, обнажив большой, туго натянутый живот. Людмила присела рядом, положила ладони на теплую, чуть влажную кожу и прислушалась, закрыв глаза.

Ребенок отозвался сразу — толкнулся сильно, точно проверял, кто это там командует. Она повела руками по животу, осторожно, привычным движением, нащупывая головку, спинку, ножки.

— Ох и шебутной он у тебя, — усмехнулась она. — Жить будет долго и счастливо.

Валя засмеялась — легко, радостно.

— Живот уже опустился, недолго ходить. Но лежит правильно, головкой вниз. Таз у тебя... ну, не широкий, но родить должна. Если ребенок не крупный. А он, судя по всему, средний. Так что все будет хорошо.

Людмила сняла с шеи стетоскоп, привычным движением вставила оливы в уши и приложила головку к животу. На мгновение замерла, вслушиваясь в тот тайный мир, что бился там, внутри. Ритмичное, четкое, сильное сердечко стучало ровно, как метроном, как сама жизнь, которой еще только предстояло родиться.

— Сердце как часы, — сказала она, убирая инструмент. — Сто двадцать ударов в минуту. Можешь не волноваться.

Но что-то в лице девушки ее насторожило. Какая-то бледность, нездоровая, синеватая у губ. Или это просто игра света? Она пригляделась внимательнее и нахмурилась.

— Валя, а ты сама как себя чувствуешь? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, не выдавая тревоги. — Головокружения бывают? Слабость? Может, тошнит?

— Да нет, — та чуть виновато улыбнулась. — Все как обычно. Иногда кружится маненько, когда резко вскачу, но это ж у всех беременных так, правда? А тошнота давно прошла, еще в первый триместр.

— А боли? — не отступала Людмила. — Какие-нибудь странные ощущения внизу живота? Тянущие, резкие?

Валя задумалась, поглаживая живот.

— Ну, бывает, что тянет. Но мне говорили, это нормально, связки растягиваются. А вы... вы что-то видите, Людмила Сергевна? Что-то не так?

Людмила смотрела на нее и колебалась. Профессиональное чутье, что не раз спасало жизни, царапнуло изнутри. Но что именно? Бледность? Так она могла и от волнения. Синева у губ? Плохое освещение, тени от занавесок. Да и пальпировала она живот — все нормально, ребенок активный, пульс хороший.

— Да нет, ничего, — сказала она наконец, заставив себя улыбнуться. — Все в порядке. Просто я привыкла перестраховываться. Сорок лет работы — это не шутка, на всякую мелочь внимание обращаю.

Валя облегченно выдохнула, и лицо ее разгладилось.

— Ой, спасибо вам! — она села на кровати и схватила акушерку за руку. — Прямо камень с души!

— Не за что, — Людмила высвободила руку, но мягко, без раздражения. — Ты главное слушай свое тело. Если что-то покажется не так — схватки не вовремя, воды отойдут, кровь пойдет, — сразу ко мне. Или к Любе в Замостье. Но я здесь буду, так что... ты не одна.

Валентина смотрела на нее с такой благодарностью, что у Людмилы внутри опять что-то екнуло. Роды. Жизнь. А вокруг — смерти, о которых говорила Вера.

— Спасибо вам! — еще раз поблагодарила девушка. — А вы долго у тетки Веры?

— На месяц.

— Месяц! Вот хорошо-то! А то я все боялась, вдруг без вас... — Валя аж в ладоши захлопала, по-детски так, радостно, но тут же спохватилась, улыбка ее стала виноватой и смущенной. Она осеклась, замялась и потупилась. — Глупости это я, конечно, мелю. У вас своя жизнь, работа. Но, сами понимаете... так-то оно спокойнее, когда знаешь, что рядом есть человек, который разбирается и подсобить сможет, ежели что.

Людмила смотрела на нее и чувствовала, как внутри, в той пустоте, что жила в ней годами, что-то оттаивает. Крошечный кусочек льда превращался в каплю. Валя была такая живая, такая настоящая, такая... беременная. А это для Людмилы всегда было святым.

— Посмотрим, — ответила она мягко. — Ты главное не бойся. Роды — это не болезнь. Это работа. И ты с ней справишься. Я уверена.

Валя кивнула. В глазах у нее стояли слезы — счастливые, благодарные.

— Спасибо вам, Людмила Сергевна, еще раз. Прям отлегло.

— Ну и хорошо, — Людмила улыбнулась. — Пойду я, пройдусь еще. А ты отдыхай, сил набирайся. Скоро они тебе понадобятся.

Она вышла от соседки, и только на улице, вдохнув свежего воздуха, поняла, что дрожат руки. На душе стало чуть теплее. Чужие слезы, чужая радость, чужая жизнь, которой она могла помочь, — это было ее, родное. То, ради чего она просыпалась каждое утро последние сорок лет.