Альгердас Табатадзе ХРОНИКА БАНКИРА

— И все-таки я не понял: что значит — на пенсии? — не унимался Янкевич.

— А то и значит — на пенсии. Вы же знаете, что происходит вокруг. Вернулся сюда, и места мне в армии не нашлось.

— Вам не нашлось места? Очень интересно! И чем же занимаетесь? Где работаете?

— Пока нигде.

Возникла небольшая пауза. Было заметно, как Янкевич о чем-то размышлял…

— Вы знаете? — внимательно посмотрев на Георгия, продолжил Янкевич, — я вас очень хорошо понимаю, я ведь тоже уволился: стоял перед выбором и решил уйти. Просто взял и ушел. Ничего в городе не строится, архитектура в застое, никаких планов на будущее. В этой обстановке полного упадка не хочется терять годы и ждать, когда все нормализуется. Сейчас многие ищут новые возможности. Я подумал и решил тоже поискать. Может быть, это к лучшему, что вы уволились, и вы когда-нибудь будете вспоминать это время и жалеть о том, что не уволились раньше. А вам многие будут завидовать и жалеть о том, что и они в это переломное время не нашли в себе мужество, чтобы расстаться со старым и быстрее начать новое. Конечно, плохо, когда тебе завидуют, но это лучше, чем тебе сочувствуют. Всегда лучше, чтобы завидовали, чем сочувствовали. – еще раз повторил Янкевич и, подумав, добавил:

— Если вы не в простой ситуации, я смогу вам предложить работу, но не сегодня. Мне необходимо в течении пары месяцев закрыть возникшие сложности в бизнесе, которым я сейчас занимаюсь. Надеюсь, ваш телефон не изменился с тех пор, как вы были в Ростуне?

— Телефон тот же, но все-таки запишите, — и Георгий назвал под запись номер своего телефона. — А, какой бизнес, если не секрет?

— Тот бизнес, которым я сейчас занимаюсь, я закрываю, а тот, который я смогу вам предложить, скорее будет новым. Но об этом позже, когда подойдем ближе к его открытию. Как вы на это смотрите?

— Как я могу смотреть на это? Большое спасибо! Я в такой же ситуации, как герой из поэмы Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре», в которой рассказывается, как один из двоих путников упал в колодец и стал тонуть, а второй, пытаясь ему помочь, кричит сверху:

«Подожди меня приятель нам не время расставаться.

Я пойду найду веревку, чтоб тебе наверх взобраться.»

Тот, который был в колодце, поневоле стал смеяться:

«Как могу не подождать я, если некуда деваться…»

Я именно тот путник, который оказался в колодце. Буду ждать вашего звонка.

— Отлично! Договорились, я позвоню. Рад буду вам помочь. Я именно тот путник, который пошел за веревкой.

Оба рассмеялись…

Георгий находился в том состоянии, когда уже не выбирают, и был согласен на все. Он возвращался домой с неожиданно появившейся надеждой. Он не очень хорошо представлял, что его ждет, но хорошо понимал, что это лучше, чем ничего. В душе появилась надежда, которая всегда звучит бравурным маршем. Все мысли Георгия на обратном пути вращались вокруг разговора с Янкевичем. Думая о разговоре, он попадал ногами в лужи, но уже не замечал, что обе ноги стали мокрыми, а брюки покрылись грязью. Только, когда поскользнулся, и чуть не упал в лужу, он понял, что нужно успокоиться, быть внимательнее и идти медленнее.

Мария, встретив Георгия в прихожей, была удивлена его мокрым ботинкам и грязным брюкам. Подняв глаза и посмотрев ему в лицо, она уловила в его взгляде озорные, веселые нотки.

— Что случилось? Ты где был так долго?

— Как тебе и говорил, ходил в гараж.

— И там, конечно, плавал в лодке и ловил рыбу. Поэтому такой грязный.

— Рыбу не ловил, но встретил главного архитектора города.

— Янкевича? Рассказывай, не томи, — идя в гостиную и уловив его воодушевление, бросила на ходу Мария.

Устроившись в кресле, Георгий рассказал ей во всех подробностях о разговоре с Янкевичем.

— Значит, сказал, что нужно подождать два месяца?

— Да, именно так.

— И что ты думаешь по этому поводу? Чем он сам занимается?

— Что думаю? Будем ждать, но сидеть сложа руки не буду. Буду продолжать поиски работы… Каким бизнесом занимается, не сказал. Я скулю, как собака, а он бросил работу сам. Может, и правда: кто уйдет первым, тот и выиграет. Ты посмотри, что в последние годы творилось — сколько образовалось частных контор. И все вроде живут.

— Вот именно, вроде живут. Это так видится со стороны, а как на самом деле — никто не скажет. Тебе не кажется, что зря ты тогда погнался за генеральской должностью. Твоя бригада, как стояла, так и стоит, все служат и радуются, а ты — на улице, и сколько мучений перенес.

— Давай, Мария, больше не будем возвращаться к этому разговору. Что сделано, то сделано, и это уже в прошлом. Его не вернешь и не исправишь. Зачем опять все ворошить? Я уже тебе говорил, что ничуть не жалею о своем решении. Что касается бригады — это просто отложенный вопрос. Мне командир дивизии стратегов сказал, что уже принято решение о вывозе ракет в Россию. Этот процесс уже начнется на днях, а значит, и бригада, в существующем формате уже будет не нужна. Ты сама посуди: маленькое государство не выдержит финансовой нагрузки, которая необходима для содержания такой массы войск. Только Белорусский военный округ насчитывал более двухсот тысяч человек, а ведь еще есть наша армия ПВО, да и другие формирования. Однозначно, будет массовое сокращение военных, и оно уже идет полным ходом.

Несмотря на иллюзорность предложения Янкевича, в этот вечер настроение и Георгия, и Марии было приподнятое. Они улыбались больше, чем обычно в последнее время, чаще смотрели друг другу в глаза. И, как раньше, глаза зажигались влюбленными искорками. Георгий внимательно, стараясь, чтобы Мария не заметила, рассматривал ее. Она совсем не изменилась к своим годам, сохранила свежесть кожи, стройность фигуры и красоту лица, только у внешней стороны глаз появились еле заметные небольшие лучики морщин. Чувство любви к ней никогда его не покидало.

— Мне хочется немного выпить, — сказала она, глядя на него.

Он встал, достал из бара бутылку коньяка и два бокала, молча налил ей и себе.

— Ты не напьешься?

Она встала, ласково и нежно обняла его.

— Боюсь, этого мне сегодня будет недостаточно. Держи меня крепко, — целуя его, прошептала она.

Он медленно разорвал их поцелуй.

— Может, тебе еще налить чуть-чуть? – задиристо спросил он.

— Налей… Сегодня мне это только на пользу…

Он держал ее в своих объятиях, ощущая теплоту её тела и мягкость губ.

— Мари, милая Мари, я тебя очень, очень люблю, — он так ее называл в особые моменты, и она об этом знала.

— Я тебя тоже очень люблю. Люби меня, люби меня долго, люби меня всю жизнь…

Она прижалась к нему не только телом, она прижалась к нему всей своей душой, всей своей сущностью. Она бесконечно верила в него, верила, как и раньше, верила, как в молодости, знала, что все образуется — он сильный, он надежный, он найдет свою дорогу…

Было уже далеко за полночь. На прикроватной тумбочке светилась ночная лампа. Они, уставшие, лежали молча…

— Ты знаешь, дорогой, двадцать лет совместной жизни промчались так быстро, что иногда кажется, что многие события тех лет были вчера.

— Мари, моя милая, у тебя плохо с математикой: не двадцать, а уже двадцать один год совместной жизни, и мне тоже часто кажется, что многое произошло как будто вчера. Я хорошо помню наше первое знакомство, свадьбу и твою красоту…

— А сейчас я уже не красива?

— Ты стала еще лучше!

— Ты лукавишь, просто не хочешь меня расстроить.

— Нет, это правда. Я хорошо помню все свои переживания. Помню, как мы с Николаем почти полгода ходили вместе на свидание к тебе, прежде чем ты решилась сказать ему «нет», сказать ему, чтобы он больше не приходил. Хорошо помню свою ревность из-за твоих поклонников. Помню нашу экстренную свадьбу в связи с неожиданно быстрым выездом родителей в Афганистан, рождение нашего сына и многое другое до мелочей... Кажется, что все было вчера, и этому вчера временное измерение в двадцать один год.

— Да, это все было вчера, — тихо сонным голосом прошептала Мария. — Кажется, я сейчас засну. Ты не обидишься?

— Попробуй, тебе необходимо поспать.

— Будешь на меня смотреть?

— Не волнуйся, только самую малость, а потом я тоже засну.

— Перед тем как заснуть, я тебя все-таки спрошу. Тебя так долго не было! Ты меня еще любишь?

— Я тебя люблю и люблю ещё сильнее чем раньше, потому что тебя так долго не было рядом. Ты же знаешь, что разлука для любви — это как ветер для костра. А теперь спи, моя дорогая, и пусть тебе сняться солнечные сны…

Через пару минут она уже спала крепким сном. Её дыхание было тихим и спокойным. Георгий всегда удивлялся, как у нее получалось так быстро засыпать. Он смотрел на ее лицо, зная в нем каждую черточку. За время его службы в Алма-Ате оно ничуть не изменилось. Одна её рука лежала под головой, вторая — сверху на одеяле. Волосы ручьем растеклись по подушке. Георгий очень ее любил. Любил не только за красоту, которая всегда притягивала взгляды мужчин — любил за преданность, за чистоту, за самоотверженность, за то, что все непростые годы совместной жизни не стонала, не ныла, стойко переносила все тяготы, выпавшие на долю жены офицера. Она, городская женщина, в условиях дикого дискомфорта, при отсутствии воды, туалета в доме и наличии только печного отопления могла создать в доме уют и радость.

Георгий крайне критично относился к высшему военному руководству страны за те невыносимые и позорные условия жизни десятков тысяч семей офицерского состава зенитных ракетных и радиотехнических войск. Зенитные ракетные дивизионы, радиотехнические роты и батальоны были брошены в леса и пустыни вдали от ближайших городов и населенных пунктов.

Жены, маленькие дети оставались без медицинского обслуживания, мылись в неприспособленных солдатских банях. Школьников возили в школы не на автобусах, а на переоборудованных умельцами грузовых автомобилях, холодных зимой и пыльных летом. Дети тоже были героями, они не могли, как все остальные дети, развивать свои склонности в кружках по дополнительному обучению, заниматься спортом и искусством, так как сразу после занятий должны были в этих грузовиках возвращаться обратно.

Необходимые продукты и кое-какую одежду привозили автолавки, снаряженные военной торговлей, и то не регулярно, и то не везде. Одноэтажные домики для офицеров, которые не соответствовали никаким стандартам и которых всегда не хватало для всех, строились не строителями, а необученными солдатами этих же подразделений. Они — домики — были кривые, сырые, продуваемые всеми ветрами, с печками, зачастую без воды и туалетов. Если ко всему этому прибавить тяжелую службу офицеров, службу на износ, с постоянными дежурствами и воем сирен, то вырисовывалась удручающая, ужасная и мрачная картина существования людей.

При всем этом, офицеров критиковали, наказывали, снимали с должностей, а жены, еще должны были находить силы для поддержки своих мужей.

Офицерские жены были не просто женами — они были женами-героинями. Он вспомнил, маленькую радиотехническую роту в Казахстане, в горах, стоявшей рядом с городским поселком Дружба, посредине горного прохода, разделяющего два хребта и называемого Джунгарскими Воротами. Эффект огромной аэродинамической трубы создавал сильнейшие ветры, периодически меняющие своё направление на 180 градусов.

Город встретил его абсолютной тишиной. Вокруг — танки, вкопанные в землю до башен. Серые многоэтажки безмолвно смотрели на пустые улицы тёмными глазницами выбитых окон. В городе никого не осталось после конфликта с Китаем. Все население вывезли. Осталась только рота и застава пограничников. Какая у него была тяжелая встреча с несколькими женами офицеров этой роты! Какая безнадежность и усталость от всей неустроенности быта была в их молодых и печальных глазах.

Георгий смотрел на Мари, милую и хрупкую. Как она смогла выдержать все это в течении почти девяти лет? Какой силой надо было обладать ей, такой нежной, выросшей в городе, в тепличных условиях, со всеми общественными коммуникациями, чтобы не сломаться в этих условиях, выдержать их и остаться с мужем? Многие не выдерживали…

После того как он вырвался из этих условий, Георгий всегда задавал себе вопрос: «Почему нельзя было все организовать, как в войсках стратегического назначения? Когда семьи живут в городах или в больших благоустроенных гарнизонах со всеми удобствами, а мужья выезжают на позицию и несут дежурство вахтовым порядком… Почему, почему, почему?».