Summer Bjorn Тишь

Глава 13

Нога решает за меня.

Третье утро на серой стороне я начинаю с осмотра, по описи: борозда на голени мокнет, края у неё горячие и тугие, а вверх от борозды, под чешуёй, тянутся дорожки — красные, тонкие, как нитки. Вчера их не было. Сегодня три, и верхняя доползла до колена.

Наклоняюсь, нюхаю. От борозды тянет сладковатым — не мясом, не потом: порчей. Сладкое тут всегда дурной знак, что в ягоде, что в ране.

Эту дорогу я знаю. По ней меня уже водили — рукой, после коровы: жар, потом гости, потом в бреду, стиснув зубы. Тогда я отсиделась. Тогда у меня было тихое пятно в обжитой стороне и рука, а не нога. Теперь подо мной чужая земля, за спиной белый морок, который зовёт меня по ночам чужим ласковым именем, и второй такой жар я здесь не пересижу. Он меня досидит.

Считаю, что имею. Бежать не могу. Охочусь вполсилы, и мяса в кладке — на три дня, если есть досыта, на пять — если экономить. Трав, какие рука сама тянется мять и нюхать, тут не растёт: серая сторона скупее той. Остаётся то, что при мне: нож, имя, лоскут.

И то, чем держат форму.

Я умею держать. Это во мне старое, вложенное, — держу чешую, держу имя, держала себя у досидкиной ложки. Но держать — это ещё не делать. Пустую форму зараза не испугается. Форму надо кормить, а чем кормят форму, я знаю тоже: тем, что стоит во мне за стеной, полное и тяжёлое, — я его чую, как чуют за стеной полную бочку, — и к чему я до сих пор не лазила.

Не лазила, потому что не приходилось. Теперь припекло. В прямом смысле: нога горячее щеки.

Нахожу место под работу, придирчиво, как под лёжку: чистое пятно, над ним камень с нависью, рядом ручей — читан дважды, вода как вода. Складываю ношу, сажусь спиной к камню, ногу — вытянуть, нож — под руку.

— Мастерская, — говорю я месту. Место молчит, но стоит. Значит, договорились.

Начинаю с каймы.

«Живи» я в ней уже вычитала — у самого угла, где стежок тёплый. Но кайма длинная, идёт по всему краю, и стежки в ней не кончаются на одном слове. Кто шил, тот шил долго и не для красоты — это я поняла ещё тогда. Пора понять остальное.

Веду когтем по ряду, медленно, как веду по следу. Стежки отзываются — не словами, работой: под пальцами теплеет там, где рука шившей знала, что делает, и холодит там, где я веду неверно. Так я и иду по кайме — на тепло, как по следу иду на запах. Письмо возвращается, как началось: по стежку.

За «живи» — дорожка. Две дорожки.

Ряд стежков, ровный, ведёт от середины к краю — и выходит вон, за кайму, в ничто. А рядом, вплотную, тот же ряд, стежок в стежок, только вывернутый: идёт от края внутрь, к середине, и там сворачивается, как сворачивается змея. Зеркало. Одна дорожка выводит. Вторая — заводит.

Я вожу по ним пальцами, раз, другой, десятый, и слова приходят сами — из того же места, откуда пришло «держать форму», тёплым тем же голосом, которого я не помню:

свести. Развести.

Свести — согнать дурное с места и вывести вон, за край, как сводят пятно с ткани. Развести — то же самое, вывернутое: взять дурное за шкирку и повести внутрь, к середине, к тому, что бьётся. Одна дорожка лечит. Вторая — та же дорожка, если вести в другую сторону.

Вторую дорожку я трогаю один раз, для порядка. Веду когтем от края внутрь — и палец сам просится назад: под стежками не тепло и не холод, а тяга, ровная, вниз и в середину, как тянет глубокая вода. Дорожка живая, дорожка рабочая. Просто работа у неё такая.

Я сижу над каймой долго. Что выгоняет, то и загоняет; вся разница — куда вести. Кто вышивал мне это в дорогу, тот знал обе стороны и дал обе, не спросив. Спасибо. Вторую я кладу на дальнюю полку, в голове, туда же, где место, куда ушли двое. Не для себя.

Дальше по кайме стежки идут ещё — узоры, каких я не разбираю: веду когтем, а тепла нет, ряд молчит. Не мертво — заперто. Кайма длиннее моего уменья; шившая знала больше, чем я пока понимаю. Ничего. Дозреет. Вышитое не портится — проверено.

Для ноги — первая.

Строю форму. Это выходит легко, почти обидно легко: держать я умею, а дорожка вышита — веди по вышитому. Форма встаёт в голове, ровная, пустая, как ложка над пустым местом. Ждёт, чем её наполнят.

Наполнять — за стеной.

Я тянусь к бочке — и бочка отвечает.

Сперва хорошо: сила трогается с места, тяжёлая, тёплая, идёт ко мне, как идёт вода, когда вынули затычку. А потом она входит в меня — и я узнаю, какими ходами ей идти.

Кривыми. Палёными. Ходы во мне — как жилы после огня: скрученные, спекшиеся, в рубцах изнутри. Сила продирается по ним, и каждый её палец — по живому ожогу. На первом ударе сердца я терплю. На втором у меня белеет в глазах. На третьем я бросаю всё — форму, тягу, дыхание — и лежу на боку, прикусив рукав, пока внутри догорает.

Отдышалась — и проверяю второй раз. Я всё здесь проверяю дважды, такое у меня правило, и до сих пор оно платило за себя. Тяну снова, готовая, рукав в зубах заранее.

То же самое. Тот же счёт: удар, второй — белым по глазам, бросай. Стало быть, не случай и не с непривычки. Устройство. Моё новое устройство.

Села. Посмотрела в себя ещё раз, издали, как смотрят на осиное гнездо.

Бочка — вот она, полная, целая, силы в ней столько, что дна не чую. А ходы от бочки ко мне — жжёные. Кто-то пустил по ним огонь, весь разом, и они спеклись, как спекается песок в стекло. Держать — держу: пустая форма стоит во мне, сколько велю, хоть до ночи, и это не болит совсем. Болит подача. Черпак верный, бочка полна — жёлоб сожжён.

Я вспоминаю оплавленный камень в стыке. Я трогаю рубцы под рёбрами, три, и рубцы на спине, лучами. Это всё — одно. Одной ночи работа.

Мне это сделали.

Злость встаёт раньше, чем я успеваю её встретить. Знакомая уже, белая, от живота вверх; зубы сжимаются сами, из горла идёт низкое, и руки — руки хотят. Кого — неважно; злости лицо не нужно, она и безликая горит хорошо. Мне оставили полную бочку и сожгли ходы. Оставили реку — и нечем зачерпнуть. Пейте, сказали, по капле — если дотянетесь.

Ладно, — говорю я злости, когда она нагорает до ровного. — По капле так по капле.

Реку у меня взяли. Каплю — пусть попробуют.

Пробую сама, на счёт, как меряю всё: тяну не струёй — глотком, малым, между двумя ударами сердца, и бросаю раньше, чем ожог доходит до белого в глазах. Больно. Терпимо. Второй глоток — тот же счёт, та же цена. Третий — руки дрожат, во рту медь.

Три глотка — мой потолок в один заход. Хорошая бочка. Наливать некуда.

Смешно мне не делается, но и плакать я не сажусь: мера — уже имущество. С мерой можно работать. Без меры тут работают один раз.

Работа выходит такая: глоток — в форму, форму — на дорожку, дорожкой — по ноге, от колена вниз, к борозде, и вон, за край меня.

Первый раз не выходит ничего. Глоток догорает раньше, чем форма доводит дорожку до конца, и зараза только вздрагивает, как вздрагивает зверь, когда мимо прошли. Второй раз я веду экономнее — не всю ногу разом, а пядь, от красной нитки до красной нитки. Нитка бледнеет. На волос, на полволоса — но бледнеет, я вижу это глазами, а глазам своим я тут верю через раз, поэтому проверяю пальцем: где вчера было горячее, там сегодня тёплое.

Идёт.

Идёт — как таскают воду решетом, но идёт. Три глотка утром, отлежаться, три к полудню, отлежаться. После каждого захода меня трясёт и рвёт голодом — не тем, что в животе, а волчьим, во всю меня: тело топит эту работу мясом, как топят печь, и требует дров вперёд. Я ем. Кладка тает быстрее, чем таяла на охоте: выходит, мастерская жрёт, как охота, только добычи не приносит.

— Пока, — говорю я кладке, забирая очередной кусок. — Пока не приносит.

Вечером второго дня я ловлю себя на новом. Сижу у камня, нога вытянута, в руке кусок мяса, рядом ручей шумит по-простому — и мне ловко. Не «терпимо», не «дожила до темноты» — ловко: место обжито, работа идёт, кладка под боком, и я третий день никуда не бегу и ни от кого не ухожу. Первый раз за всё моё. Я чуть было не думаю про это место слово «дом» — ловлю его на подлёте и не пускаю.

Дом — у людей. А мне ловко в Тиши, в мёртвой земле, у мертвецкого камня, с иглой в пальцах и тварьим мясом в зубах. Ловко, как дома.

Вот это меня и останавливает — на пол-удара, не больше. Потом я доедаю мясо. Пугаться сытой — дешевле.

К этому же вечеру верхняя дорожка на ноге уходит от колена вниз на ладонь. К третьему — красных ниток две, и обе короче. Борозда сохнет по краям. Медленно. Дорого.

По ходу набираются мелочи, и я их складываю, как складываю всё. Капля идёт легче на выдохе — на вдохе ходы будто ужимаются, и ожог злее; стало быть, работаю на выдохе. Вести лучше пядями: замахнёшься на всю ногу — глоток догорит на полпути, и вся плата зря; пядь за пядью — как стежок за стежком, некрасиво, зато доходит. После захода борозду обматываю: полоса из бывшего платья, вымытая в ручье, держит край в чистоте и не даёт мне чесать. Полосы опять в деле.

Ночью, при огрызке луны, делаю лишний заход — не для ноги, для счёта: проверить, одинакова ли цена в темноте. Одинакова. Хоть что-то в этой земле не врёт: моя боль.

И ещё одно замечаю, день на второй, — про себя, не про ногу. Мне это по руке. Счёт, мера, тихая работа на камне — я в ней ловчее, чем в беге, ловчее, чем в засаде. Будто вернулась к своему; к чему «своему» — съедено, а ловкость осталась и радуется. Запоминаю и откладываю к прочим странностям: тварь, которой по руке рукоделие, — это смешно даже для Тиши.

Втягиваюсь. Работа как работа: счёт, мера, платёж. И рукам она нравится — вот что я замечаю на третий день, посреди глотка: рукам это движение знакомо. Веду форму — а пальцы сами складываются щепотью, и запястье ходит коротко, ровно, туда-обратно, туда-обратно, как будто в пальцах у меня не пусто, а…

…игла.

Круг. Я в кругу — не в этом, в другом, тёплом: пахнет воском, чистой тканью и чуть-чуть лавандой; свет из высоких окон лежит на полу квадратами. Женщины сидят кругом, у каждой на коленях пяльцы, и руки ходят — короткие, ровные стежки, туда-обратно; иглы ловят свет. Много рук. Молодые, старые, с кольцами и без. Головы наклонены, и лиц не видно — не потому, что не смотрю: смотрю, тянусь, — лица размыты, съедены, как съедено всё моё. Ни одного имени. Ни одного лица. Только руки, иглы и наклон голов, у всех одинаковый, выученный.

Я смотрю на свои руки — там, в кругу. Руки как руки: маленькие, гладкие, ни чешуйки, ни когтя, ноготь розовый, коротко стриженный. Иглу они держат щепотью, ловко, привычно. Мои. Были мои.

И шёпот. Старший, надо всеми, ровный, как стежок:

— Тс-с. Вышиваем.

Одна сидит ближе всех. От неё тепло — то самое, из-за двери, от которого «не снимай» и «живи». Она наклоняется поправить мне пальцы — я вижу её руки, вижу край рукава, сейчас увижу лицо, — тянусь, тянусь вся…

Волна рвётся. Как нитка.

Я сижу у камня. Сумерки. Утро было — только что было утро. Полдня нет: съедено, выпито, кем — знаю. Внутри гудит тёплая дверь, ломится, зовёт доглядеть; я не даю. А за краем пятна, в той стороне, где морок, воздух стоит не так, как стоял: гуще, ближе. Морок учуял моё тепло, как я чую кровь. Подошёл посмотреть.

— Айра, — говорю я ему, себе, сумеркам. — Тут Айра. Другой не будет.

К ночи морок не отходит. Край пятна с той стороны стоит уже не там, где стоял утром, — ближе на десяток шагов; я меряю глазами по камню-метке, дважды, и оба раза выходит одно. Морок не спешит. Ему некуда: он просто стоит и ждёт, тёплая ли я ещё. Переношу лёжку к другому краю, к серому, кладу между собой и мороком нож — знаю, что не поможет, но так спокойнее считать.

Десять шагов. Полдня и десять шагов — вот цена одного воспоминания той, прошлой. Запишу в долг. Я теперь много пишу в долг, и всё на один адрес — за морок, вперёд по дороге.

Сижу, считаю прибыль и убыток, потому что считать — это меня держит. Убыток: полдня, силы — я пустая, как после трёх заходов разом, — и вечер, за который я не поохотилась. Прибыль: я знаю теперь, что меня учили. Кругом, шёпотом, годами — вон сколько рук, и все надо мной. Целый круг учительниц, и все безымянные. И ещё слово. Из круга я вынесла слово, простое, для той работы, что делают мои пальцы:

игла.

Прибыль есть. Но ночь я встречаю пустой, и это плохая цена за хорошее слово.

Тварь приходит за полночь, на запах.

Запаха я тут наготовила — стыдно сказать: гной с борозды, кровь по капле, мясо в кладке, и сама я тёплая, как приманка. Удивляться нечему. Удивляюсь одному: что пришла всего одна.

Слышу поздно — я дремлю вполглаза, и глаз этот после открытой двери ленивый. Сперва нюхом: псиной, старой псиной и гнилью. Потом камешек у кладки говорит «щёлк». Я уже на ногах — тело встаёт раньше меня, за это ему спасибо, — но встаю медленнее, чем надо, и нога встаёт хуже руки.

Оно выходит из темноты боком, по-собачьи, только собаки такими не бывают: сутулое, мосластое, кожа в проплешинах, а под брюхом волочится третья пара ног — недоросшая, морок дошил и бросил, не спросив, надо ли. Идёт на кладку. Видит меня. Решает, что я — то же самое, только тёплое.

Читаю его на два вздоха — больше он не даёт. Не охотник: идёт не крадучись, а как к столу, головой к мясу, не ко мне. Едок. Драться не хочет — хочет есть; будь он поумней, я бы уступила ему тухлый завалящий край и разошлись бы. Но тухлого нет, и между ним и мясом стою я, а мясо — это мои дни, посчитанные и уложенные. Дни я не уступаю.

Прыгает без разбега.

Я ухожу — вполовину: нога. Зубы клацают у плеча, чешуя держит, но вес сминает меня к камню, и мы возимся — коротко, зло, вплотную. От него смердит так, что слезятся глаза; дыхание у него горячее и тухлое, и идёт толчками мне в лицо. Бью коленом снизу — как в подушку: мослы да шкура, боли он не чувствует. Чешуя на левом предплечье скрипит под его зубами, держит — пока держит. Нож у меня в правой, правая прижата его лопаткой; левой я держу его пасть от своего горла, и надолго меня так не хватит: он тяжелее, он свежее, он не работал три дня нитью по собственной ноге.

Жила у него под челюстью ходит толчками — вот она, рядом, у самых моих пальцев. Достать нечем. Руки заняты обе, зубами не дотянусь.

Нечем — если руками.

Дальше я не решаю — решают пальцы. Щепоть сжимается сама, запястье ходит коротко, как в кругу, и форма встаёт из ничего — крохотная, в остриё, в одну точку: жало. Ей не надо реки. Ей надо каплю — ту самую, одну, между двумя ударами сердца.

Даю каплю.

Ожог бьёт по ходам, белым, знакомым, — и остриё входит в жилу под челюстью, туда, где толчки. Точно в толчок.

Тварь вскидывается вся, разом, будто её дёрнули за все жилы сразу, — и оседает на меня мёртвым весом. Мёртвый вес я уже знаю: сталкиваю, выползаю, сажусь.

Из носа у меня идёт кровь — своя, тёплая, две дорожки. Ходы отозвались: им не понравилось работать второпях. Плечо мятое. Руки трясутся.

А в груди — звенит. Поёт. Оскал у меня сам собой до ушей, и я не убираю: некому тут его стесняться, а мне с ним хорошо. Тварь в две меня весом лежит поперёк моей лёжки, убитая одной каплей — не ножом, не когтем, не зубами. Каплей.

Ночь вокруг стоит и звенит вместе со мной. Сердце бухает большое, во всё тело, и с каждым его ударом меня отпускает боль и заливает — не знаю, как звать: широкое, горячее, от которого хочется скалиться и выть разом. Я жива. Оно сдохло. Я его сделала — не когтем, которого мне дали, а тем, что добыла сама, из каймы, из капли, из трёх дней на камне.

— Как игла, — говорю я вслух, глядя на свою щепоть. Пальцы ещё держат форму — пустую уже, послушную, смирную, как нож в ножнах.

Игла и есть. Тонкая, злая, входит там, где велю. По капле, сказали мне, — если дотянешься.

Дотянулась.

— Игла, — нарекаю я, как нарекаю камни и ключи, чтобы стояли и не сползали. — Пусть будет — игла.

Досматриваю его позже, когда руки перестают трястись. Шов на боку: шерсть легла против ворса, полосой, — морок дошивал. Третья пара ног под брюхом так и не разлепила пальцев: дошито и брошено, не спросив, надо ли. Зубы стёрты до пеньков — старый едок, всю жизнь подбирал чужое. Сегодня подобрали его. Тут так.

Потом меня догоняет голод — волчий, тот самый, после силы, — и я ем тут же, у туши, не выбирая куски, торопясь, пока руки держат. Тёплое, солёное, с медью. Хорошо. Тяжко — но хорошо.

Утром считаю, по заведённому.

Нога: красная нитка осталась одна, короткая, ниже колена; борозда сухая по всему краю, чешется — чинится. Ещё дни работы, но дорога вниз, а не вверх, и жар меня не догнал. Плечо — синяк под чешуёй, жить будет. Нос — унялся. Кладка — пустая наполовину, зато поперёк лёжки лежит мясо на неделю, само пришло. В Тиши и такое бывает: приманка съедает ловца. Сегодня приманкой была я, а съела — тоже я. Хороший расклад, надо запомнить.

Зарубки режу две: за вчера и за сегодня. Столбик на ножнах перевалил в третий десяток; кривых в нём прибавилось — за жар, за волну, за эту ночь, — но кривые тоже дни. Книга не для красоты.

Учёт по мастерской, итогом, вслух — чтобы врос:

— Добыла: два пути — гнать больное вон и вести внутрь; вести внутрь — на дальнюю полку. Меру: три глотка в заход, капля — между ударами. Иглу. — Пальцы сами складываются щепотью, и я им киваю. — Уплатила: мясом. Болью по ходам. Половиной дня с памятью той, прошлой и лицами вокруг неё.

Про лица говорю — и внутри тянет, знакомо, у самой двери. Целый круг учил меня этой работе, годами, шёпотом, и от круга мне осталось: наклон голов, «тс-с» и слово «игла». Ни одного лица. Ни одного имени. Я должна кому-то столько, что не сочтёшь, — а спросить «кому» не у кого.

Ничего. Двое ушли за морок — и я за ними, уже по эту сторону. Кто-то из тех, кто впереди, знает, откуда у меня руки такие. Дойду — спрошу. Так спрошу, что ответят.

Напоследок, уже с ношей у ног, гоняю щепоть вхолостую: жало встало — жало опало, встало — опало. Пустая форма не болит и не стоит ни капли; пусть рука затвердит дорогу, пока дорога дешёвая. Платить буду в бою, там торг короткий.

Собираю ношу. Мастерская — камень, навесь, ручей — остаётся стоять, а сама мастерская уходит со мной: она теперь в щепоти, в мере, в двух нитях. Удобно. Не потерять, не отнять, не съесть.

С гребня за пятном я оглядываю дорогу вперёд — и вижу такое, чего не видела здесь ещё ни разу.

Линии. Ровные, длинные, угол на угле — так не лежит камень, так его кладут. Стены — низкие, без крыш, серые от старости, и идут они рядами, как идут стежки: кто-то строил тут долго и по порядку. Ряды идут за рядами, дальше, чем хватает глаза, и между рядами лежат ровные тёмные прогалы — улицы, говорит во мне слово, которого я не звала. Город. Слово простое и стоит во мне косо: я знаю его, как знаю «ложку», — и не помню за ним ни одного своего города. Люди. Не «люди сейчас» — от стен той жизнью не пахнет, — но люди были, ходили, клали камень на камень. Первый человечий след за всё моё время здесь, не считая тех, что лежат здесь мёртвыми.

И оттуда же, от стен, из-за них, тянет по ногам холодом. Не ночным — ночной я знаю. Этот ровнее, ниже, злее: он не приходит с темнотой и не уходит с серым утром, он просто стоит там, впереди, как стоит вода. Холод меня студит и делает медленной — это записано с первых ночей; а этот гуще ночного. В таком мне ходить, как едоку было драться: можно, да недолго и не выигрывая. Земля за стенами белеет — не мороком. Инеем.

Холод — мой враг, записано с первого дня. Люди — моя тяга, записано с базара, и на неё тут ловят. Обе дороги ведут вперёд, и обе — к этим стенам.

Иду.

Моё имя при мне. Игла при мне. Остальное найду в дороге.

Глава 14

Холод здесь не приходит и не уходит. Он стоит.

Я иду третий день к стенам, и с каждым днём воздух делается плотнее и злее. Дыхание виснет передо мной седым паром и не тает. Трава под ногой не мнётся — ломается со звоном, как ломается тонкая посуда. Земля бела от инея, и белизна эта не тает к полудню: солнце сюда светит, а греть не берётся.

Чешуя тяжелеет первой. Каждая чешуйка к вечеру весит, как мокрая, и я ношу свою броню, будто чужую кольчугу, снятую с человека покрупнее. За чешуёй тяжелеет всё остальное. Ноги ставятся не туда, куда я их посылаю, а на палец ближе. Мысли ходят медленно и по одной, и каждую надо вести за руку, как ведут ребёнка через двор.

Я это записала ещё в первые ночи: холод — мой враг. Тогда я думала, что знаю, о чём пишу. Тут выясняется, что не знала: та ночная стужа была задиристой, эта — серьёзная. Она не кусает. Она берёт своё ровно, помалу и без злобы, как берут положенное.

Значит, считать надо чаще. Считаю: сколько прошла, сколько осталось света, сколько мяса в кладке, сколько шагов от меня до ближней стены. Пока идёт счёт — иду и я.