Стей Ше Онир

Я подняла глаза к небу и увидела, как далеко впереди произошло настоящее чудо: весенние тучи расходились, будто невидимая рука осторожно раздвигала тяжелые серые занавеси, и сквозь образовавшийся просвет на озеро сверху сорвалась россыпь солнечных лучей. Они пробивали облака длинными золотыми колоннами света, падали на воду, рассыпались по ней сверкающими дорожками, заставляя отдельные участки озера сиять так ярко, словно там кто-то разлил расплавленное золото и сверху щедро добавил золотых блесток.

На мгновение мне показалось, что я смотрю не на реальное место, а на иллюстрацию. Или на чей-то очень красивый сон. В груди возникло странное чувство, настолько мимолетное, что я сперва решила, будто ошиблась – что-то между восторгом и тревогой, между восхищением и… узнаванием. Словно какая-то древняя, иррациональная часть меня вдруг напряглась и тихо прошептала: «Ты уже была здесь». Я сглотнула и потерла шею и затылок: по позвоночнику пробежал холодок. На короткий, почти смешной миг мне показалось, что я уже видела эту линию берега. Этот разлом между склонами. Этот свет на воде. Даже ветер, играющий в волнах.

Нахмурилась.

Глупость.

Я никогда раньше не видела озеро Брайар вживую.

И все же, пока золотой свет скользил по темной воде, а ветер гнал по поверхности серебристую рябь, меня не отпускало странное ощущение, будто озеро тоже смотрело в ответ.

И почему-то ждало.

Лишь спустя несколько секунд я поняла, что в самом центре озера есть кое-что еще.

Остров.

Обширный, покрытый зеленым лесом, который то тут, то там разрезали цветущие деревья. Сверкали на солнце старинные башни и шпили. Между ними виднелись крыши зданий, мосты, каменные стены, высокие стрельчатые окна корпусов. Перед нами во всей своей красе медленно показывался целый университетский город, будто случайно потерявшийся среди воды и лесов. Остров соединялся с большой землей широким каменным акведуком, в котором я насчитала порядка десяти арок.

Олдербридж.

Я почувствовала, как внутри все сжалось, по коже рук и ног от восторга и ощущения нереальности прошлась россыпь мурашек. Внезапно я осознала, что это место существует на самом деле, что оно реально. Что оно не на фотографиях в интернете, не в рекламных буклетах, и не в мечтах. А вот оно, реальное, вот здесь, прямо передо мной. И скоро я окажусь там.

У меня вдруг появилось странное, почти пугающее ощущение, будто я стою на пороге чего-то огромного, чего-то, после чего жизнь уже не сможет остаться прежней.

– Охренеть... – выдохнула я. – Красиво…

Рядом раздался слабый стон.

Я с трудом отлепила нос от окна и повернулась к другу.

Тот все еще был бледным как смерть, но даже он, смотря в окно, тихо произнес на выдохе:

– Окей.

– Что?

– Действительно красиво. Опасно красиво, – он икнул и страдальчески закатил глаза. – Если меня сейчас стошнит, запомни этот момент как мои последние слова.

Я фыркнула.

Ноа еще раз посмотрел на остров, на лучи солнца, золотом плавившие недовольные тяжелые тучи, на старинные здания, выглядывающие из леса.

И нехотя признал:

– Ладно. Ради такого вида Мое Величество можно было немного помучить.

Автобус качнуло на очередной кочке, и лицо Ноа снова приобрело опасный зеленоватый оттенок.

– Но совсем немного, – поспешно добавил он, укоризненно зыркая на водителя.

Мы спускались со склона, и дождь, все-таки догнавший автобус, уже в полную силу заморосил по окнам автобуса. Капли стекали по стеклу, закатное солнце все еще пробивалось сквозь разрывы в низких тучах, и красило воду в золото и медь.

Я прижала лоб к стеклу, и тут послышался щелчок включающегося микрофона.

– Итак, – бодро заговорил сопровождающий нас экскурсовод, – возможно, кое-кто из вас сейчас мог заметить, что по правому борту открывается чудесный вид на знаменитое озеро Брайар.

Студенты, не отлипавшие от окон, засмеялись, а снова натянувший капюшон Ноа протянул что-то типа «ну да, ну да».

Экскурсовод явно почувствовал интерес и продолжил:

– Согласно местным легендам, именно с него началась история Олдербриджа. Конечно, историки с этим не согласятся. Они считают, что все началось с торгового поста, построенного здесь около двухсот лет назад, который раза три сгорал из-за пьяных смотрителей и заново отстраивался, разрастаясь. Но местные жители, как ни странно, предпочитают другую версию, более романтичную, а потому – и более известную…

Несколько студентов засмеялись.

– …По легенде, на берегу озера когда-то росла огромная черная ольха. Настолько старая, что никто не помнил времени ее появления. Рыбаки говорили, что дерево старше самого города и даже старше первого моста через Брайар.

Экскурсовод сделал театральную паузу.

– Считалось, что если заснуть под этой ольхой, во сне тебе откроется не просто будущее...

Он понизил голос:

– А то, от чего ты на самом деле не сможешь убежать!

В автобусе на секунду стало тише.

Студенты переглянулись.

Я закатила глаза – в легенды я не верила, а вот экскурсовод отлично поддерживал динамику в автобусе и умело управлял вниманием слушателей.

И все же почему-то я поймала себя на том, что пальцы сильнее сжали лямку рюкзака.

– …Одни говорили, что дерево показывает самую большую мечту человека. Другие – его величайший страх. А третьи утверждали, что ольха вовсе не показывает ничего нового…

Он улыбнулся.

– Она просто заставляет увидеть правду, которую человек всю жизнь старательно не замечал.

В воздух взметнулась рука одного из сидящих в салоне автобуса:

– А где сейчас эта черная ольха? Я не вижу на берегу никакого здоровенного дерева.

Довольный вниманием экскурсовод поиграл бровями и усмехнулся:

– Местные старики сказали бы, что задавать такой вопрос – плохая примета.

По автобусу прокатились смешки.

Микрофон щелкнул, эффектно переброшенный в другую руку.

– Потому что – никто не знает, куда делось дерево.

– Как это?

– Очень просто. В какой-то момент дерево перестали находить там, где оно росло.

С задних рядов послышалось «серьезно?»

– То есть… его украли?

– Если кто-то смог украсть дерево высотой с пятиэтажный дом, – со скепсисом ответил экскурсовод, – я бы хотел познакомиться с этим человеком. По официальной версии, дерево погибло очень давно. Но некоторые жители Олдербриджа уверяют, что в особенно туманные ночи его все еще можно увидеть на дальнем берегу Брайара.

Он понизил голос.

– Главное – не засыпать рядом.

На секунду в автобусе повисла тишина.

А потом по салону рассыпался смех.

Скрывшийся на мгновение мост снова появился из-за деревьев, и его арки блеснули отражением в воде.

– …Затем появился мост. Первый мост через Брайар. Его построили поселенцы, и со временем вокруг переправы начали возникать дома, мастерские и торговые лавки.

Автобус под стон Ноа выехал на городскую набережную, и перед нами медленно начал вырастать город.

Я невольно выпрямилась: в неровном свете выглядывающего из-за туч солнца и моросящего дождя город оказался красивее, чем на фотографиях. Старые кирпичные здания соседствовали с современными стеклянными фасадами. Из-за поворота над деревьями показывались башни, шпили, крыши и узкие улочки с резными тяжелыми фонарями. Прогуливающиеся по набережной люди раскрывали разноцветные зонты. Дождь делал все вокруг блестящим, словно выуживал целый город из чьего-то сна.

– …Так появилось название «Олдербридж», – экскурсовод сделал драматическую паузу, – «Ольховый мост».

Кто-то из сидевших на заднем ряду вежливо похлопал.

– …Сегодня Олдербридж известен прежде всего благодаря университету, который был основан сто восемьдесят четыре года назад на острове посреди озера. Университетский остров разделен на несколько академических кварталов, – продолжал экскурсовод. – При посадке в автобус вы все получили распечатанную схему университетского городка, а пока что прошу обратить внимание на презентацию.

Экран над головой экскурсовода мигнул, и появилось схематическое изображение Олдербриджа сверху. Следуя словам экскурсовода, слайды менялись, отчего на схеме подсвечивались то один участок острова, то другой.

– В северной части расположен Факультет естественных наук.

На схеме загорелся большой сектор, в котором отдельно высветились здания «оранжерея» и «обсерватория».

– Химия, физика, генетика, нейрофизиология, молекулярная биология, биохимия... А еще в оранжерее наши студенты постоянно хотят устраивать пляжные вечеринки у надувных бассейнов, но ректор Эдмунд Торн постоянно им отказывает.

В салоне раздались одобрительные возгласы, экскурсовод, довольный произведенным эффектом, прислонился к поручню и подмигнул:

– Впрочем, если среди вас есть те, кто могут убедить даже мертвого восстать и прийти к первой паре, то вы можете попытаться убедить ректора все-таки одобрить подобные вечеринки.

Ноа стрельнул в меня глазами, и я отмахнулась от друга.

Следом на экране вспыхнул другой район.

– Восточный квартал занимают Факультет инженерии и вычислительных систем и Факультет компьютерных наук и искусственного интеллекта. Здесь разрабатываются технологии для медицинских и научных исследований, анализируют большие данные и… эээ… – экскурсовод за мгновение запнулся и подглядел в шпаргалку, –… моделируют нейорные сети…

– «Нейронныесети», дубина, – проворчал Ноа так, чтобы было слышно на пару рядов вперед. Я, не сдержавшись, прыснула: друг очень трепетно относился к своему будущему факультету и ревностно поправлял всех, кто допускал хоть малейшие ошибки в названии и специализации.

– …самый молодой и современный участок острова, вы легко узнаете его даже без карты: там сплошные стекло и металл – это все исследовательские центры. У старожилов было очень много споров с архитекторами, но в итоге задумку все же реализовали.

Развернула свою распечатку карты. Действительно, на схематичном изображении университетского городка фотографии невысоких корпусов из стекла и металла выглядели хоть и чудаковато, но вполне гармонично вписывались в старый город.

– Южный берег принадлежит Медицинскому факультету и университетской клинике.

Я заметила несколько белых зданий возле воды.

– Западный квартал считается самым старым. Здесь расположены: Факультет гуманитарных и интерпретативных исследований, Факультет психологии и когнитивных исследований…

Сердце ударило быстрее: именно туда я и ехала.

– ...А в центральной части острова находится знаменитый Институт сознания и сна с той самой Лабораторией, о которой вы наверняка читали в буклетах и новостях чаще, чем о собственных факультетах. Да-да, из-за которой половина студентов приезжает сюда учиться, а вторая половина – просто посмотреть, существует ли она на самом деле.

Сидящие в салоне автобуса студенты зашептались.

– Многие из вас наверняка слышали имя профессора Мориты. Если нет – не переживайте, услышите, не пройдет и пары недель, – экскурсовод заговорщически понизил голос, – За последние двадцать лет его исследовательские программы пытались закрыть столько раз, что университетская бухгалтерия уже устала менять названия папок в архиве.

Несколько человек засмеялись.

– Его обвиняли в том, что он занимается псевдонаукой, фантастикой, философией, мистикой, а один особо возмущенный профессор даже назвал его работу «дорогостоящей попыткой доказать существование коллективных галлюцинаций».

– И что потом? – крикнул кто-то с задних рядов.

– Потом Морита опубликовал результаты, получил очередной грант и построил новый исследовательский корпус.

По автобусу прокатился смех.

– Поэтому если услышите, что какая-нибудь теория профессора Мориты звучит совершенно безумно, не спешите смеяться. В Олдербридже это обычно плохой прогностический признак.

Несколько студентов рядом со мной начали что-то искать в телефонах.

– И напоследок еще одна местная легенда!..

Голос экскурсовода стал тише, и в автобусе неожиданно воцарилось молчание.

– Старожилы говорят, что в туманные ночи возле старого моста можно увидеть отражение той самой ольхи, которой давно нет.

Кто-то провыл, подражая приведениям.

– И еще говорят, что если посмотреть в эту воду под перед рассветом, можно увидеть не свое отражение.

– После этого вашего серпантина тут у всех в автобусе – не свои отражения, – буркнул Ноа.

В салоне послышались смешки.

– Конечно, это всего лишь легенда, – экскурсовод хмыкнул в микрофон.

И затем с загадочным видом протянул:

– Но почему-то никто из местных никогда не проверяет.

Автобус начал въезжать на мост, соединяющий город с университетским островом.

Я посмотрела вниз на воду.

На дрожащие отражения моста и загорающихся фонарей, на темную гладь озера.

Экран погас, и экскурсовод, оттолкнувшись от поручня, театрально развел руками.

– Итак, добро пожаловать в Олдербридж – университетский город, который в ближайшие годы станет для вас домом, источником хронического недосыпа и, возможно, пары экзистенциальных кризисов.

Соседи зашушукались, послышался смех, кто-то начал шуршать вещами, собираясь.

– Здесь есть все, что нужно студенту для выживания: общежития, распределенные по курсам, кафе, магазины, рестораны, библиотеки, прачечные, спортивный центр и даже собственный кинотеатр.

– И паб?

Экскурсовод выдержал паузу.

– И, конечно, паб! Но только если вам есть 21 год, тем, кто младше, паб просто не показывается.

– А если мне нужен «Выручай Паб»[5]?

– Все равно не показывается! – захохотал экскурсовод, и студенты в автобусе загоготали. Было видно, что многим пришлась по душе идея с «Выручай Пабом».

– А еще здесь есть три вещи, которые невозможно найти ни на одной карте.

Кто-то заинтересованно поднял голову.

– Первая – место, где варят лучший кофе на острове. Вторая – место, где подают худшую еду на острове. И третья…

Экскурсовод улыбнулся.

– …место, в котором ваша жизнь незаметно разделится на «до» и «после».

Автобус начал замедляться.

– …И сейчас – первое домашнее задание от меня! За годы вашего обучения здесь вы должны найти все эти места самостоятельно. Итак, – экскурсовод хлопнул в ладони и согнулся в легком поклоне, – я благодарю вас за внимание, и желаю вам прекрасного времяпрепровождения в Олдербридже! Мы въезжаем на Центральную площадь, и это конечная остановка.

И, довольный собой, экскурсовод под вежливые аплодисменты и вскрики «Вууу! Да!» уселся рядом с водителем.

Когда автобус выехал на Центральную площадь, я невольно прильнула к окну. Сердце университетского острова оказалось огромным кольцом из темного мокрого камня, блестевшего от легкого дождя так, словно был им отполирован до зеркального блеска. В центре застыл старый каменный фонтан, в чаше которого собиралась дождевая вода, превращая ее в неподвижное черное зеркало. От площади в разные стороны расходились широкие мощеные дорожки – к факультетам, общежитиям, библиотекам и стеклянным галереям исследовательских центров. Вокруг теплыми огнями витрин уже жили своей жизнью кофейни, книжные магазины, маленькие рестораны, шумели студенческие кафе. Все выглядело одновременно живым и странно нереальным – будто город не строили, а аккуратно собрали из воспоминаний о сотнях других университетов, а затем оставили под моросящим дождем ждать нашего приезда.

Автобус, наконец, остановился, двери с тихим шипением раскрылись, и Ноа, сжав свой рюкзак, буквально скатился по крутой лестнице автобуса вниз на улицу.

Я едва успела спуститься по ступенькам, когда он уже пересек обочину, добрался до ближайшего клена и с чувством обнял его обеими руками.

– Спасибо, – проникновенно произнес он, прижимаясь щекой к коре. – Спасибо тебе за то, что ты стоишь на месте.

Я прыснула.

– Ноа...

– Нет, Миа. Не мешай мне переживать духовное единение с неподвижными объектами.

Весенний ветер растрепал его и без того непослушную копну рыжих кудрей.

Вообще-то Ноа был одним из немногих людей, которым природа совершенно несправедливо раздала все и сразу, но к крепкому вестибулярному аппарату это не относилось. Рыжие кучерявые волосы, ярко-зеленые глаза, прямой нос, широкие плечи, крепкое телосложение человека, который мог бы играть за университетскую команду по футболу и отлично бы смотрелся во всей этой экипировке, если бы не тратил все свое свободное время на книги и компьютерные симуляции.

При этом ростом он был почти с меня, и издалека мы с ним выглядели как очень странная пара близнецов: оба – невысокие, у обоих схожие носы и скулы, будто мы действительно были родственниками, только одна – худощавая брюнетка, одетая во все черное, с серьезным выражением лица, а другой – коренастый рыжий парень в ярко-желтом худи и зеленых джинсах.

Неизменным оставалось одно: мы вечно спорили друг с другом.

Мы познакомились еще детьми – сначала как соседи по улице, потом как одноклассники в школе с углубленной программой по естественным наукам, куда каким-то чудом одновременно попали два одинаково социально неловких ребенка с нездоровой любовью к формулам и спорам. Ноа с тех пор каким-то образом незаметно встроился в мою жизнь, и настолько прочно, что я уже не помнила, как она выглядела без него.

Он всегда оказывался рядом. Когда мой характер, острый язык или полное отсутствие инстинкта самосохранения втягивали меня в неприятности, Ноа неизменно появлялся где-то поблизости – обычно с видом человека, которому опять приходится разгребать последствия чужого сарказма. После смерти Оуэна он тоже остался рядом – без громких слов, без попыток меня «починить», просто упрямо не позволяя мне исчезнуть в собственном молчании.

Если бы кто-нибудь сказал, что Ноа – мой старший брат, в это было бы легко поверить. Он действительно был старше меня на полгода, но дело было вовсе не в возрасте.

Однажды в старшей школе мы попробовали поцеловаться.

Это оказалось настолько чудовищно плохой идеей, что уже через пять минут мы с вытаращенными глазами сидели с банками дешевого пива и обсуждали, как именно умудрились допустить такую вычислительную ошибку.

Сейчас же этот самый старший брат продолжал обнимать дерево так, словно оно только что спасло ему жизнь.

Возможно, так оно и было.

– Ноааа. Ты закончил?

– Нет.

– Нам пора на собеседование, и надо еще разобраться, куда идти.

– Дай мне еще минуту.

– Для чего?

– Поблагодарить все остальные деревья по очереди. Вон то и вон то. И еще вот это.

Я закатила глаза и мягко улыбнулась. Другу нужно было поступать не на Факультет инженерии и вычислительных систем, а в академию кино и искусств на актерское мастерство.

– Знаешь, Ноа, иногда мне кажется, что тебя нельзя выпускать в общество.

– А мне кажется, что строители тоннеля должны сидеть в тюрьме за срыв дедлайнов и мою тошноту.

Он наконец отпустил клен, сделал два осторожных шага, качнулся, развел руки в стороны и подозрительно посмотрел на горную дорогу вдали.

– Смотри у меня, только не вздумай снова начать двигаться.

– Ты сейчас разговариваешь с горой?

– После последних сорока минут она для меня вполне полноценный собеседник.

Я не выдержала и рассмеялась.

Вновь поднявшийся ветер заиграл бумажной картой Олдербриджа, и я опустила на нее глаза. Затем завертела головой, осматриваясь.

Город поднимался по берегам озера широкими террасами из красного кирпича и серого камня. Между корпусами университета тянулись старые улицы, обсаженные кленами, елями и розовеющими вишнями, сквозь них просматривались незнакомые мне корпуса зданий, мелькали вывески, подмигивали резные фонари. Судя по карте, слева от нас возвышалась башня университетской библиотеки с часами – на фоне разорванных дождевых туч она казалась декорацией к старому фильму.

Красиво.

В родном городе все было иначе.

Там не было старых башен, не было этих бесконечных кирпичных фасадов, не было ощущения, что каждый камень пережил несколько поколений студентов и мог рассказать собственную историю.

Здесь все выглядело так, словно город одновременно принадлежал и настоящему, и прошлому.

И почему-то именно в этот момент меня накрыло простое и неприятное понимание: если сегодня после собеседования меня не возьмут на программу Мориты, то без стипендии я никогда сюда не вернусь.

Никогда не буду ходить по этим улицам.

Не увижу озеро зимой.

Не узнаю, что скрывается за окнами этих лабораторий.

Ветер принес запах дождя, мокрой земли, свежих листьев и воды.

Ноздри щекотнул аромат кофейных зерен, донесшийся из приоткрытых дверей кофейни.

Низко и гулко пробили университетские часы.

Я вытащила смартфон из кармана и посмотрела на цифры на экране: до собеседования оставалось ровно полчаса.

Крепче сжала лямку рюкзака.

Ну уж нет.

Я не проехала шесть часов по горному серпантину, не пережила экскурсию и не выслушала Ноа с его переговорами с древесной растительностью ради того, чтобы развернуться и уехать домой.

Не ради этого я с шестнадцати лет подрабатывала в круглосуточной забегаловке, засыпая над учебниками после ночных смен.

Не ради этого жертвовала сном, готовясь к экзаменам.

Не ради этого писала свои первые научные статьи и выиграла национальную олимпиаду по биологии.

Не ради того, чтобы повернуть назад или проиграть.

Меня возьмут.

Примечания