Стей Ше Онир

Книга 1

Важно

Эта история содержит сцены психологического напряжения, кошмаров, искаженного восприятия реальности, темы утраты, смерти, зависимого поведения, курения, употребления медикаментов, нецензурную лексику и откровенные сцены.

Для создания и сохранения атмосферы в повествовании присутствуют непереведенные термины и ники: их значения можно посмотреть в сносках и в глоссарии в конце книги.

Если что-то из перечисленного может вас смутить и травмировать, пожалуйста, не читайте книгу

18+

Плейлист

Чтобы окунуться в атмосферу книги, читай ее под этот плейлист: https://clck.ru/3UJ9Mb

Предисловие

Иногда человеку кажется, что сон – это побег.

Место, где можно спрятаться от боли, утрат, одиночества и памяти о том, что уже невозможно изменить.

Но, возможно, самые опасные сны – вовсе не кошмары. А те, из которых не хочется просыпаться.

Эта история – не только о сновидениях.

Она о человеческом желании создать для себя реальность, в которой будет не так больно жить.

Каждый из нас однажды оказывается перед неоновым указателем, мигающем в темноте, и на этом указателе ровно три варианта выбора: сопротивляться этому миру и отрицать его, поехать кукухой вместе с миром, либо построить вокруг и внутри себя свой собственный – более безопасный и более счастливый мир.

Я не знаю, существует ли коллективное бессознательное.

Не знаю, способны ли люди встречаться во сне.

Не знаю, можно ли потеряться внутри собственных миров настолько, чтобы перестать хотеть возвращаться обратно.

Но я точно знаю: человек всегда сам выбирает, в какой реальности жить.

Спасибо, что открыли «Онир».

И, пожалуйста, не забывайте иногда просыпаться

Ваша Стей Ше

«Современная нейробиология рассматривает сон преимущественно как механизм обработки и консолидации информации. Однако ряд аномальных REM-феноменов указывает на то, что сновидение может представлять собой не только внутреннюю реконструкцию памяти, но и форму взаимодействия сознания с промежуточной реальностью между состояниями сна и бодрствования»

Сначала всегда темно.

Эта темнота иная – не та прирученная пушистая темнота спящего дома, которая обычно наполнена уютным шорохом занавесок, поскрипыванием деревьев за окном, запахами свежего белья, глубокими тенями и едва заметными пятнами света от фонарей.

Сейчас окружающая меня темнота – дикая и глубокая, без единого звука, без проблеска света. Я не осознаю ее, но ощущаю всеми фибрами души на каком-то животном уровне. Она давит своим величием и непостижимой угрозой так, словно рядом шевелится абсолютно бесшумный необъятный океан, и из-за темноты я не могу понять, в какой именно момент сделаю неверный шаг и ухну в него вниз с обрыва.

Если это случится – океан поглотит меня, и я уже никогда не всплыву на поверхность – я абсолютно в этом уверена.

– Есть… – я запнулась. Собственный голос царапал горло наждачкой, был хриплым и ощущался чужим в этом пространстве, не имевшем ни стен, ни границ. – Есть здесь кто-нибудь?!

Фраза вылетела из моих губ и мгновенно рассеялась: пустота не откликнулась и просто впитала дрожащий звук.

Я судорожно вобрала воздух в грудь, задержала дыхание и крепко зажмурилась: почему-то именно такое простое движение родом из детства всегда помогало и выстраивало судорожно мечущиеся мысли в ровную цепочку.

Вдох.

Выдох.

Повтор.

Ноздрей коснулся резкий запах.

Ухватив это ощущение, я распахнула глаза и с непривычки часто заморгала: пространство стало объемным и обрело цвета.

Я стою босиком в длинном скудно освещенном коридоре, ногами чувствую холод.

Опустила взгляд: под ступнями блестят лужи – ледяная вода неторопливо просачивается сквозь старый паркет, медленно растекается по полу, словно под досками находится озеро.

Озеро.

Воздух остро и резко пахнет озерной водой и влажной землей.

Сердце отчаянно ударило в ребра, и мое дыхание прервалось: это коридор старого дома моих родителей. На стенах – ажурные светильники с теплым светом, старые светлые обои в мелкий вертикальный цветочный узор, полки с фоторамками, пол устилает старый паркет, и черная дверь маячит в конце коридора.

Очень длинного коридора.

Сейчас все фоторамки на полках пустые, у части из них в стеклах пошли трещины, лампы в светильниках светят тускло и изредка мигают с тихим электрическим треском, обои посерели и медленно отслаиваются от стен, стекая неровными полосками сверху вниз на пол. Вода медленно просачивается снизу из трещин меж паркетных досок, словно озеро, отрицая все законы гравитации, окутывает коридор саваном.

Воздух тяжелый и спертый.

А дверь в конце коридора – всегда закрыта.

Мы не живем здесь вот уже как девять лет, но я раз за разом возвращаюсь сюда.

Во сне.

Я никогда не помню, как оказываюсь здесь.

Просто в какой-то момент понимаю: я снова здесь. И ночь за ночью я стою в этом коридоре старого умирающего дома и никогда не могу выбраться из него.

Вода поднимается все выше, и вот она уже тонким слоем покрывает весь пол. Холод вгрызается в кости, пальцы немеют. Я отрываю ступни от паркетных досок и начинаю медленно идти вперед.

Моих ушей касается тихий шепчущий звук: где-то далеко капает вода.

Кап.

Кап.

Кап.

Я иду быстрее.

Потом почти бегу.

Вода разбрызгивается под ногами, пятнами оседает на сползающих обоях.

Коридор такой же, как и всегда, я вижу его во сне чуть ли не каждую чертову ночь и выучила наизусть каждую трещинку в досках паркета и ритм мигания каждого светильника.

Впереди маячит, словно издеваясь, черная входная дверь нашего дома, но она не приближается, как бы быстро я к ней не бежала. Серые стены уходят вперед, теряясь в полумраке, конец коридора медленно отодвигается от меня все дальше и дальше, тусклые лампы дрожат болезненным желтоватым светом, будто вот-вот должны перегореть. Но они никогда не перегорают.

Коридор никогда не заканчивается.

Воздух тяжелый.

Но не просто влажный или душный – он словно сопротивляется каждому моему вдоху, как вода или как густой кисель. Как сама ночная вязкая усталость, которая всегда сковывает меня в этих отвратительных снах.

Я бегу, и мои босые ступни ударяются о холодный паркет.

Шлеп.

Шлеп.

Шлеп.

Звук шагов отдается эхом от облезающих стен, отскакивает и, усиленный, возвращается ко мне, бьет по ушам и нервам.

Слишком громко.

А дверь – слишком далеко.

Я знала этот гребаный сон наизусть, но все равно бежала, потому что где-то глубоко внутри жила детская надежда: «Вдруг сегодня получится? Вдруг сегодня я открою эту дверь? Вдруг я обнаружу окно, лестницу, что угодно?».

Любой выход, любое изменение.

Любое доказательство того, что этот мир способен закончиться.

Легкие жгло, ноги наливались тяжестью и коченели от воды, которая была уже выше щиколоток. Каждый следующий шаг давался мне труднее предыдущего, словно сам коридор постепенно становился гуще, вязче, медленнее.

Я чувствовала, что сон засасывает меня, как трясина.

Как чьи-то невидимые пальцы обхватывают щиколотки и тянут назад.

Оскользнулась на ледяных досках, ткнулась плечом в стену, и та зыбучим песком принялась затягивать в себя мою руку. Ну уж нет!

Беги.

Беги.

Беги.

Если остановишься – будет хуже. Я не помнила, почему знала это, но я точно это знала.

Всегда знала.

Поэтому продолжала бежать, несмотря на боль в груди, несмотря на дрожь в ногах, несмотря на то, что силы давно закончились.

В этом сне усталость никогда не означала конец, она просто становилась частью тебя, как становились и стены.

Как тахикардия бесконечно умирающих ламп.

Как запах сырости.

Как бесконечность коридора.

И с каждым новым шагом в голову заползала одна и та же тихая, липкая, пугающая мысль: а вдруг выхода никогда и не было?

Я резко замотала головой так сильно, что мокрые пряди облепили все лицо.

Нет!

Нельзя думать об этом!

Потому что стоило этой мысли задержаться хоть на секунду, как она начинала разрастаться, заполнять все сознание, подчинять его себе.

А вдруг ты уже годы идешь по этому коридору?

А вдруг за его пределами ничего нет?

А вдруг это и есть твоя жизнь?

Или это чистилище, куда я попала за какие-то мирские прегрешения, и теперь я буду бесконечно бежать по коридору, раз за разом не достигая цели, раз за разом умирая, снова и снова, до тех пор, пока моя сущность не рассеется?

Я побежала из последних сил, почти задыхаясь и плача.

И каждый раз мне кажется, что, если я побегу достаточно быстро, на этот раз успею.

Успею!

И, словно призванная этой мыслью, впереди появляется дверь. Ее контуры в полумраке серого коридора резко очерчены тонкой полоской пробивающегося из щелей света.

Дыхание перехватывает, и я кричу, ускоряясь, насколько возможно ускориться в воде, добравшейся до середины бедер.

Я уже знаю, что будет дальше, но все равно рвусь вперед, уже почти плыву, хотя икры медленно сводит судорогой, тяжело загребаю ногами ледяной кисель озерной воды. Знаю, что это именно озерная вода, потому что в нос бросается резкий запах тины, ступни увязают в иле, а за щиколотки цепляются склизкие водоросли.

За дверью слышно озеро и его тихие волны, ударяющиеся о дерево пирса. Слышно ветер, играющий листвой прибрежных деревьев, и дождь, шорохом расходящийся по траве.

Слышно еще и легкие шаги по намокшему песку, и от этого звука у меня мурашки встают дыбом и перехватывает дыхание.

Потому что я слышу детский голос, тихий и такой спокойный:

– Миа…

Я останавливаюсь.

Сердце начинает биться так сильно, что становится больно: я знаю этот голос.

– Оуэн?!

Тишина.

Только мерцающий свет, вода, и запах сырости.

Водоросли тянут мои щиколотки вниз, я оступаюсь, в злом исступлении срываю их со своих ног, сплевываю попавшую в рот воду и, пошатываясь, как пьяная, продолжаю брести вперед, загребая ледяную воду руками.

– Миа…

– ОУЭН!!! – я кричу изо всех сил. Легкие саднит, звук едва вырывается из заиндевевших губ.

– …Ми…

– НЕТ!

– …а…

В этот момент лампы начинают мигать быстрее, в воде то тут, то там появляются круговороты, полки трескаются с оглушительным раскатистым звуком, и фоторамки съезжают с них и тяжело падают в воду, которая мне уже по грудь.

– ОУЭН, НЕТ, СТОЙ!!! НЕ ИДИ ТУДА… ОУЭН!

– Миа…

Все звуки замирают.

– …ты…

Оглушительная тишина накрывает голову мягкой подушкой.

И единственное, что я слышу, – тихий плеск воды за дверью.

Чьи-то маленькие руки шлепают по воде в беспорядочном безмолвном ужасе, будто кто-то тонет где-то очень далеко.

Я судорожно из последних сил протягиваю руку и почти касаюсь кончиками пальцев ручки двери.

Еще чуть-чуть.

Еще совсем немного…

– Ты опять не успела.

Ледяная волна черной озерной воды накрывает меня с головой, водоросли опутывают ноги и предплечья, с силой тянут на дно, где нет ни единого луча света.

Я открываю рот и исхожу не беззвучный среди толщи воды крик.

Вижу, как изо рта тонкой струйкой тянутся наверх последние пузырьки воздуха, и я протягиваю руку вверх к этим пузырькам, будто могу ухватиться за них и всплыть.

И затем ледяная вода заполняет мои легкие до краев.

Сковывает и замораживает – уже окончательно.

Я опять не успела.

Я опять утонула, захлебнувшись в этой густой черной воде.

Я…

…просыпаюсь с судорожным, булькающим хриплым криком, который едва слышен.

Сажусь слишком резко и тут же чувствую, как кружится голова.

Часто дыша, хватаюсь дрожащими пальцами за футболку на груди, тяну ее, ощупываю тело, провожу ладонью по шее, запускаю пальцы в волосы – не мокрые.

Сердце бьется.

И вокруг меня нет ненавистной воды.

Мне больно – первые глотки воздуха после пробуждения из кошмара, где я опять тону, всегда самые болезненные и вязкие, словно в легких действительно есть тот самый черный кисель из сна. Он как паразит свернулся калачиком в грудной клетке и пожирает кислород, который я вхолостую гоняю по легким, подкармливая им живущий внутри ужас, но не насыщая саму себя.

Несколько секунд я вообще не понимаю, где нахожусь, просто сижу, прижав к груди ладонь – ощущаю, как отчаянно бьющееся сердце беспорядочно нагоняет кислород, ведь оно, как и мои мысли, все еще там – в этом чертовом коридоре.

Я сжимаю зубы и делаю глубокий вдох на счет четыре, потом задерживаю в течение четырех секунд, и затем снова выдыхаю на счет четыре. Дыхание постепенно выравнивается.

Поднимаю голову, сдуваю с глаз потные пряди и осматриваюсь вокруг. Темнота комнаты смешивается с остатками сна и медленно мягким успокаивающим шорохом занавесок и шепотом дождя по стеклу растворяет в себе отголоски кошмара.

Пальцы на груди все еще дрожат, футболка неприятно прилипла к потной коже.

Верчу головой и первое, что я делаю каждый раз, когда хоть немного возвращаю себе контроль над телом – смотрю на стоящие у изголовья часы.

На черном экране красным светом мигают цифры 03:17 AM[1].

Конечно.

Я закрываю глаза ладонями и пытаюсь восстановить дыхание.

Вдох.

Выдох.

Мне все еще кажется, что я чувствую запах озерной воды.

Тихий капающий звук продолжает звенеть где-то в голове.

Кап.

Кап.

Кап.

Я отрываю ладони от глаз и резко включаю ночник.

Теплый свет заливает комнату, но становится только хуже, потому что теперь я вижу, что на полу возле кровати серебрится цепочка моих мокрых следов. И вода продолжает расширяться.

Что?!

Я замираю.

Сердце пропускает удар.

Несколько секунд просто смотрю вниз, не двигаясь.

Но потом понимаю, что это не вода, а просто падающие на пол тени от дождя за окном.

Уличный фонарь играет со мной злую шутку, отражаясь от потоков воды по стеклу, устилает движущимися тенями пол около моей кровати, и я нервно смеюсь, а затем смех переходит в тихие слезы.

– Миа, какого гребаного черта ты разнылась, – ворчу я себе под нос и резко вскакиваю с кровати. Шлепая себя по щекам. – Тоже мне, будущий нейробиолог.

Вытираю глаза и начинаю беспокойно шагать по комнате, проверяя приготовленную на утро одежду, собранные в рюкзак документы, путеводитель со стикерами-заметками, уровень зарядки ноутбука и наушников. Прикасаюсь к каждой вещи, отмечая, что все на завтра приготовлено и заряжено как надо.

Конечно, жаль, что все для поездки уже было собрано мной заранее – после кошмара меня особенно успокаивают монотонные сборы и перекладывание вещей.

Хотя, стоп! Все, да не все.

Задумалась и потянулась к лежащему на полке старому складному зонту. Возможно, он пригодится мне завтра: Ноа говорил, что в Олдербридже из-за гор частенько скапливаются тучи, и может пойти внезапный дождь, даже если на небе полчаса назад не было ни облачка.

Рука сжала зонт и уже было стянула его с полки, но тут в мое поле зрения попала старая фоторамка.

Я почувствовала, как к глазам снова подступают слезы: на фото изображена десятилетняя я, сжимающая в объятиях младшего брата. Мы стоим радостные и взъерошенные: я в красном платье, а в темные волосы вплетены уже растрепанные белые ленты, брат в любимой синей футболке, на которой написано название футбольной команды, и в светлых шортах, на его коленях уже налились свежие синяки. Кажется, в тот день мы в очередной раз грохнулись с дерева, потому что пытались своровать яблоки у соседа, и получили от матери сочный нагоняй. Но, несмотря на это, мы оба что-то радостно кричим маме, сделавшей этот кадр.

Мой большой палец прошелся по стеклу, смахивая пыль.

– Я обязательно поступлю, Оуэн, – прошептала, сдвинув брови. – И разберусь во всем. Вот увидишь.

Кинула зонт в собранный рюкзак, развернулась к кровати и, поморщившись, стянула потную футболку.

Упала на спину, раскинула в стороны руки, невидящим взглядом уставилась в потолок, по которому плясали тени от волнующихся за окном веток.

Почему-то перед тем, как заснуть, мне становится страшнее всего.

Не из-за сна, а из-за того, насколько сильно я хочу вернуться в этот коридор и проверить, что случится, когда я распахну эту ненавистную дверь.

Олдербридж поможет мне это выяснить.

Я была уверена в этом.

Тогда я еще не знала, что именно в Олдербридже впервые встречу человека, который перевернет все мои представления о сне, памяти и реальности. И уж тем более не знала, что однажды снова окажусь у той самой двери.

Только на этот раз – с другой стороны.

Глава 2. Добро пожаловать в Олдербридж

«Я принял предложение Олдербриджа

по простой причине: здесь даже

тишина звучит иначе. Озеро, туман,

старые мосты – все вокруг словно

напоминает, что между известным и

неизвестным всегда есть вода,

через которую нужно решиться

перейти. Вода – лучший

метафорический образ сознания из

всех, что придумало человечество:

чем спокойнее поверхность, тем

легче забыть, какая бездна

скрывается под ней»

Новенький комфортный автобус медленно поднимался по извилистому серпантину вдоль горного склона. За окнами мелькали сосны и вышки электропередач, блестели крыши частных домов, уютными рядами спускающиеся вниз. Я с огромным интересом вертела головой по сторонам, стараясь впитать и увидеть как можно больше.

Сидящего рядом со мной Ноа слишком очевидно мутило: обычно смуглое лицо сейчас было бледным как мел, под глазами залегли зеленовато-серые тени, казалось, даже веснушки приглушили свой яркий цвет и готовились вот-вот капитулировать, как и весь съеденный другом завтрак.

Автобус в очередной раз заложил вираж на горном серпантине, и Ноа тихо застонал.

Я оторвалась от окна и покосилась на парня.

Лицо у друга приобрело такой оттенок зеленого, которого я раньше у людей не встречала.

– Эй, ты жив?

– Пока да.

Автобус снова качнуло: он заходил в очередной резкий поворот.

Ноа судорожно вцепился в спинку переднего кресла и выдохнул так, что выбившаяся кучерявая рыжая прядь, радостно запрыгала по его лбу, резко контрастируя со страдальческим выражением лица.

– А теперь?

– Мгхм...

Я фыркнула и отвернулась на мгновение, занырнув рукой во внутренний карман рюкзака, где лежала аптечка.

Краем глаза отметила, как за окном из-за поворота показались покрытые весенним лесом склоны. Где-то далеко внизу меж соснами мелкими серебристо-синими осколками подмигнуло озеро, к которому мы медленно направлялись по извилистой горной дороге.

– На, держи.

Снова повернулась к другу и протянула ему упаковку с таблетками.

Ноа посмотрел на нее с таким видом, будто я предлагала ему яд.

– Таблетки от укачивания? У тебя? Откуда?

– Потому что я знала, что тебя укачает.

– А я не знал.

– Именно поэтому я поступаю в университет, а ты сейчас пытаешься не умереть на заднем сиденье автобуса от кинетоза[2]. Пей, говорю. Хотя, по-хорошему, надо было выпить ее до поездки, а не перед смертью: тебе уже вряд ли поможет, а мне только таблетки переводить.

– Ха. Ха. ХА. Очень смешно.

Он все-таки выдавил таблетку из блистера и запил водой.

Автобус качнуло снова.

Ноа откинул голову на спинку кресла и застонал:

– Кто вообще придумал строить университет у черта на рогах?!

– Гениальный человек? Говорят, что озеро очень красивое, как и университетский городок.

– Зато дорога сатанинская.

Я усмехнулась:

– Строители просто оплошали и не успели закончить тоннель к приезду великого и ужасного мистера Беннетта.

– Возмутительно.

– Я знаю.

– Безответственно.

– Абсолютно.

– Надеюсь, я приеду сюда один раз и навсегда.

– Не драматизируй, на дворе май, и сегодня у нас только собеседование. Если нас примут, мы приедем сюда повторно в августе на Ориентационную неделю[3], так что тебе еще страдать и страдать.

Я участливо похлопала друга по плечу, и тот застонал.

– И сколько еще раз я посещу эту Дорогу Смерти?!

– Ты у нас гениальный математик, вот и посчитай. Как минимум, два.

– ДВА?! Миа, – друг распахнул зеленые глаза, развернулся ко мне и с драматичным видом вцепился в мой рукав, – если я сдохну на этой дороге – в этот раз или в следующие – то завещаю тебе очистить всю историю моего браузера и выкинуть жестяную закрытую коробку в моем домашнем шкафу!

– Ого, – протянула я, – а что в ней?

– Закрытуюкоробку, Миа!

– Ладно-ладно, – я улыбнулась. К истории браузера у меня никаких вопросов не было, а вот коробка вызвала прямо-таки научный интерес.

Колеса автобуса проехались по кочке, и Ноа с резким выдохом натянул капюшон худи на свою кучерявую голову.

– Надеюсь, кампус там нормальный. Если мне придется ездить по этой дороге каждую неделю, – послышалось из тьмы капюшона, – я либо сдохну, либо заблюю весь северный склон горы.

– Зато войдешь в историю университета.

– Как?

– «Студент, сорвавший строительство тоннеля биологическим оружием».

Ноа приподнял кончик капюшона и посмотрел на меня из-под него долгим осуждающим взглядом.

– Иногда мне кажется, что наша дружба токсична, – буркнул он.

– Иногда? – я скептически изогнула бровь.

– Хорошо. Постоянно.

Я снова отвернулась к окну, улыбаясь.

Чуть дальше по склону было видно, как среди вечнозеленой хвои яркими мазками вспыхивали цветущие вишни и яблони, будто кто-то разбросал охапки белых, розовых и вишневых лепестков. Автобус медленно вошел в очередной поворот, за окнами очень близко к дороге замелькали ели, и салон окутала мягкая зеленая мгла. Небо затянули низкие весенние тучи, из них уже начинал накрапывать мелкий дождь – не настоящий ливень, а едва заметная морось, оседающая на стекле тонкими прозрачными точками.

В стекле автобуса отражалось мое лицо, и я задумчиво смотрела в глаза самой себе.

Короткие темные волосы – почти черные в этом скудном свете – едва касались подбородка. Челка падала на сдвинутые к переносице брови, придавая лицу привычно хмурое выражение, будто я вечно чем-то недовольна. Хотя, если честно, так оно часто и было.

Под глазами залегли тени от недосыпа – подарок бессонных ночей, кофеина и чертовых повторяющихся кошмаров. Но больше всего меня – да и окружающих, что уж – всегда раздражал мой взгляд: слишком внимательный и слишком настороженный, будто какая-то часть меня постоянно ждала подвоха от мира.

На шее висели старые большие наушники – мой любимый способ временно отключать реальность эмбиентом[4]и белым шумом. На плечах – черное старое худи без единого рисунка.

Ноа всегда шутил, что рядом со мной он выглядит как солнце на фоне локального грозового фронта.

Я усмехнулась.

Возможно, он был недалек от истины.

Лениво провела пальцем по запотевшему со стороны салона окну, мысленно поблагодарила себя за то, что догадалась взять зонт.

И замерла.

Потому что автобус, наконец, миновал последний поворот, часто-часто замелькали тяжелые еловые макушки, и лес на склоне расступился, резко и полностью открывая всему автобусу обзор на величественное озеро Брайар.

Я невольно ахнула, как и половина студентов в автобусе, некоторые начали вскакивать со своих мест в левом ряду и перебегать в правый ряд, не сводя восторженных глаз с открывающегося вида. Водитель слегка сбросил скорость, вызвав очередной писк из-под капюшона Ноа.

Озеро оказалось огромным, гораздо больше, чем выглядело на фотографиях. Темное до черноты, оно больше напоминало море, однажды случайно забредшее сюда и уснувшее между гор так глубоко, что за века забыло дорогу обратно. Вода отражала низко нависшие тучи, лениво рябила волнами и стелилась к самому горизонту, где уходила дальше, словно раздвинув стоящие слева и справа склоны гор. Над поверхностью озера медленно ползли тени низких облаков, мелкий дождь серебрил водную гладь, деревья на склоне и по берегам гнулись от сильного ветра, но само озеро почти не волновалось: так спокойно может выглядеть только сила, которой не нужно ничего доказывать.