10 способов умереть

Стефан Анхем
10 способов умереть

12

На втором этаже подъезда дома № 4 по улице Шернгрэнден в центре Хельсингборга мигала ярким красным цветом лампочка, пытаясь привлечь к себе внимание. И тем не менее он не стал включать свет на лестнице. Глаза должны были привыкнуть. Через десять минут он вошел в квартиру и осторожно закрыл за собой дверь.

Это та же квартира, но теперь в ней все совершенно по-другому. Тогда, когда он пришел сюда, чтобы узнать, кто живет в квартире с самым крайним левым окном, здесь была идеальная чистота, каждая вещь лежала на своем месте. Теперь же здесь все было вверх дном.

То, что их идеально упорядоченная мелкобуржуазная жизнь оказалась под ударом из-за Ассара Сканоса, педофила, который совершил нападение на их малышку, было понятно. Но то, что они переносили это так тяжело, что не могли даже помыть посуду и убрать за собой, казалось совсем уж из ряда вон. Они будто целиком и полностью ушли в свои переживания, потратили все силы на оплакивание своей несчастной доли настолько, что энергии на то, чтобы выполнять обычные бытовые дела просто не осталось.

Он остановился перед дверью в спальню родителей. Тогда она была приоткрыта. Теперь же – закрыта. Чтобы ничего не запуталось и не заскрипело, он достал из рюкзака баллончик со средством для размораживания замков, прикрепил к красной, длиной в дециметр трубке, вставил ее в замочную скважину и пшикнул несколько раз, а затем обработал таким же образом дверные петли.

Дверь открылась бесшумно, после чего он смог войти и осмотреться. Так как он уже видел беспорядок в прихожей и кухне, то совсем не удивился тому, что здесь одежда валялась по всей комнате, а оба ночных столика были завалены бумажными салфетками, стаканами и открытыми пачками со снотворным. Это гарантировало, что родители спали достаточно крепко.

И, конечно, не было ничего странного в том, что они лежали каждый на своей половине кровати, спиной друг к другу. Значит, это был не первый раз, когда отношения дали трещину после того, как их общий ребенок попал в беду. Тем удивительнее было то, что девочка, о которой шла речь, не лежала между ними в середине кровати. Что было бы вполне естественно.

Черт возьми! Эта мысль даже не пришла ему в голову, и теперь он стоял посередине комнаты, не зная, как поступить. А что, если ее здесь нет? Что он будет делать? Что, если они отвезли ее к бабушке с дедушкой, потому что сами не способны позаботиться о ней. Что, черт возьми, он будет делать в таком случае?

Он повернул обратно в прихожую и прошел мимо двери с надписью «Рубен», сделанной из ярких деревянных букв, и остановился перед дверью в дальнем левом углу, где деревянные буквы образовывали имя «Эстер», а рядом были наклеены красочные рисунки с цветами, сердечками и, как можно было догадаться, принцессами.

Он и здесь обработал запорный механизм и петли средством для размораживания замков, прежде чем открыл дверь и вошел в комнату. Он вздохнул с облегчением: девочка лежала в своей постели, и так же, как и в прошлый раз, она была в позе эмбриона с большим пальцем во рту в окружении своих плюшевых мишек.

Закрыв за собой дверь, он подошел к краю кровати, присел на корточки и принялся вытряхивать содержимое рюкзака. Две бутылки с водой и большую миску он отставил в сторону. Из полиэтиленового пакета он достал тряпку, смоченную в растворителе, и поднес ее так близко к голове девочки, чтобы она могла вдохнуть пары.

Он сидел рядом с ней с тряпкой в руке несколько минут, прежде чем решил, что она получила достаточную дозу, после чего осторожно отнял одну ее руку от лица и прижал тряпку к ее носу и рту. Никакой реакции не последовало, ни малейшего рывка или попытки сопротивления, девочка начала все глубже погружаться в туманный искусственный сон.

Все же он делал ей некое одолжение. Не то чтобы его это волновало. Вообще-то ни капли. Единственное, что было важно, так это то, что задание костей выполнялось так, как должно было. То, что малышка Эстер теперь не будет вынуждена просыпаться по утрам и осознавать, что часы, проведенные в обществе педофила Ассара были не просто кошмаром, а действительностью, можно было скорее рассматривать как в некотором смысле положительный побочный эффект. Судя по тому, что он видел в спальне ее родителей, она, скорее всего, вырастет ребенком разведенных родителей и гарантированно станет тупой наркоманкой, готовой на все что угодно ради новой дозы.

Он отвинтил пробки на бутылках и вылил содержимое в миску, воды получилось как раз столько, сколько нужно: примерно три сантиметра до края. Затем он перевернул лежащую без сознания девочку на живот и развернул ее тело так, чтобы голова свесилась с кровати. Наконец он взял миску с водой, осторожно поднес ее к лицу девочки и стал ждать.

И в этот раз не последовало никакой реакции.

Ни звука. Ни сопротивления. Ничего, кроме нескольких пузырьков.

13

Фабиан давно потерял счет попыткам припарковать машину в пустой карман напротив его дома на Польшегатан. Она все равно встала криво, одно заднее колесо оказалось на тротуаре, но ничего не поделаешь.

Он перешел дорогу и отчетливо почувствовал, что удерживать равновесие получается с трудом. Но он, по крайней мере, не спотыкался и почти сразу нашел в связке нужный ключ от дома.

Это был первый раз, когда он вел машину пьяным. Бывало такое, что он садился за руль, выпив задолго до этого один или два бокала вина, которые не успевали выветриться полностью, и в случае проверки алкоголь могли бы обнаружить в крови. Но никогда в жизни он не садился за руль таким пьяным, как в этот раз.

Сегодня все шло не так, как должно было. Вместо того чтобы отправиться домой вместе с Теодором и поддержать его, подготовить к тому, что вскоре придется выступить в суде в качестве свидетеля, он после нескольких часов попыток заставить датского прокурора изменить свое решение вынужден был возвращаться домой через пролив совсем один. Он был слишком наивен. Он заставил и самого себя, и остальных членов семьи принять желаемое за действительное, заставил думать, что все как-нибудь образуется. Если они будут поступать правильно, то все в конечном итоге тоже будет идти в правильном направлении. Как будто был такой закон природы, всеобщая справедливость.

Но такие мысли оказались абсолютно ошибочными.

Он позвонил Соне с парома и рассказал обо всем, и она восприняла это на удивление спокойно и, казалось, думала о чем-то совсем другом. Он спросил, о чем именно она думает, но она уклонилась от ответа, только сказала: «У тебя есть столько времени, сколько тебе нужно».

Алкоголь, безусловно, сыграл свою роль. Уже после нескольких стаканов мысли о Теодоре стали расплывчатыми и неясными. Еще после нескольких тревога почти исчезла, и он убедил себя в том, что в конце концов все будет хорошо. Но когда он вошел в дом и почувствовал запах только что приготовленной лазаньи, то беспокойство немедленно вернулось.

Стараясь не разбудить Соню, он разделся на нижнем этаже, почистил зубы и умылся в гостевом туалете, прежде чем поднялся в спальню и залез под одеяло. Но когда он передвинулся на середину, чтобы обнять Соню и шепнуть ей на ухо, что он дома, то обнаружил, что ее часть кровати пуста.

Он сел и огляделся в темноте, все еще чувствуя опьянение. Неужели она сдалась и сбежала? Собрала самое необходимое, как только Матильда уснула, и просто ушла от них? После всего, что произошло, его уже ничто не могло удивить.

И это после того, как он сказал себе, что у них наконец-то все стало получаться. Что все невзгоды только укрепляют их союз, что со временем все встанет на свои места, они снова будут счастливы вместе. В последнее время они вообще практически не ссорились. Они почти во всем соглашались друг с другом. Посреди всего хаоса они держались вместе и впервые за долгое время хотели двигаться в одном направлении.

Может быть, все это было даже слишком хорошо, чтобы быть правдой. А в итоге оказалось всего лишь имитацией того, что все прекрасно. Красивой оболочкой, призванной создать иллюзию чувства безопасности, при этом имея возможность при любом удобном случаем исчезнуть и забыть обо всем, что их объединяло долгие годы. У тебя есть столько времени, сколько тебе нужно.

Если бы он сейчас не услышал музыку, которая доносилась откуда-то сверху, то сразу же заснул бы именно с такими мыслями. Вместо этого он встал с кровати и вышел в прихожую. Музыка все еще звучала слишком тихо, чтобы он мог разобрать, что это за композиция. Но тусклый мерцающий свет, который, казалось, почти сбегал по ступенькам, привел его в студию.

Это была комната Сони, она же – одна из причин, по которой он купил этот дом. Жена всегда хотела иметь студию дома. Комнату, которая принадлежала бы только ей, куда она могла прийти и творить, как только ее посещает вдохновение, а не так, как было в Стокгольме, где ей приходилось рисовать в метро. В этой комнате она могла рисовать по утрам, когда остальные члены семьи еще не проснулись, или вечером и до глубокой ночи.

Она не была там больше месяца. С тех самых пор как ее любовник, который выдавал себя за коллекционера предметов искусства, в итоге оказался одним из преступников в расследовании, которым занимался Фабиан. После всего произошедшего она отказывалась заходить в эту комнату. Она была настолько опустошена, что искусство для нее теперь было законченной главой книги ее жизни.

Он надеялся, что это временный кризис и только вопрос времени. Она еще наденет свой рабочий халат, который был весь в пятнах краски самых разных цветов, и снова начнет творить. Но она этого не делала.

До этого момента.

Потому что сейчас она лежала прямо на полу в своей студии. Глаза ее были закрыты, она лежала неподвижно, закутанная в свой белый халат. Вокруг нее было расставлено тридцать зажженных свечей, а из динамиков доносился голос Брюса Спрингстина из песни «Небраска», с одного из ее любимых альбомов, который она никогда не ставила, за исключением случаев, когда ей было по-настоящему грустно. Тогда она включала именно его. Когда больше ничего не помогало.

 

– Соня… – позвал он, входя в комнату. Она не ответила, оставшись лежать прямо, вытянув руки вдоль тела. – Что ты делаешь? – продолжил он, отмахнувшись от мысли о том, что, Грета, возможно, имела в виду именно его жену. – Время уже больше половины третьего.

Но и это не сработало, и наконец волна серьезного беспокойства прорвалась сквозь алкогольный туман у него в голове. Она сделала этот шаг…

– Соня…

Когда она встала, он уже не понимал, произошло ли это на самом деле или это просто фантазия, созданная его собственными желаниями, пока он спал в состоянии алкогольного опьянения. Он хотел спросить, но не успел, так как она, приложив палец к губам, подошла к нему и скинула с себя халат.

От нее чудесно пахло, и когда она наклонилась, чтобы поцеловать его, он почувствовал, как капли с ее еще мокрых после душа волос побежали по одной его ноге, как будто все было по-настоящему. Поцелуй был поначалу спокойным и неуверенным, но становился все более интенсивным и жадным.

Но почему именно сейчас? Он ничего не понимал. Неужели она лежала здесь и ждала его, несмотря на то, что сейчас середина ночи и их сын задержан датской полицией? Или это вовсе не от нее зависело? Может быть, это желание внезапно возникло из чувств, которым так долго просто не находилось места, но которые все время были у нее? И были довольно давно.

Потому что ей этого хотелось. Впервые за долгое время и как никогда раньше ей этого хотелось.

Он ответил на поцелуй и попытался оттолкнуть ее ненасытные губы своими, и одновременно приложил руку к ее груди и начал ласкать сосок. Он всегда так делал. Тем временем он осторожно гладил другой рукой ее живот и двигался дальше, к паху.

Но не в этот раз. Не прерывая поцелуя, она отодвинула его руки, схватила за волосы и стала опускать вниз его голову. Вниз вдоль шеи, к грудям, которые она позволила ему ласкать кончиком языка.

– Лижи, – сказала она. – Оближи их.

И он повиновался. Раз за разом он касался ее сосков, влажных от его слюны.

– Дуй, – продолжала она. – Я хочу, чтобы ты подул на них.

Он повиновался и почувствовал, как дрожь пробежала по ее телу, в то время как она заставляла его опуститься еще ниже к ее половым губам.

Он был там много раз. Но не таким образом. Он никогда не делал это с такой силой. Схватив его за волосы, она заставляла его опускаться все глубже и глубже туда, где он никогда не был. Ему это нравилось, и ей тоже. Все более громкие стоны. Мышцы, которые напряглись до предела и заставляли ее тело дрожать еще сильнее, она хотела еще. Еще и еще, и не могла насытиться.

А ведь она всегда была такой тихой. Всегда просила выключить свет и спешила в ванную, чтобы принять душ, как только они заканчивали заниматься любовью. Она будто изменилась в одночасье.

– Мне так хотелось секса. Я была так возбуждена, – сказала она, заставляя его опуститься на твердый, но теплый деревянный пол. – Я так хотела этого, – она взяла его твердый член в свою руку и начала двигать ею вверх и вниз.

– Я тоже, – ответил он, не желая, чтобы она останавливалась.

– Но я хотела не тебя, – продолжила она, начав водить кончиком языка вокруг головки его члена. – Вовсе не тебя. – Она взяла член в рот. Он попытался понять, что происходит. Что она имела в виду. Но вопросы остались без ответа, и вскоре мысли снова были только о ее ласках. Как она взяла его глубже, чем когда-либо, чтобы вскоре после этого поцеловать и поиграть с ним, как будто хотела ласкать каждый его сантиметр.

Если она будет продолжать в том же духе, то он скоро не сможет больше сдерживаться. Слишком давно у них не было близости, слишком. Кончик ее языка так соблазнительно скользил по краю головки вместе с ее рукой, которая так крепко держалась за его член, что тот, казалось, готов был разорваться, настолько сильно налился кровью. Теперь Фабиан чувствовал, что развязка близко и скоро он уже не сможет сдерживаться.

– Тогда ты был последним человеком, которого я хотела, – сказала она и так сильно нажала большим пальцем на место чуть ниже головки, что таким образом не дала сперме вытечь. – Кого угодно, только не тебя.

Он снова был в замешательстве. Разочарован, а может, и нет. Сперма все еще была в его теле, с такой силой, что булькала внутри с каждым ударом сердца. Когда Соня наконец оседлала его, он желал только одного: чтобы рассвет не наступал никогда.

– Когда он вошел в меня, – продолжала она в то время, как начала медленно делать движения вверх-вниз. – Мне было безумно хорошо, я никогда не испытывала ничего подобного. – Она наклонилась вперед и позволила ему ласкать груди. Сначала одну, потом другую. – Он как будто освободил меня… от всех моих проблем, я стала другим человеком. – Она снова выпрямилась и начала двигаться все активнее, вверх и вниз, как будто хотела, чтобы член вошел еще глубже. – Он был груб со мной, а я и не подозревала, что именно грубости и жесткости мне не хватало все эти годы с тобой…

Она ускорила темп, а он помогал ей руками, обхватив ее напряженные ягодицы, он приподнял ее так высоко, что член полностью выскользнул из нее, а потом опустил так резко и сильно, что ей, должно быть, было больно. Но ее стоны были такими сладострастными, она явно хотела большего, поэтому он все сильнее насаживал ее, поглаживая ее промежность, пока кончики его пальцев не почувствовали, как член скользит внутри ее.

– Даже когда он ударил меня, это было приятно… Несмотря на пульсирующую боль и потекшую кровь. Даже тогда… Как будто я спала многих лет и наконец, проснулась… Когда я поняла, кто он на самом деле, было уже слишком поздно…

Без всякого предупреждения она слезла с него и встала перед ним на четвереньки, в позу, которую она никогда не любила и считала, что она подходит только для порнофильмов. Теперь же она просила войти в нее, стоя задом к нему и раздвинув пальцами половые губы, и как только он вошел в нее, она застонала так громко, что он был уверен, что их могли услышать даже соседи.

Но ему было все равно, он продолжал входить в нее все сильнее и быстрее, в то время как гнев кипел в нем. Сколько раз ему хотелось, чтобы она рассказала о произошедшем и раскрыла все тайны, которые превратились в стену, разделявшую их. А теперь, когда она наконец это сделала, он не хотел ничего, кроме как заставить ее замолчать.

– Я пыталась сбежать… – продолжала она, а он ударил ее по ягодице ладонью так сильно, что осталась красная отметина. – Возьми меня сзади… Он еще раз сильно ударил ее ладонью и понял, что она уже на грани рыданий. Но мысль о том, чтобы остановиться, казалась ей такой же далекой, как и ему. – Но я не смогла этого сделать…

Как будто их тела одержали верх над мыслями.

– Для него я была ничем… – От них больше ничего не зависело. – Не более, чем способ получить к тебе доступ… он хотел добраться именно до тебя… – Они увеличили темп и приближались к кульминации. – Он хотел использовать меня, а потом просто избавиться… – Каждый раз, когда он проникал в нее, она отталкивалась все сильнее и сильнее. – И он заставил меня залезть в тот ящик, который я сама же и сделала… Как будто это был гроб… Я слышала, как он заворачивал отверткой каждый винтик, который он вворачивал в крышку…

Конец приближался, он начался с дрожи в ее голосе.

– Яма уже была вырыта… Все было готово… – Внезапно волна удовольствия, разрядка охватила все ее тело. – Он хотел похоронить меня… – И перешла на него. – Заживо… – Она охватила их тела с такой силой, что они оба закричали.

14

Фабиан попробовал все еще слишком горячий кофе и потрогал колени, которые, несмотря на две таблетки обезболивающего, болели, как после марафона. Когда он проснулся сегодня утром, то вообще не понял, почему они так болят. Но как только обнаружил ссадины, то все встало на свои места.

Но сейчас его не волновали ни ссадины, ни непрекращающаяся боль. Напротив, они были одними из немногих светлых пятен в его нынешней жизни. Напоминанием о том, что ночные упражнения с Соней на полу в студии были не просто сном.

Наконец-то она рассказала обо всем и тем самым заполнила пробелы в его картине того, что случилось в те роковые дни, когда она ушла от него к своей новой любви. Это была суровая правда, как для него, так и для нее. То, что речь шла о нанесенной травме, он понял давно. Но то, что она была похоронена заживо, запертая в сделанном ею же арт-объекте «Висящий ящик», принять было крайне трудно, хотя это объясняло, почему его коллеги так настаивали на том, чтобы забрать деревянный ящик на техническую экспертизу.

Это также дало ответ на ее внезапное отвращение к искусству. Еще стало ясно, почему она ждала его именно в студии и решила рассказать обо всем именно этой ночью. Оказалось, что вчера днем она получила сообщение от полиции о том, что осмотр ящика завершен и у нее есть пять рабочих дней, чтобы забрать его домой, в противном случае он будет отправлен на утилизацию.

И все же он чувствовал себя не в своей тарелке, думая обо всем этом. Как будто вся ночь была какой-то неправильной: они лежали там, занятые только друг другом и общей болью, и позволили себе наслаждаться процессом в то самое время, когда их сын провел свою первую ночь в тюрьме. Это было не похоже на него, и уж точно не похоже на Соню.

– Кого я вижу! Господин Риск снова пришел первым. – Муландер огляделся по сторонам, направляясь в конференц-зал. – Чтоб меня черти взяли!

– Здорово иметь возможность кого-то удивить, – ответил Фабиан, улыбнувшись.

– Хотя ты выглядишь усталым и измученным. Вчера поздно закончил?

– Достаточно. Надо доделать несколько дел.

– Да, дел у нас много всегда. – Муландер положил стопку папок на стол и сел. – Значит, сегодня не будет никаких «личных дел»?

– Будут, но только сегодня до обеда.

– Опять Теодор?

Фабиан кивнул.

– А у тебя как? – Из всех тем о Теодоре с Муландером он хотел говорить меньше всего.

– Что ты? С ума сошел? Откуда у меня время на личные дела посреди всего этого? – Муландер развел руками.

– Я скорее имел в виду вчерашний вечер. У Гертруды ведь был день рождения?

– Эм… Да… – Муландер замер. – Прости, что ты сказал? Я задумался о своем…

– Гертруда, твоя жена. Я видел в Фейсбуке, что у нее вчера был день рождения. Надеюсь, ты успел отпраздновать с ней как следует, а не просто сидел здесь и работал всю ночь.

– Аа-а… да… – Муландер выдавил из себя улыбку и рассмеялся. – Надежда умирает последней. К сожалению, я должен тебя разочаровать. Но, к счастью, Гертруда давно меня знает и в курсе, что у меня нереально много работы, когда у нас новое расследование.

– Вуаля! Ну, что я говорила? – воскликнула Тувессон, входя в кабинет с Утесом и Лильей. – Вот они где. Отлично. Давайте начинать. Если, конечно, вы не заняты обсуждением чего-то своего.

– Совсем нет, – сказал Муландер. – Мы просто говорили о рабочей нагрузке. А теперь, раз уж мы затронули эту тему, я могу рассказать, что провел всю ночь в лаборатории, сопоставляя все образцы, которые мы собрали с различных мест преступления. И это несмотря на то, что, как справедливо заметил Фабиан, у Гертруды вчера был день рождения.

– Другими словами, сегодня ночью ты будешь спать на диване, – сказал Утес и начал подключать ноутбук.

– Вообще-то у меня очень понимающая жена, так что я уж как-нибудь выживу.

– И к чему же ты пришел? – спросила Тувессон.

– К тому, что Фабиан был прав в своей теории о том, как взаимосвязаны расследования, и в том, что это не работа нескольких отдельных преступников с разными мотивами, а одного человека. – Он поднял вверх указательный палец. – Фабиан, не надо так удивляться. Когда-нибудь, думаю, у тебя тоже получится. – Он одарил Фабиана улыбкой и подмигнул, прежде чем снова обратился к остальным. – Оказалось, что, не осознавая этого, мы собрали ДНК-образцы в виде фрагментов кожи, волос и слюны одного и того же человека на всех трех местах убийства.

– Означает ли это, что чисто технически мы можем привязать одного и того же человека, о котором идет речь, к убийству Мунифа Ганема, Леннарта Андерссона и Молли Вессман? – спросила Тувессон.

Муландер кивнул.

– И с большой долей вероятности даже Эверта Йонссона, хотя пока мне удалось сопоставить только один отпечаток пальцев с кокона с отпечатком из прачечной.

– Это просто невероятно! Но скажи мне, почему мы не обнаружили этого раньше, ведь доказательства были найдены и лежали в вашей лаборатории все это время?

– Этому есть несколько различных объяснений. Во-первых, мы только сейчас начали получать результаты по образцам ДНК, во-вторых, никто из нас не думал всерьез о том, что это мог быть один и тот же преступник до вчерашнего дня, когда Фабиан…

 

– Мы думали об этом, – перебила его Лилья. – Нам просто не удалось найти какой-то общий мотив.

– Именно. И именно поэтому для меня не было главным приоритетом сопоставить все отпечатки и образцы, которые мы получили. Но вы можете считать виноватым меня, если вам от этого станет легче. Нет проблем. Как будто у меня было двадцать пять, а может, и все двадцать шесть часов в сутках.

– Да, я действительно в большой степени могу винить тебя. – Тувессон закрыла дверь. – Это не означает, что и ты, и все мы не работали намного больше, чем можно только представить в течение нескольких последних недель. Но, честно говоря… Вам не кажется немного странным, что только сейчас, после четырех убийств, мы осознали, что это вовсе не отдельные события, а действия серийного убийцы? Серийного убийцы, который, вероятно, сейчас вовсю планирует следующее преступление.

– Ну да, немного странно, – пожал плечами Муландер. – Я бы сказал, что все в этих расследованиях было и остается необычайно странным. Все, от совершенно разных способов убийства до выбора жертв. Взять хотя бы время. Эверт Йонссон задыхается в своем коконе где-то около 25 мая…

– Ингвар, я…

– Подожди, вообще-то сейчас говорю я. После этого проходит почти двадцать дней, прежде чем Муниф Ганем погибает в прачечной. Через три дня Молли Вессман умирает от отравления, то есть в тот самый день, когда Леннарт Андерссон был зарезан прямо на глазах у множества свидетелей в «Ика Макси». – Муландер развел руками. – Так что нет, в нынешних обстоятельствах я бы скорее сказал, что мы работали довольно быстро и эффективно.

– Я полностью отдаю себе отчет в том, что это расследование не похоже ни на одно другое и что Национальная криминальная лаборатория, несмотря на наш приоритет, предоставила результаты образцов ДНК только сейчас. Но отпечатки пальцев, например, ты же имел к ним доступ все время.

– Да, но, как я уже сказал, мы…

– Дело не в том, что мы решили или не решили, к чему пришли. Или в том, насколько ты занят и сколько часов в сутках. Я считаю, что ты должен всегда сопоставлять все образцы, которые получаешь, даже если я не просила об этом. Особенно в нынешних обстоятельствах. Кто знает, на какой стадии сейчас было бы расследование, если бы еще неделю назад ты обнаружил, что отпечатки пальцев из прачечной в Бьюве были и в квартире Молли Вессман?

– Что ты хочешь, чтобы я сказал?

– Тебе не нужно ничего говорить. Мы все делаем ошибки и бывает упускаем что-то. Просто такое никогда не случается с тобой. Поэтому мне интересно, от чего это может зависеть. У тебя личные проблемы, которые мешают работе? Может, случилось что-то, что мешает тебе сосредоточиться на рабочих моментах? Может, мне надо попросить помощи извне?

– Нет, нет, я в порядке. Я в норме.

– Точно? Я вполне могу понять, что ты устал от такой работы и нуждаешься в отдыхе. Я просто должна знать, на что могу рассчитывать.

Фабиан смотрел, как Муландер стоит и кивает, как провинившийся ребенок. Неужели все его грехи наконец настигли его?

– Ребята, предлагаю двигаться дальше, – сказала Лилья, поворачиваясь к остальным. – Я думаю об одном: если это один и тот же преступник, то он, должно быть, мягко говоря, хорошо умеет все планировать и отлично подготовлен, верно? Разве это не странно, что он оставляет так много отпечатков? Ладно, если он потерял несколько волос то там, то сям. Но слюна, отпечатки пальцев и все такое? Что-то здесь не так.

– Ты хочешь сказать, что это может быть частью какого-то продуманного плана? – спросила Тувессон.

– Понятия не имею, – пожала плечами Лилья. – Но если это не так – то он уж слишком большой растяпа.

– Или просто чувствует себя достаточно уверенно, – сказал Фабиан. – В связи с тем, что убийства настолько различаются по всем пунктам, то нет никаких причин объединять их в одно расследование. В этом моменте я готов согласиться с Ингваром. Совсем неудивительно, что мы поняли это только сейчас.

– Кроме того, он нигде не оставил отпечатков пальцев, – сказал Муландер. – Только в прачечной и дома у Эверта Йонссона. Если вы не хотите оставлять после себя следы, которые можно идентифицировать после исследования ДНК, то должны ходить в водолазном костюме.

– И еще кое-что, – продолжала Лилья. – Если нет никакого скрытого мотива, зачем тогда вообще все это делать? И зачем использовать такие совершенно разные методы и жертвы абсолютно разные?

– Я бы предположил, что для него это просто игра.

– Игра? – Тувессон повернулась к Муландеру.

– Да, почему бы и нет? – Муландер развел руками.

– Нет, я не понимаю. В смысле «игра»? Что ты имеешь в виду?

– Я не удивился бы, если б узнал, что он просто хотел повеселиться, и чем разнообразнее убийства, тем веселее. Верно? Для него, во всяком случае. – Муландер увидел только несколько вопросительных взглядов, направленных в его сторону. – Ну, может, это и бред, конечно, – пожал он плечами. – Это всего лишь одна из мыслей, у меня нет каких-то доказательств. – Он окинул взглядом всех остальных. – Так что давайте двигаться дальше.

– Да, у нас еще есть кое-что на повестке дня, – сказал Утес. – И кто знает, возможно, именно здесь мы найдем какие-то ответы, – он показал на ноутбук.

Фабиан, к своему удивлению, осознал, что сидит и кивает в знак согласия. Но согласен он был не с Утесом, а с Муландером. Он умудрился попасть в точку, но тут же мгновенно раскаялся и попытался взять свои слова обратно. Как будто ему только что пришло в голову, что он был единственным в отделе, кто действительно понимал преступника. Возможно, он даже узнал в нем себя.

– Утес, что ты будешь показывать? – Тувессон посмотрела на часы.

– Только не говори, что забыла! – воскликнул Утес, не скрывая раздражения.

– Прости, но забыла о чем? – спросила Тувессон.

Утес вздохнул.

– О том, что я просмотрел каждую запись с камер наблюдения из «Ика Макси» за неделю до убийства Леннарта Андерссона и сегодня должен был делать доклад. Ты же в курсе. Я должен был сделать его еще вчера, но на пути встал Эверт Йонссон, вот почему я думаю, что мы должны покончить с этим прямо сейчас.

– Я понимаю, но все же предпочла бы подождать до завтра или, по крайней мере, до времени после полудня. У нас еще остались вопросы, которые надо обсудить. После этого я должна пойти к Хегсель и сообщить, что обвинения против Эрика Якобсена и Ассара Сканоса нуждаются в пересмотре.

– Нет уж, я ждал слишком долго. Я считаю, что нам пора заняться моим докладом.

– Утес, при всем уважении к твоей работе, но сейчас я решаю, что… – Тувессон прервал ее мобильный. – Я на совещании. В чем дело?

Фабиан и остальные члены отдела видели, как Тувессон стояла с прижатым к уху телефоном и бледнела все больше по мере того, как собеседник рассказывал ей о чем-то. На протяжении всего разговора она практически ничего не говорила, пока не пришло время заканчивать.

– Он снова нанес удар, – она сглотнула, пытаясь сохранять спокойствие. – Этот сукин сын снова принялся за дело.

– О боже, – вздохнула Лилья. – И кто жертва на этот раз?

– Эстер Ландгрен, девочка, которую ты всего несколько дней назад спасла из лап Ассара Сканоса. – Тувессон больше не могла сдерживать слезы.

– Что? Что ты такое говоришь? – Лилья потрясла головой, словно убеждаясь, что не ослышалась. – Это правда?

– Да, это просто ужасно.

– Но зачем ему было… что она такого сделала… я ничего не понимаю.

– Когда она умерла? – спросил Муландер. – И как?

– Насколько я поняла, она мертва уже несколько часов. – Тувессон вытерла слезы и глубоко вздохнула, чтобы взять себя в руки. – Только час назад родители поняли, что она не просто спит, а захлебнулась.

– Захлебнулась? – воскликнула Лилья. – Но какого черта? Не могла же она захлебнуться, лежа в собственной постели?

– Я знаю, но посмотрим, что скажет Коса. По словам родителей, у нее изо рта вытекло много воды, когда они пытались привести ее в чувство. И именно так, как ты, Фабиан, и говорил, это слишком нетипично и не похоже на другие убийства, чтобы не иметь связи с другими преступлениями, расследованием которых мы сейчас занимаемся.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32 
Рейтинг@Mail.ru