Андрей Сибиряков Туман над Тунгуской

Глава 49

ГЛАВА СОРОК ДЕВЯТАЯ. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СТРАТЕГИЯ ПЕРЕХВАТА

Осенний Верхнеудинск тонул в грязно-серой хмаре. Холодный, колючий ветер, налетавший со стороны Байкала, яростно гнал по разбитым улицам тучи пыли. Великий Сибирский путь упрямо пробивал себе дорогу на восток, оглашая окрестности сиплыми гудками маневровых паровозов, но здесь, в отдалении от вокзальной суеты, в глухом и тихом переулке у слияния Селенги и Уды, время словно замедлило свой бег.

В кабинете дома арендованного японским обществом «Кокурюкай», царил полумрак. Тяжёлые шторы из плотного зелёного сукна были почти полностью задёрнуты, отсекая тусклый дневной свет. Лишь одна керосиновая лампа на столе, ровно освещала разложенные штабные карты забайкальских трактов, медные чернильницы и массивный, стальной сейф в углу.

Капитан Кэндзо Сато стоял у окна, неподвижно вглядываясь в серые, свинцовые воды Селенги, катившиеся сквозь туман. В воздухе повисла плотная, настаражённая тишина. На столе за его спиной лежал измятый, расшифрованный листок депеши, доставленный курьером из Онохоя два часа назад.

Донесение было кратким и страшным. Группа квантунских хунхузов, ведомая кадровым японским офицером, была уничтожена, судя по положению трупов, не ожиданно и в короткий промежуток времени. Нападавшие действовали стремительно и точно как хирургичиский скальпель — командир был снят точным выстрелом в сердце с господствующей высоты, фланги перекрыты плотным заслоном, а остатки группы зажаты в каменистый мешок и методично добиты в упор. Ни одного выжившего. Ни одной зацепки. Русский отряд устранив преследование, забрал оружие, патроны, коней убитых и скрылся в таёжной чаще где след их был потерян.

Сато не кричал. В комнате не раздалось ни одного яростного проклятия. Настоящий самурай, в чьих жилах текла кровь древнего сословия воинов, презирал дешёвую театральность европейского гнева. Но о том, какая буря бушевала сейчас в его душе, говорила лишь натянутая до предела, бешено бьющаяся синяя жила на виске.

Его пальцы, длинные и тонкие, медленно сжались на массивной деревянной указке из лакированного ясеня, которой он ещё утром водил по картам. Раздался глухой, сухой треск. Сато сжимал дерево с такой страшной, нечеловеческой силой, что костяшки его пальцев побелели, а суставы хрустнули. Медленно, дюйм за дюймом, он ломал указку пополам — точно так же, как ломают хрупкий карандаш между указательным и большим пальцами. Указкас сухим щелчком лопнула, острые щепки вонзились в кожу ладони, но капитан даже не поморщился. На подробную карту Забайкалья упала одна тяжёлая, тёмная капля крови из пораненной руки.

Сато разжал кулак. Обломки указки глухо стукнули по столу, покатившись по бумаге.

— Эти русские умеют воевать, — негромко, почти беззвучно произнёс он на родном языке. Голос его был ровным, холодным и чистым, словно лезвие катаны, опущенное в ледяной ручей. — Они не просто солдаты . Это специалисты. Волки, обученные действовать в абсолютной темноте и читать чужие мысли на растоянии.

В углу кабинета, затаив дыхание, бледный как полотно стоял Янжен. Крупный бурятский торговец, привыкший повелевать десятками таёжных охотников, сейчас сжимался под ледяным взглядом японца, чувствуя себя как зернышко в тяжолом, массивном жернове.

— Сато-сан... — осторожно выдохнул Янжен, боясь повысить голос. — Русский отряд ... Мы можем отправить по их следам новые группы со стороны Баргузина. Мои люди знают тайгу. Они выследят их.

— Нет, — резко, как удар хлыста, отрезал Сато. Он обернулся, и его узкие тёмные глаза блеснули из полумрака холодной молнией . — Никакой тайги. В лесу они нас уже переиграли. Они навязали нам свою тактику, заставили бегать по ложным следам в пади Угрюмой и хладнокровно расстреляли на протоке группу лучших следопытов. Гоняться за ними по бескрайней забайкальской тайге — значит совершать глупость и бессмысленно терять людей одного за другим. Я больше не стану рисковать своими лучшими кадрами в этой лесной глуши.

Капитан подошёл к столу, отшвырнул обломки указки и положил ладонь на карту, где жирной линией был прочерчен хребет, преграждающий путь на восток.

— Но это делает охоту только интереснее, — на его губах появилась едва заметная, хищная усмешка. — Противник умён, дерзок и быстр. Но он скован рельефом местности. Им нужно доставить пакет в Читу, а они измотаны приследованием . Им нужен отдых, и они будут искать безопасное место, чтобы перевести дух, но в конечном итоге им всё равно придётся выйти к главным воротам.

Сато постучал согнутым пальцем по зелёной складке рельефа на карте.

— Баргузинский хребет — это естественная стена. С помощью подробных карт Московско-Сибирского тракта я вижу, что для верховых лошадей существует лишь два доступных прохода, через которые можно преодолеть эти горы на пути к Чите. Пройти мимо них отряд русских физически не сможет. Они не бросят лошадей в скалах, не пойдут пешком через каменные кручи, обременённые секретным грузом. Мы запрём их в этом каменном мешке.

Палец капитана замер на отметке, обозначающей глубокое, извилистое ущелье.

— Яблоновый перевал. Высота около тысячи двадцати метров над уровнем моря. Главные, единственные ворота в Читу с восточного направления. Именно здесь мы их и встретим.

Янжен подошёл ближе, всматриваясь в карту.

— Но господин капитан... Если мы устроим там бой силами наших людей, это вызовет колоссальный международный скандал. Иркутск мгновенно поднимет по тревоге весь военный округ.

— Я не собираюсь использовать регулярные силы империи, — ледяным тоном ответил Сато. — И мои люди останутся в тени. В Верхнеудинске и на приграничных приисках полно тех, для кого человеческая жизнь стоит дешевле фунта табака. Янжен, задействуй все возможности. Мы наймём новый отряд. Хунхузов, которые бежали из Маньчжурии после стычек с китайскими регулярными войсками, местных таёжных охотников, готовых на всё ради звонкой монеты, или лихих людей из беглых каторжан, скрывающихся на заброшенных делянках. Им не нужны идеи, им нужно золото. И мы заплатим им щедро.

Сато выпрямился, застёгивая верхнюю пуговицу своего безупречного сюртука. Его ярость полностью улетучилась, уступив место математическому, безжалостному расчёту штабного офицера генерального штаба.

— План прост, как всё гениальное. Мы не будем их преследовать . Командиры русского отряда и их бойцы — опытные воины, они предельно внимательны, прекрасно ареентируються и маскируют следы. Но они не ждут, что смерть встретит их в лицо, прямо у цели. Мы сделаем засаду в самом узком месте ущелья, перед самым выходом на верхнюю точку перевала.

Капитан провёл пальцем по крутому склону, нависающему над тропой тракта.

— Наши наёмники займут позиции на господствующих высотах, на скалах . Русский отряд будет подниматься по крутому, изматывающему склону. Кони и люди будут совершать поъём на пределе возможностей— В условиях усталости и разряжнного воздуха они потеряют бдительность. И в тот момент, когда до спасительной вершины им останется сделать последний шаг, мы обрушим на них шквал огня сверху вниз, в упор. У них не будет ни пространства для маневра, ни возможности укрыться за валунами. Мы расстреляем их, как мишени на стрельбище.

Сато повернулся к окну, где туман над Селенгой медленно окрашивался в багровые тона заходящего солнца. В его глазах светилась абсолютная, фанатичная уверенность в грядущем триумфе. Он предвкушал этот момент, когда невидимые «призраки» , считающие себя хозяевами забайкальской тайги, безропотно втянутся в каменную петлю Яблонового перевала и поднимут головы навстречу своей неизбежной гибели.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ВЫБОР.

Погода в эти сентябрьские дни словно сама сочувствовала уставшему, измотанному непрерывными стычками и форсированными маршами отряду. Вопреки всем суровым законам забайкальского климата, затяжная осенняя хмарь отступила, уступив место удивительным, ясным и солнечным дням. Такой— прощальный, теплый вздох уходящего лета — выдаётся в сибирской тайге в середине сентября крайне редко. Солнечные лучи, мягкие и ласковые, свободно пробивались сквозь пожелтевшие, похожие на золотое кружево кроны лиственниц, заливая лесные прогалы ровным янтарным светом. Воздух сделался удивительно сухим, прозрачным и густым, насквозь пропитанным смолистым духом согретого кедрача, вянущей травы и спелой брусники. Даже ледяной ветер с Байкала притих, сменившись едва уловимым, тёплым веянием.

Пятёрка всадников двигалась шагом под пологом вековых елей. Артём Северов, покачиваясь в седле подставил лицо солнцу. После сырости Верхнеудинска и ледяной купели Селенги это тепло казалось настоящим благословением. Его грубый шерстяной армяк слуги-сибиряка полностью просох, а дорожная пыль на плечах отливала золотом. Справа от него, уверенно держа поводья , ехал Пётр Волков. Потрёпанная фетровая шляпа «польского дворянина» была сдвинута на затылок, открывая сосредоточенное, умное лицо. Чуть позади, зорко контролируя фланги, придерживали уставших коней Митрий Скоков и Егор Тихий. Лошади шли тяжело, мерно помахивая головами. Марш-бросок давался нелегко, коням требовался основательный отдых и хороший подножный корм, а людям — полноценный сон в безопасности.

Вдруг впереди, из зарослей ельника, бесшумно выехал Кондрат Коновал, родовой казак двигался верхом на своём сером мерине со своей обычной кошачьей грацией, держа винтовку Мосина на изгибе локтя. Он мягко осадил коня рядом с буланым Волкова и, неторопливо поправив на плече ремень, негромко заговорил:

— Артём Иванович, Пётр Михайлович, добрые вести имею. Нашёл место под стоянку — лучшего грех и желать. С версту от сюда, у самого изгиба реки. Встанем там, сами отдахнём и коней сбережём.

Северов натянул поводья, останавливая коня. Его светлые глаза прищурились:

— Выкладывай, Кондрат. Что за место? Нам сейчас полноценная стоянка, нужна как воздух.

Коновал довольно огладил усы и по-военному чётко начал перечислять тактические и промысловые плюсы своей находки:

— Место я приглядел на высокой надпойменной террасе. Уступ там крутой, саженей на семь - восемь над речной поймой в верх уходит. Земля там сухая , а если в горах внезапно дожди зарядят и река вздуется — нас наверху никакой паводок не достанет. Пойма-то внизу за час в болото превратится, а мы на террасе сухими будем. К тому же, уступ, реку сверху вниз контролировать позволяет, весь обзор перед нами. Опять же скрытность идеальная. Терраса эта, акурат у опушки векового кедрача приютилась, лапы у деревьев густые. Снизу, с реки или со старой тропы, наш лагерь ни кто не разглядит, даже если в упор смотреть будут. К тому же— для коней раздолье. Прямо за уступом скрытая елань раскинулась, трава там сочная, заморозками не тронутая, коням там корма вволю будет. И спуск к воде пологий имеется, без бурелома и камней, кони ноги не поломают.

Волков внимательно слушал пластуна, мысленно накладывая его описание на карту местности, одобрительно кивнул:

- Всё правильно, Кондрат. В Сибири ставить лагерь в низине у воды осенью — верх безрассудства. Любой горный ручей за ночь может превратиться в бурный поток. Как обустраиваться думаешь?

Тут подал голос Митрий Скоков. Как потомственный сибирский таёжник, он прекрасно знал все тонкости лесной жизни и поспешил изложить свой практический план:

— А вот как, Пётр Михайлович. Укрыться нам негде, сделаем там жилой балаган-полуземлянку. Каркас из прочных сосновых жердей соберём, обложим в три слоя еловым лапником иглицей вниз, чтобы влага наружу скатывались. А сверху всё это дело дёрном и сухим мхом засыплем. Внутри такой полуземлянки тепло будет. Крошечный очаг в яме соорудим, обложим камнями, чтобы угли тепло держали. — дым от него сквозь хвою рассеиваться будет, наверх чистым паром уйдёт, никакого следа в небе. Мы там и одежду обсушим, Опять же, у Егора царапина на лбу от каменной крошки воспалиться может, в тепле-то перевязать сподручнее.

— А коней куда? — спросил Северов, поворачиваясь к Митрию.

— Для коней варок сделаем, Артём Иванович. Из поваленного валежника и сухих сосновых жердей, соорудим плотную полукруглую изгородь, выходом на юг. Глухая стена загона полностью перекроет холодный ветер. Лошади внутри стоять будут спокойно, тепло им будет. Ну и самое главное — Пойма реки внизу — это же естественный путь для зверья и дичи. Изюбрь и лось сейчас к реке на водопой идут. Мы с Кондратом на звериной тропе засядем, зверя добудем. Срубим сушильные шесты, устроим скрытую коптильню над углями. За два дня столько вяленого мяса заготовим, что в Читу приедем с полными вьюками. Есть-то отряду что-то надо, а то наши сухари в мешках уже в труху превратились.

Северов повернулся к Волкову. На его лице впервые за долгое время появилась довольная, открытая улыбка:

— Ну что, Пётр, какова математика пластуна и таёжника? По-моему, парни нам царский подарок преподнесли.

Волков аккуратно поправил револьвер за поясом и ответил:

— Согласен, Артём. Место действительно доброе. Обустроим крепкий стан, дадим коням перевести дух. По канонам военной науки нам сейчас нужно затаиться и осмотреться. Веди, Кондрат.

Через час отряд уже трудился на высокой террасе. Работа спорилась, несмотря на усталость. Каждый из пяти мужчин точно знал что ему делать, и в этом слаженном труде не было места лишней суете.

Поскольку тяжёлых топоров у них не было, для валки жердей и заготовки лапника они применили трофейные квантунские палаши. Эти широкие, тяжёлые клинки из великолепной маньчжурской стали, взятые с тел убитых на протоке хунхузов, оказались на удивление удобными в тайге.

Митрий Скоков и Кондрат Коновал споро рубили жерди для каркаса балагана, мерно взмахивая массивными палашами. Пётр Волков руководил расчисткой площадки внутри ложбины, выгребая сухую хвою. Сам Артём Северов таскал из леса сухие жерди для строительства конного варка. Его мощная фигура двигалась легко и уверенно — Молодое тело работало как идеальный часовой механизм.

Однако, какими бы уставшими ни были бойцы, воинский устав и суровые законы тайги требовали неукоснительного соблюдения безопасности. Они находились на враждебной территории и оставить лагерь без охраны было бы смертельной ошибкой.

С первой же минуты остановки Северов распределил караул. Наблюдение за подступами к террасе велось непрерывно. Егор Тихий, обладавший редким даром сливаться с местностью, занял пост первым, на самом краю скального уступа. Укрывшись в густых зарослях , он внимательно, осматривал зорким взглядом русло реки и старую Баргузинскую тропу внизу. Каждые четыре часа караульные сменяли друг друга: Егора сменил Кондрат, затем на пост заступил Митрий. Ни один шорох, ни одна птица, взлетевшая над кронами деревьев на том берегу, не оставались без внимания часового.

К полудню второго дня лагерь на террасе принял свой окончательный вид. Балаган-полуземлянка, надёжно укрытый под лапами гигантского кедра, со стороны казался обычным замшелым холмом. Внутри него было сухо, тепло и пахло смолистым лапником. Крошечный костерок, разведённый в глубокой яме между потемневшими валунами, давал ровный, почти бездымный жар. Кони мирно стояли в плотном бревенчатом варке, надёжно защищённые от порывов ветра, и лениво пережёвывали сочную траву. Около балагана на крепких рогатинах висели шесты коптильни — Митрий и Кондрат действительно быстро добыли молодого изюбря на водопое, и теперь над углями томились длинные, тёмные полосы сочного мяса, источая умопомрачительный аромат.

Вечером, когда солнце опустилось за зубчатую стену Баргузинского хребта и небо окрасилось в глубокие фиолетовые и багровые тона, бойцы собрались внутри полуземлянки. Угли очага светились мягким малиновым светом, бросая длинные колеблющиеся тени на стенки балагана. Егор Тихий , в свою очередь заступил в дозор зорко всматриваясь в сгущающиеся сумерки.

Волков расстелил на коленях трофейную карту , захваченную у японцев в Онохое, и зажёг половинку стеариновой свечи, взятой в консперативной квартире в Вехнеудинске. Северов сидел напротив, прислонившись спиной к упругой стене из лапника.

— Ну что, Пётр, каковы твои мысли, что делаем дальше? — тихо спросил Северов, всматриваясь в извилистые линии Московско-Сибирского тракта на карте.

Волков нахмурился, водя кончиком карандаша по рельефу хребта:

— Расклад получается скверный, Артём. Я пытаюсь думать как Сато. Он — кадровый офицер Генерального штаба, умный, хладнокровный и расчётливый. После того как мы уничтожили его группу на безымянной протоке, я думаю он не станет продолжать слепую погоню за нами по глухой тайге. Скорее всего он откажется от преследования и перейдёт к упреждающей блокировке, я бы на его месте поступил бы именно так. Посмотри на карту. Баргузинский хребет — это непреодолимая естественная стена. Для верховых лошадей существует всего один доступный проход на пути к Чите — это Яблоновый перевал. Высота здесь больше тысячи метров над уровнем моря. Через него проходит почтовый тракт. Пройти мимо него мы физически не сможем, коней в скалах бросить нельзя и Сато это прекрасно знает. Он запрёт нас в этом каменном мешке.

Волков обвёл карандашом узкое дефиле ущелья прямо перед самой вершиной перевала:

— Здесь самое идеальное место для засады. Тракт зажат между отвесными скалами. Мы будем подниматься по крутому подъёму . Лошадям будет трудно , да и воздух на высоте значительно разряжен. И в момент когда преодалеем подъём по нам откроют ураганный огонь с господствующих скальных уступов. Укрыться там негде — чистый расстрел в упор. И другого пути через хребет у нас просто нет.

В полуземлянке воцарилась звенящая, напряжённая тишина. Лишь тихо потрескивали угли в очаге, да снаружи доносился мерный шум величественных кедров. Все присутствующие понимали, что ситуация критическая. Навязать бой противнику, занявшему господствующие высоты в узком ущелье, когда твой отряд находится на изматывающем подъёме — это практически самоубийство. Исход такого столкновения был непредсказуем, а шансы потерять людей и провалить доставку секретных документов были достаточно велики. Обходить перевал по скалам без тропы с лошадьми — означало гарантированно сгубить животных.

И тут подал голос Митрий Скоков. Он сидел в углу, сосредоточенно правя бруском лезвие своего ножа. Отложив клинок в сторону, он негромко, но уверенно произнёс:

— Пётр Михайлович, ... А ведь есть обходной путь.

Волков резко поднял голову, его глаза сощурились:

— Обходной? На карте здесь сплошные скалы. Митрий, не тяни, выкладывай.

Митрий пододвинулся ближе к костру, его лицо в мерцающих отсветах пламени выглядело серьёзным:

— Перевал Даван . Даже из местных его мало кто знает, а уж японские штабисты по своим картам и подавно не найдут. Я на этом перевале с отцом был, ещё мальчишкой совсем, лет четырнадцать мне было. Отец тогда соболя в тех краях промышлял. Путь этот я на всю жизнь запомнил, потому как беда с нами тогда приключилась. Отец на охоте руку сильно поранил — напоролся в буреломе на острый, сухой лиственничный сук. Рана глубокая была, кровь еле остоновили, рука распухла, горячка его бить начала. Нам кровь из носу нужно было добраться до ближайшего населённого пункта, где есть лекарь, есть медицина... Тракт тогда замело напрочь, буран шёл неистовый. И отец, превозмогая боль, повёл коней через Даван. Это старая тропа, круто забирающая к северу от основного тракта. Мы тогда пробились, лекарь отцу руку спас. С тех пор я каждую примету на той тропе помню.

Волков быстро придвинул карту ближе к Митрию:

— Покажи на схеме, где этот проход.

Митрий замялся, всматриваясь в аккуратные линии чертежей:

— Да нет его на вашей карте, Пётр Михайлович. Для казённых топографов там просто белое пятно да скалы. Даван севернее уходит, в обход ущелья. Но только путь этот... он ох как непрост.

Волков задумался, его карандаш завис над картой. Напряжение в землянке сгустилось до предела. Логика подсказывала два варианта, и оба они были сопряжены со смертельным риском.

— Математика получается обоюдоострая, Артём, — медленно заговорил Волков, переводя взгляд с Северова на карту. — У нас на весах сейчас два решения, и по какому идти — я пока точно решить не могу.

Волков постучал карандашом по отметке Яблонового перевала:

— Первый путь — идти напролом через Яблоновый перевал. Мы предположительно знаем, что там засада. Мы можем попытаться спешиться ночью, обойти их по кручам и навязать встречный бой. Но это открытое боевое столкновение с неизвестным финалом. Наёмников на скалах может быть и десять, и пятнадцать человек. В узком дефиле такой бой может негативно решить судьбу документов Витте и всего нашего отряда. Риск огромный, но тактически нам понятный.

Затем Волков перевёл карандаш к северу, в пустое поле карты:

— Второй путь — Перевал Даван, про который Митрий говорит. Охотничья тропа. С одной стороны, мы полностью обходим огневой мешок Сато. Мы проскальзываем мимо его засады . Но с другой стороны — это абсолютно дикое бездорожье, которого нет на картах. И опасности там не меньшие, чем от пуль хунхузов. Тропа узкая, крутые каменистые подъёмы. Мостов на ней нет, придётся форсировать горные броды по обледенелой гальке. Для наших лошадей это смертельный риск — один неверный шаг, конь ломает ногу в расщелине, и мы остаёмся пешими в горах, потеряв транспорт и подвижность. К тому же, погода на высоте больше тысячи метров меняется мгновенно. Налетит густой туман или снегопад — и мы заблудимся в этих распадках без ориентиров, замёрзнем вместе с лошадьми.

Северов молча выслушал друга, его лицо было суровым. Он понимал, что Пётр прав — лёгкого решения у этой тактической задачи не существовало. Им предстояло сделать выбор между боем в ущелье и непредсказуемостью дикой сибирской природы.

— Подумать надо, Пётр, — тихо произнёс Северов, глядя на тлеющие угли очага. — Слишком велика цена ошибки.

За окном балагана шумела ночная тайга, качая кроны исполинских кедров. Где-то впереди, укрытый темнотой и скалами, ждал своего часа грозный Яблоновый перевал, хранящий неопределённость их дальнейшего пути. Война требовала не только мужества, но и предельной, осознаной мудрости.

Глава 50

### ГЛАВА ПЯТИДЕСЯТАЯ. ПУТЬ НА ДАБАН

Рассвет четвёртого дня застал скрытый лагерь на высокой надпойменной террасе, звенящей тишиной и покоем. Небо начинало светлеть медленно, неохотно, словно не желая расставаться с ночью. Бледно-серый оттенок начал сменяться холодным голубоватым тоном, который сибирские охотники называют «утренней синевой». В пойме реки стоял густой туман, скрывая русло, и из этой молочной пелены выступали только верхушки лиственниц, чья хвоя уже начала желтеть, приобретая медно-золотистый оттенок.