Шарль Фурье Теория четырех движений

1. Абсолютное отрешение. Я пришел к заключению, что наивернейший способ прийти к полезным открытиям – это отрешиться совершенно от приемов, усвоенных неточными науками, никогда не давшими обществу ни малейшего полезного изобретения; несмотря на огромный прогресс промышленности, им не удалось даже предотвратить бедность. Итак, я поставил себе задачей находиться постоянно в оппозиции к этим наукам; ввиду наличия у них множества писателей я решил, что все трактуемые ими вопросы должны быть полностью исчерпаны и что поэтому браться надо лишь за проблемы, никем из них не затронутые.

Следовательно, я избегал каких бы то ни было изысканий по вопросам, касающимся трона и алтаря, безустанно занимавших философов с первых шагов их науки; философы всегда искали общественного блага в административных и религиозных новшествах; я, наоборот, старался искать блага в мероприятиях, не имеющих никакого отношения ни к управлению, ни к священству, в мероприятиях по существу производственного и бытового характера, совместимых с любым правительством и не нуждающихся в его вмешательстве.

Руководствуясь этими двумя принципами – абсолютного сомнения в отношении всех предрассудков и абсолютного отрешения от всех известных теорий, – я непременно должен был выйти на какой-нибудь новый путь, если таковой имеется; но я и не мечтал постигнуть судьбы мира. Не питая столь больших претензий, я на первых порах вращался лишь в кругу самых заурядных проблем; главные из них, на мой взгляд: земледельческая ассоциация и способ косвенного пресечения торговой монополии островитян. Я называю обе эти проблемы, потому что они связаны друг с другом и разрешение одной решает другую. Нельзя косвенно уничтожить монополию островных держав, не создав (sans opérer) земледельческой ассоциации, и обратно (vice versa): стоит изыскать способ осуществления земледельческой ассоциации – и это без боя уничтожит островную монополию, пиратство, ажиотаж, банкротство и другие бичи, гнетущие промышленность.

Земледельческая ассоциация представляет собой, по мысли Фурье, союз жителей каждого селения, которые объединены на основе какого-либо вида общей продукции и участвуют в ее распределении между всеми членами объединения. Создание подобных ассоциаций должно, по мысли Фурье, привести к созданию системы всеобщего и равного распределения труда, сократить разрыв между городом и деревней, а также создавать условия для работника, где труд приносит работнику не только зарплату, но и удовлетворение от результата выполненной работы. Создание таких ассоциаций приведет, по мысли Фурье, к ликвидации монополии островных государств, в которых господствует соперничество и личная выгода богатых слоев населения по отношению к бедным.

Следует отметить, что взгляды мыслителя на создание таких ассоциаций не были совсем новаторскими для своего времени. Обострение социально-политической борьбы между зажиточными и бедными слоями в обществе наводило передовые умы того времени и политических активистов на мысль о необходимости создания кооперативных объединений крестьян. В частности, на родине Фурье крестьяне объединялись в ассоциации, что позволяло им совместно вести хозяйство и справедливо распределять доходы между всеми членами ассоциации. Так, например, в Лионе в 30-е годы XVIII века были предприняты попытки создания таких ассоциаций, которые бы объединили бедные слои населения. Также были известны случаи объединения в ассоциации ремесленников в Париже, на севере Франции. Суть создания данных объединений сводилась к тому, что создавались общие производственные ассоциации, например ремесленные мастерские, в которых все члены ассоциации трудятся, а продукты труда распределяются равномерно и справедливо между ними. Именно создание подобных ассоциаций послужило почвой для идей Фурье о создании справедливых трудовых ассоциаций и распределении в них людей.

Я тороплюсь осветить выводы, чтобы заинтересовать проблемой земледельческой ассоциации; к этому вопросу относились, видимо, столь безучастно, что ученые ни разу не потрудились им заняться.

Прошу читателя помнить, что я считаю необходимым ознакомить его с соображениями, которые привели меня к моему открытию. Таким образом, я собираюсь обсудить вопрос, как будто не имеющий отношения к судьбам мира: я имею в виду земледельческую ассоциацию. Начав задумываться над этим вопросом, я и сам не предполагал, что столь скромные рассуждения могут привести меня к теории судеб. Но поскольку эти размышления послужили ключом, я должен остановиться на них несколько пространно.

II. О земледельческой ассоциации

Разрешение этой проблемы, обычно столь пренебрегаемой, привело меня к разрешению всех политических проблем. Как известно, от малого до великого один шаг: с помощью металлической иглы мы подчиняем себе молнию и ведем корабль во мраке и в бурю. Мой способ прост, и все же с помощью его можно положить конец всем социальным бедствиям. В наши дни, когда цивилизация купается в крови, чтобы утолить зависть торговых соперников (pour assouvir les jalousies mercantiles), людям несомненно будет интересно узнать, что имеется мероприятие производственного характера, которое навсегда положит этому конец, без всякой борьбы, и что морская держава, до сих пор внушавшая столько страха, будет сведена к абсолютному ничтожеству благодаря земледельческой ассоциации.

Такое мероприятие было неосуществимо в античные времена, потому что земледелец был тогда рабом; греки и римляне продавали хлебопашца как вьючное животное, и философы это санкционировали: они никогда не протестовали против этого гнусного обычая. Ученые имеют обыкновение считать невозможным все, чего не пришлось им видеть; они воображали, что без ниспровержения общественного строя освободить земледельца невозможно. Однако освободить земледельцев удалось, а общественный строй благодаря этому лишь лучше организован. Теперь философы предубеждены против земледельческой ассоциации, как раньше в вопросе рабовладения. Они считают ассоциацию невозможной только потому, что она никогда не существовала. Видя, как семейства селян работают разобщенно, они воображают, что никаким способом ассоциировать их нельзя, или, по крайней мере, они делают вид, что так думают; в этой области, как и во всякой другой, они в собственных интересах ссылаются на неразрешимость любой проблемы, которую они не умеют решить.

И однако людям не раз уже приходила в голову мысль об огромной экономии и огромных улучшениях, которые получились бы в результате объединения в производственную ассоциацию (société industrielle) жителей каждого посада, с тем чтобы возделывающие тот или иной кантон две-три сотни семейств неравного достатка были ассоциированы прямо пропорционально наличному у них капиталу и производству.

На первых порах эта идея представляется гигантской и неосуществимой благодаря усматриваемой в страстях помехе такого рода объединению; это препятствие пугает тем более, что преодолевать страсти постепенно нельзя. Объединить в земледельческое общество двадцать, тридцать, сорок, даже сто индивидуумов невозможно; чтобы образовать естественную или притягательную ассоциацию, надо по меньшей мере восемьсот человек. Говоря так, я имею в виду такое общество, члены которого будут вовлекаться в трудовые функции соревнованием, самолюбием и другими стимулами (véhicules), уживающимися с личной заинтересованностью. Строй, о котором идет речь, заставит нас горячо полюбить земледелие, ныне внушающее людям такое отвращение, что занимаются им только в силу необходимости и из боязни умереть от голода.

Я опускаю подробности изысканий, проделанных мной, когда я работал над вопросом естественной ассоциации; этот строй столь противоположен нашим жизненным навыкам, что я не тороплюсь ознакомить с ним читателя. Описание его показалось бы смешным, если бы я не подготовил к нему читателя беглым обзором огромных выгод, из него вытекающих.

B своем понимании роли человека в обществе Фурье сумел подняться выше французских философов-материалистов XVIII века. В проблеме «человек – среда – воспитание» он видит не только влияние среды на человека, но также и воздействие человека на нее, изменение самого человека в процессе жизнедеятельности и воспитания. Фурье верил, что, когда по воле человека на всем земном шаре будут созданы подобные ассоциации, изменится окружающая социальная среда, а вместе с ней изменится и сам человек.

Земледельческая ассоциация, если допустить, что она охватит около одной тысячи человек, представляет столь огромные преимущества для производства, что совершенно непонятна беспечность наших современников в этом вопросе; ведь существует целая категория ученых и экономистов, занимающихся специально обсуждением способов совершенствования производства. Их пренебрежительное отношение к изысканию метода ассоциации тем более непонятно, что сами они уже указали на некоторые преимущества, из нее вытекающие; так, например, они поняли и каждый должен это понять, что у трехсот семейств ассоциированных селян был бы лишь один-единственный, тщательно содержимый амбар, вместо трехсот амбаров, плохо содержимых, один-единственный чан, вместо трехсот чанов, обычно чрезвычайно запущенных; что в целом ряде случаев, особенно в летнее время, у них топилось бы три-четыре больших печи вместо трехсот; что они посылали бы в город только одну молочницу с бочкой молока на рессорной тележке (сhаr suspendu) и сэкономили бы на этом полсотни дней, затрачиваемых сотней молочниц на доставку в город сотни жбанов молока. Мысль о такой экономии приходила в голову целому ряду наблюдателей, а ведь они не отметили и одной двадцатой доли материальных выгод, порождаемых земледельческой ассоциацией.

Ее сочли неосуществимой только потому, что не знали способа ее образования; но разве это – основание для заключения о невозможности открыть этот способ и о ненужности соответствующих изысканий? Принимая во внимание, что земледельческая ассоциация утроила бы [а зачастую и десятикратно увеличила бы] доход от обработки земли, нельзя сомневаться в том, что бог не подумал о способах ее основания, потому что он должен был первым долгом поразмыслить (s'occuper) над организацией производственного механизма – этого стержня человеческих обществ.

Торопясь противопоставить мне свои доводы, несогласные со мной выдвинут ряд возражений. Как ассоциировать семейства, если у одного из них 100 тыс. фунтов, а у другого ни гроша? Как распутать столько различных интересов, примирить столько противоречивых волевых устремлений? Как уничтожить все проявления зависти, сочетав все интересы в едином плане? В ответ на это я укажу на приманку, заключающуюся в богатстве и удовольствиях: сильнейшая страсть как крестьян, так и горожан – любовь к наживе. Когда они увидят, что кантон, ассоциированный при равных шансах, приносит дохода в три [в пять, в семь] раза больше, чем кантон, где семьи хозяйничают разобщенно (familles incohérentes), да еще обеспечивает всем членам ассоциации самые разнообразные наслаждения, они позабудут зависть и соперничество и поторопятся образовать ассоциацию; без всякого принуждения со стороны закона она распространится на все районы, потому что все люди страстно любят богатство и утехи.

Резюмирую: эта теория земледельческой ассоциации, которой суждено изменить участь рода человеческого, льстит страстям, которые присущи всем людям, она соблазняет их приманкой наживы и наслаждений; в этом гарантия ее успеха у дикарей и варваров, точно так же как и у цивилизованных, потому что страсти всюду одни и те же.

Я не тороплюсь ознакомить с этим новым строем, который я назову прогрессивными сериями (séries), или сериями групповыми, или сериями страстей.

Речь идет о создании нового общественного строя, который предлагает мыслитель. Люди, согласно Фурье, должны объединиться в фаланги (земледельческие ассоциации). У каждого члена фаланги есть свои собственные потребности и увлечения (страсти), поэтому логично, что внутри фаланги люди будут объединяться на основе общности страстей. От индивидуальных страстей зависит разделение труда между членами земледельческих ассоциаций. Учет человеческих страстей и их согласование друг с другом создадут целый строй ассоциаций, которые сформируют гармоничную общественную жизнь. Люди могут свободно переходить внутри ассоциации из одной производственной группы в другую, что будет способствовать совершенствованию существующих страстей, освоению новых и развитию творческой деятельности. Таким образом, согласно Фурье, страсти человека не константны, а могут постоянно изменяться. Эта теория называется философом и именуется как теория прогрессивных серий, или, по-другому, страстных серий.

Так именую я совокупность нескольких ассоциированных групп, посвятивших себя различным отраслям одного и того же производства или различным видам одной и той же страсти. С этим можно ознакомиться в примечании А [в конце тома], где я несколько подробнее останавливаюсь на организации прогрессивных серий; этих сведений еще недостаточно, но они оградят от ошибочного представления об этом механизме, которое могло бы сложиться на основании ряда сообщенных мною подробностей, обычно извращаемых при передаче из уст в уста.

Теория страстных серий, или прогрессивных серий, не выдумана произвольно, наподобие наших социальных теорий. Закон этих серий во всем совершенно аналогичен закону геометрических рядов; все свойства последних присущи первым; пример – баланс соперничества между крайними и средними группами серии. Более подробно это объяснено в примечании А.

Страсти, которые считались врагами согласия и против которых написано много тысяч обреченных на забвение томов, страсти, говорю я, стремятся к согласованию, к социальному единству, которого они, казалось, столь чужды; но гармония может установиться меж ними лишь по мере правильного развития в прогрессивных, или групповых, сериях. Вне этого механизма страсти – спущенные с цепи тигры, непонятные сфинксы; именно это побуждает философов требовать их подавления. Требование вдвойне нелепо, так как, с одной стороны, подавить страсти нельзя, с другой стороны, если бы каждый подавлял страсти, цивилизация быстро пришла бы к закату, и человечество вернулось бы к состоянию кочевья, причем страсти были бы столь же пагубны, как и теперь среди нас: в добродетели пастухов я верю не больше, чем в добродетели их апологетов.

Сосиетарный (sociétaire) строй, который придет на смену хаосу цивилизации, не приемлет ни умеренности, ни равенства, ни единой из философских концепций: ему нужны страсти пылкие и утонченные. По образовании ассоциации страсти гармонизуются тем легче, чем они пламеннее и многообразнее.

Сосиетарный строй (в современном понимании – «социетарный») – общественный строй, основанный на объединении людей (у Фурье – в фаланги). Для Фурье это высший этап развития общества, который должен прийти на смену цивилизации. Он называл такой строй строем Гармонии, полагая, что в нем наступит единство индустриальной деятельности и деятельности в области домашнего хозяйства. Таким образом, произойдет гармония индивидуальных интересов в общественном распределении доходов и прибыли. В таком обществе для всех народов мира будет составлен единый язык. Люди будут говорить и мыслить на едином языке науки, будет унифицирована медицина и образование, будет развиваться техника и связь, установлена единая денежная система. Фурье предполагал, что в фаланги на добровольных началах войдут как богатые, так и бедные, которые забудут о соперничестве друг с другом посредством создания общей системы воспитания.

Дело совсем не в том, что этот новый строй внесет какие-либо изменения в страсти; это не под силу ни богу, ни человеку; но течение страстей можно изменить, не меняя их характера. Взять хотя бы такой пример: человек неимущий чувствует отвращение к браку, но предложите ему невесту с приданым в виде годового дохода в сто тысяч фунтов, и он охотно заключит узы брака, которые претили ему еще накануне. Значит ли это, что страсть его изменилась? Нет, но преобладающая в нем страсть – любовь к богатству – изменила свое направление; для достижения своей цели она пойдет путем, который не нравился ему вчера; характер ее останется неизменным, изменится лишь направление.

Итак, если я заранее утверждаю, что в строе сосиетарном вкусы у людей будут отличаться от их современных вкусов и что пребывание в деревне они будут предпочитать жизни в городе, это отнюдь не значит, что с изменением вкусов изменятся страсти; люди по-прежнему будут движимы любовью к богатству и к утехам.

На этом своем положении я настаиваю, чтобы устранить смехотворное возражение со стороны тупиц; услышав об изменении вкусов и привычек в результате установления сосиетарного строя, они тотчас же воскликнут: значит, вы измените страсти! Вовсе нет, но перед ними откроются новые возможности, у них будет в три-четыре раза больше простора для развития по сравнению с нынешним строем дисгармонии. В силу этого цивилизованные почувствуют отвращение к навыкам, милым их сердцу сейчас, например к семейной жизни: они увидят, что в семье дети только и делают, что воюют, ломают, ссорятся и отказываются работать, тогда как те же дети, войдя в прогрессивные, или групповые, серии, станут заниматься лишь производительным трудом по собственному побуждению: соревноваться, добровольно обучаться возделыванию земли, фабричному труду, наукам и искусствам; они станут производить и создавать доход, воспринимая в то же время свой труд как развлечение. Созерцая этот новый строй, отцы признают, что их дети прелестны в сериях и ненавистны в разобщенных семьях. Затем они увидят, что в резиденции фаланги (так именую я ассоциацию, распространяемую на целый кантон) чудесно питаются; что, расходуя на стол втрое меньше, чем в семье, стол сервируют там в три раза деликатнее и обильнее, так что питаться там можно втрое лучше, а расходовать при этом втрое меньше, чем в семье, притом минуя все трудности продовольственного снабжения и приготовления пищи. И, наконец, увидя, что во взаимоотношениях серий отсутствует обман (fourberie), что народ, лживый и коварный при цивилизации, лучезарно правдив и учтив в сериях, люди почувствуют отвращение к семейному очагу, к городам, к цивилизации, ко всем этим предметам их теперешней любви; они захотят ассоциироваться в серийную фалангу и жить в ее здании, они откажутся от навыков и вкусов, свойственных им сейчас. Но значит ли это, что изменятся их страсти? Нет, но движение страстей будет иным, хотя целевая установка и характер их останутся неизменными. Итак, ошибаются те, кто думает, что строй прогрессивных серий, отличный от строя цивилизации, внесет хотя бы малейшее изменение в страсти; они были и будут неизменны – независимо от того, порождают ли они разлад и бедность вне прогрессивных серий, или согласие и богатство в сосиетарном строе, который предуготован нам судьбой и образование которого в каком-либо одном кантоне вызовет стихийное подражание по всей стране в силу приманки, заключающейся в огромной доходности и в бесчисленных наслаждениях, обеспечиваемых этим строем всем индивидуумам, при всем их имущественном неравенстве.

Перехожу к результатам этого изобретения под углом зрения науки.

III. О притяжении страстей под углом зрения точных наук

То ли в силу нерадения, то ли из боязни провала (insuccès) ученые пренебрегали исследованием проблемы ассоциации. Что бы ими ни руководило, но они ею пренебрегали. Я занялся этой проблемой первый и единственный. Отсюда явствует, что если теория ассоциации, неведомая доселе, может привести к другим открытиям, если она послужит ключом к некоторым новым наукам, они должны быть поставлены в заслугу мне одному, потому что я один искал и обрел эту теорию.

Что касается новых наук, доступ к которым она открывает, то я ограничусь указанием лишь двух главных, и так как эти подробности широкому кругу читателей не интересны, то я буду по возможности краток.

Первой открытой мною наукой является теория притяжения страстей.

Опираясь на идеи просветителей XVIII века о единстве развития природных и общественных процессов, Фурье полагает, что существует притяжение страстей – это такое движение страстей, которое является проявлением господствующего в мире закона тяготения и притяжения материи. Подобно тому, как материальные тела притягиваются друг к другу, так и человеческие страсти определяют стремление людей друг к другу. Страсти, по Фурье, есть нечто, данное природой человеку, это активное, движущее начало в человеке и в то же время это его особенность как общественного существа. Посредством удовлетворения страстей человек становится счастлив и может наслаждаться жизнью, как полагал мыслитель.

Когда я понял, что прогрессивные серии обеспечивают полноценное развитие страстям людей обоих полов, различных возрастов и классов; что в этом новом строе человек будет обладать тем большей силой и тем большим богатством, чем больше у него будет страстей, я догадался, что, отводя такое влияние притяжению страстей и так мало влияния враждебному им разуму, бог это делал для того, чтобы мы усвоили строй прогрессивных серий, вполне соответствующий закону притяжения. С этого момента я полагал, что притяжение, столь хулимое философами, является истолкователем предначертаний бога относительно социального строя, и я пришел к аналитическому и синтетическому исследованию притяжения и отталкивания страстей; в каком бы направлении они ни действовали, они ведут к земледельческой ассоциации. Итак, законы ассоциации были бы открыты сами собой, если бы кто-либо потрудился произвести анализ и синтез притяжения. Об этом никто не подумал даже в XVIII веке, когда впутывали всюду аналитический метод, но только не для исследования притяжения.

Теория страстного влечения и отталкивания есть нечто незыблемое, где целиком применимы геометрические теоремы: в ней заложена возможность широкого развития, она будет давать пищу мыслителям, которые, как мне кажется, сильно затрудняются применить свою метафизику к какому-либо ясному и полезному предмету исследования.

Итак, о связи между новыми науками. Скоро я понял, что законы страстного влечения по всей линии соответствуют законам материального притяжения, открытым Ньютоном и Лейбницем, и что существует единство движения мира материального и мира духовного.

Я подозревал, что эта аналогия может простираться от общих законов к законам частным (particulières), что влечения и свойства животных, растений и минералов, быть может, были координированы по тому же плану, что свойства человека и небесных тел; в этом я и убедился после необходимых изысканий. Так была открыта новая точная наука: аналогия четырех движений – материального, органического, животного и социального, или аналогия модификации материи с математической теорией страстей, свойственных человеку и животным.

Открытие этих двух точных наук открыло мне глаза и на другие науки. Приводить здесь их перечень не имеет смысла, они охватывают все – вплоть до литературы и искусств, и во всех отраслях человеческого знания установят те же точные методы.

Овладев двумя теориями – притяжения и единства четырех движений, – я проник в волшебные тайны природы; они раскрылись предо мной одна за другой, и я сорвал завесу, слывшую непроницаемой. Я шел вперед в этом новом научном мире; так постепенно дошел я до исследования мировых судеб, до детерминирования той основной системы, с которой сообразованы законы всех движений в прошлом, настоящем и будущем.

При наличии такого успеха не знаешь, чему больше удивляться: то ли игре судьбы, открывшей мне столько новых наук при помощи небольшого исследования ассоциации, которая служит ключом к ним; то ли легкомыслию ученых, целые двадцать пять веков не размышлявших над этим вопросом, несмотря на исчерпание ими стольких других отраслей исследования. Полагаю, вопрос будет разрешен в мою пользу, и размеры моих открытий будут изумлять меньше, чем беспечность веков, пренебрегавших такими открытиями.

Я уже утешил ученых в их невзгоде, поведав им, что всех их ждет обильная жатва славы и богатства; новых наук много больше, чем золотых россыпей при открытии Америки. Но не обладая знаниями, необходимыми для развития этих наук, я возьму себе только одну-единственную науку о социальном движении. Все остальные я оставляю людям различных категорий, обладающим эрудицией. Это великолепное поле для их размышлений.

Как нуждались они в этой новой пище! Ученые всех категорий изнемогали и жалко прозябали. Они двадцать раз пережевали и перетряхнули все, вплоть до последнего зернышка в известных науках; им только и оставалось, что выдумывать софизмы для последующего их опровержения и писать целые тома за и против, то выдвигая, то опровергая каждое ошибочное положение.