Сесилия Суарез Терапия

Глава 1. Игра на вылет

Сибирь. Интернат «Северный Кедр»

Я просыпаюсь с предвкушением.

Это странное чувство — как будто внутри меня кто-то раздувает воздушный шарик. Не злой, нет. Весёлый. Потому что сегодня я знаю: этот психолог не продержится и недели. Ни один не продержался. Четвёртый по счёту. Я всех их доводила. И этого доведу. Небось сейчас он сидит один, пьет свой чай и нервно оглядывается, как мышь, которая чувствует приближение кота.

Три месяца я здесь. Три месяца, четырнадцать дней и, если быть совсем точной, шесть часов. Но кто считает?

Я считаю.

Потому что время здесь течёт, как кровь из пореза — медленно, противно, и ты всё ждёшь, когда же, наконец, наступит обморок и всё закончится.

— Ты улыбаешься, — Кристина уже одета, сидит на кровати и подкрашивает губы. — Это пугает. Когда ты улыбаешься так, кто-то обязательно умрёт.

Кристине семнадцать, она здесь за разврат — спала с учителем физкультуры в прошлой школе. И с трудовиком. Но трудовик был женат на директрисе, так что Кристину сослали в Сибирь перевоспитываться. Мы здесь все за разврат, за воровство, за наркотики, за то, что родителям надоело платить адвокатам. Но общаюсь я только с Кристиной, потому что она моя соседка, и она норм. И с Кириллом, красивым и пустоголовым парнем. Он тут из-за наркотиков и алкоголя. Иронично, что именно он может пронести в интернат абсолютно все.

— Никто не умрёт, — я потягиваюсь, сладко, как кошка после долгого сна. — Просто сегодня у меня сеанс с Дмитрием Борисовичем. И я хочу его немного развлечь.

— Развлечь? — Кристина поднимает бровь. — В прошлый раз ты «развлекла» Марину Ивановну до нервного тика. У неё глаз дёргался три дня.

— Марина Ивановна была душная, — я сажусь на кровати, поправляю ночную рубашку. — Она всё время говорила про «психоанализ детских травм». Я ей предложила проанализировать, почему её муж ходит налево.

— Ты злая, — Кристина качает головой, но в глазах у неё смех.

— Я справедливая, — я встаю и иду в душ. — Если человек не может справиться с правдой, ему не место в психотерапии.

Душ сегодня тёплый — чудо, случающееся раз в полгода. Я стою под струями, закрываю глаза и представляю. Как я войду в кабинет. Как сяду в кресло напротив. Как начну свою игру.

Дмитрий Борисович. Лет сорока, лысеющий, с брюшком. Носит очки в тонкой оправе и вечно поправляет галстук, когда нервничает. Я заметила это ещё в столовой: он поправил галстук семь раз за десять минут. Мой личный рекорд — прошлый психолог мужчина поправлял три раза. Этот его переплюнул.

«Значит, нервный, — думаю я, намыливаясь гелем для душа. — Нервный, женатый, с маленькими детьми. Наверное, даже не целовал жену последние полгода».

Я провожу руками по своему телу — грудь, живот, бёдра. Я знаю, что красивая. Не идеальная, нет. Нос с горбинкой, худые плечи, слишком острые ключицы. Но у меня есть то, что действует на мужчин. Я знаю, как смотреть. Как поправлять волосы. Как облизывать губы, якобы невзначай.

Сегодня я во всеоружии.

Столовая. 9:15 утра

Я вхожу в столовую, и все взгляды приковываются ко мне. Белая блузка, расстёгнутая на три пуговицы так, чтобы кружево бюстика было видно, серая юбка, которая задирается, когда я сажусь. Волосы распущены, влажные после душа.

Кирилл давится овсянкой.

— Ева, — Кристина смотрит на моё декольте. — Ты замёрзнешь.

— Мне жарко, — я сажусь к ним за столик, беру её кружку с чаем.

— Там на улице минус пятнадцать.

— А здесь плюс двадцать пять, — я отпиваю чай. — Где мой Дмитрий Борисович?

— Сидит в углу, — Кирилл кивает. — И уже поправил галстук раз десять.

Я поворачиваю голову. Психолог сидит за дальним столиком, один. Перед ним тарелка с кашей, но он не ест. Он смотрит в свой телефон, но я вижу, как его глаза бегают по сторонам. Он знает, что я здесь. Он меня боится.

— Иди, — Кристина подталкивает меня локтем. — Покажи ему, где раки зимуют.

— Невежливо, — я встаю, поправляю юбку и иду к его столику.

— Дмитрий Борисович? — я встаю напротив психолога.

Он поднимает голову, и его очки сползают на нос. Он поправляет их дрожащей рукой.

— Ева? — его голос как скрип несмазанной двери. — Привет. Садись, пожалуйста.

— Спасибо, — я сажусь напротив и скрещиваю ноги так, что юбка задирается выше колена.

Он краснеет. Отводит взгляд. Снова поправляет галстук.

«Игра началась», — думаю я.

— Вы не едите, Дмитрий Борисович, — замечаю я. — Не нравится каша?

— Нет, то есть да, — он мнётся. — Я просто не голоден.

— А я голодна, — я беру его ложку, поддеваю кашу и отправляю в рот. Нарочно медленно, облизывая ложку языком.

Он краснеет ещё сильнее. Я вижу, как на его лбу выступает испарина.

— Ева, — его голос срывается. — Может, мы перенесём сеанс? Я чувствую себя неважно.

— О, нет! — я делаю очень грустное лицо. — Я так ждала этого сеанса! Я кое-что хочу рассказать, мне снится постоянно один и тот жесон и мне важно знать, что это означает. Вопрос жизни и смерти. Давайте через пятнадцать минут в вашем кабинете.

— Хорошо, — он встаёт, слишком резко.

Уходит, чуть не споткнувшись о стул.

Я поворачиваюсь к Кристине и Кириллу. Они оба смотрят на меня с открытыми ртами.

— Что? — я пожимаю плечами. — Я просто спросила про кашу.

— Ты монстр, — говорит Кирилл.

— Я знаю, — я допиваю чай психолога и встаю. — Ладно, пора. Меня ждут.

Кабинет психолога. 9:30 утра.

Я стучусь.

— Войдите, — голос Дмитрия Борисовича звучит так, будто он сейчас заплачет.

Я вхожу. Кабинет маленький, душный. На стенах — дипломы в рамках. На столе — аккуратная стопка бумаг, чашка с чаем и коробка конфет. Он явно готовился.

— Садись, Ева, — он указывает на кресло для пациентов.

Я не сажусь. Я прохаживаюсь по кабинету, разглядываю дипломы.

— Вы учились в МГУ? — спрашиваю я. — Это престижно.

— Да, — он немного расслабляется.Тема учебы безопасная. — Я закончил с отличием.

— А почему не работаете по специальности? — я поворачиваюсь к нему. — Психолог в интернате для проблемных подростков — это не очень-то почётно.

Он сглатывает.

— Мне нравится помогать детям, — говорит он, но я вижу, как дрожат его руки.

— Детям? — я подхожу к его столу. — Мне восемнадцать через пару недель. Я не ребёнок.

— Ты ещё несовершеннолетняя, — напоминает он. — И нуждаешься в помощи.

— В помощи? — я сажусь на край его стола. Прямо на бумаги. — А что вы можете мне предложить, Дмитрий Борисович? Дружеское плечо? Или что-то большее?

Я красноречиво опускаю взгляд в область его ширинки. И поднимаю обратно к лицу. Он краснеет. Я вижу, как его кадык дёргается.

— Ева, это не профессионально

— А что профессионально? — я наклоняюсь ближе. Он отшатывается. — Вы — психолог. Я — проблемная девочка. Мы вместе должны найти мой внутренний конфликт. Может, он в том, что меня никто не любит?

— Я уверен, тебя любят родители.

— Мама умерла, когда мне было пять, — я смотрю на него. — Отец меня сослал сюда, потому что я посмела сказать его новой жене правду в глаза. Кто меня любит, Дмитрий Борисович? Вы?

— Я... я... — он вскакивает. — Я не могу.

— Не можете что? — я тоже встаю и обхожу стол. — Не можете ответить на простой вопрос?

— Ева, пожалуйста, сядь в кресло, — он отступает к стене.

Я подхожу ещё ближе.

— А если я не хочу сидеть? — я почти касаюсь его грудью. — Если я хочу стоять? Или, может, лежать? На вашем столе, например.

Он бледнеет.

— Я вызову директора, — его голос дрожит.

— Вызывайте, — я пожимаю плечами. — И скажете ему, что не справились с семнадцатилетней девушкой. Что испугались. Что сбежали.

— Я не сбегаю.

— А что вы делаете? — я смотрю на его руки. Они дрожат. — Вы стоите у стены и трясётесь, как заяц. Я не кусаюсь, Дмитрий Борисович. Если только вы сами не попросите. Или именно это вы и хотите попросить?

Я улыбаюсь, обнажая зубки. Он срывается.

Бежит к двери, открывает её и вылетает в коридор. Я слышу, как его шаги затихают вдалеке.

Стою одна в его кабинете.

Улыбаюсь.

— Четвёртый, — говорю я вслух. — Легкотня.

Я поправляю юбку, забираю коробку конфет (зачем добру пропадать?) и выхожу в коридор.

Кристина уже ждёт.

— Он выбежал как ошпаренный, — шепчет она. — Что ты ему сказала?

— Предложила лечь на стол, — я открываю коробку и беру конфету. — Шоколадные. Будешь?

— Ты ненормальная, — Кристина берёт конфету.

— Я гений, — поправляю я.

Мы идём по коридору, и я чувствую, как внутри меня разливается сладкое чувство победы.

Ещё немного — и отец заберёт меня отсюда. Потому что больше некому будет меня лечить. Потому что все психологи разбегутся.

И тогда он, наконец, обратит на меня внимание. Ему придется. Пусть через скандал. Пусть через крик. Пусть через угрозы.

Кабинет директор интерната. 14:00.

Меня вызывают к директору.

Я знала, что так будет. Дмитрий Борисович, видимо, успел нажаловаться.

Кабинет директора Громова — это музей советского величия. Портреты, флаги, огромный стол из красного дерева. Сам Громов — мужчина лет пятидесяти, с сединой на висках и вечно недовольным лицом. Он сидит в кресле, сложив руки на груди, и смотрит на меня так, будто я — таракан, которого он хочет раздавить.

— Ева, — он даже не предлагает сесть.

Я сама сажусь. Напротив него. Складываю ногу на ногу. Блузка застегнута, юбка не задирается. Все чинно благородно.

— Я слушаю вас, Виктор Петрович.

— Ты знаешь, зачем я тебя позвал, — он смотрит на меня поверх очков.

— Понятия не имею, — я смотрю на него с самым невинным видом.

— Дмитрий Борисович уволился, — говорит он. — Только что. Написал заявление. Сказал, что не может работать в таких условиях.

— В каких?

— В условиях постоянных домогательств со стороны пациентки, — Громов сжимает подлокотники кресла. — Он сказал, что ты приставала к нему. Садилась на стол. Расстёгивала блузку. Предлагала лечь.

— Я предлагала ему лечь на стол? — я делаю вид, что вспоминаю. — Ах да. Я предложила ему полежать на столе для релаксации. У него был такой уставший вид. Я хотела помочь.

— Ева!

— Что? — я пожимаю плечами. — Он не так понял. Это не моя вина, что у него богатая фантазия.

Громов снимает очки и трёт переносицу. Я вижу, что он устал. Устал от меня. Устал от интерната. Устал от жизни.

— Это четвёртый психолог за два месяца, — говорит он устало. — Четвёртый, который уволился из-за тебя. Я не знаю, где я буду брать новых. Их не хватает уже. Ты сложная.

— Я не сложная, — я смотрю на свои руки. — Я просто хочу домой.

— Домой? — он усмехается. — Твой отец не хочет тебя видеть. Он сам сказал: «Делайте с ней что хотите, только чтобы из интерната не сбежала и не позорила меня».

Я чувствую, как внутри меня всё закипает.

— Он не мог этого сказать, — мой голос дрожит.

— Мог, — Громов надевает очки. — И сказал. Так что не жди, что он придёт за тобой с распростёртыми объятиями. Он заплатил за твоё содержание на два года вперёд. Ты здесь надолго, Ева.

— А если я буду вести себя ещё хуже? — я смотрю на него. — Если я буду бить стёкла, разводить костры, звонить в полицию с ложными доносами?

— Тогда ты поедешь к отцу домой, — Громов смотрит мне в глаза. — В Москву. Под домашний арест. С конвоем и без права выходить на улицу.

Я замираю.

— Это угроза?

— Это обещание, — он встаёт. — Ева, я понимаю, тебе тяжело. Но то, что ты делаешь, разрушает не только твою жизнь, но и жизнь других людей. Ты умная девушка. Ты должна это понимать.

— Я ничего не должна, — я тоже встаю. — Это вы все должны мне. Потому что вы взрослые, а я — ребёнок, которого бросили.

Громов вздыхает.

— Иди, Ева, — говорит он. — Завтра приедет новый психолог. Более опытный. Я надеюсь, ты с ним поладишь.

— Я никогда ни с кем не лажу, — я иду к двери. — Вы это знаете.

— Знаю, — он кивает. — Поэтому просто надеюсь.

Я выхожу из кабинета и иду по коридору.

В груди — пустота. Только где-то глубоко, на самом дне, тлеет искра.

Отец сказал: «Делайте с ней что хотите». Он не придёт. Даже если я сожгу интернат, он не придёт.

— Ева? — Кристина ждёт меня у нашей комнаты. — Ты как? Что сказал директор?

— Сказал, что новый психолог приедет завтра, — я захожу в комнату и падаю на кровать.

— И что?

— И что я поеду к отцу, если буду вести себя ещё хуже, — я смотрю в потолок.

— А ты этого не хочешь? — Кристина садится рядом.

— Хочу, — я закрываю глаза. — Хочу, чтобы он, наконец, на меня посмотрел. Хоть с ненавистью. Хоть с чем-то. Лишь бы не как на пустое место.Вот такой психоанализ, доктор Фрейд.

— Ева, — Кристина берёт меня за руку. — Ты самая сильная девушка, которую я знаю. Но ты самая глупая. Потому что ищешь любовь там, где её нет.

— А где она есть?

— Не знаю, — Кристина пожимает плечами. — Может, ты её ещё не встретила.

Я открываю глаза.

— Ты веришь в любовь?

— Верю, — она улыбается. — Иначе зачем жить? А пока мы не нашли любовь, надо максимально наслаждаться сексом.

Я смотрю на неё.

— Ты смешная.

— Я мудрая, — она встаёт. — Пойдём в столовую. Там дают пирожные. С кремом.

— Не хочу.

— Надо, — она тащит меня за руку. — Пирожные с кремом лечат всё. Даже разбитое сердце.

— У меня не разбитое сердце. У меня его вообще нет.

— Врёшь, — Кристина открывает дверь. — Уши красные.

Я иду за ней, улыбаясь.

Пирожные и правда вкусные. С кремом.

Но внутри меня всё равно пусто.

Завтра приедет новый психолог. Посмотрим, сколько он продержится.

Ночь. Комната. 23:00.

Я лежу в кровати, смотрю в потолок.

Кристина спит. Она всегда спит так крепко, что её можно выносить из комнаты вместе с кроватью, и она не проснётся.

Мне не спится.

Я думаю об отце. О том, что он сказал директору. О том, что он не приедет. Никогда.

Зачем я тогда стараюсь? Зачем довожу психологов? Зачем разбиваю стёкла и шантажирую учителей?

Чтобы он заметил. Чтобы он приехал и сказал: «Ева, ты позоришь меня. Прекрати. Ты моя дочь, веди себя соответственно».

Хотя бы так.

Хотя бы грубо что-то сказал. Или наорал. Показал мизерную эмоцию. Показал, что я ему не безразлична.

Я закрываю глаза и представляю его лицо. Такое же холодное, как всегда. Без эмоций. Без любви.

— Папа, — шепчу я в темноту. — Почему ты не любишь меня?

Ответа нет.

Только Кристина всхрапывает в соседней кровати.

Я поворачиваюсь на бок и засыпаю.

Мне снится бассейн.

Тёмная вода.

Тень наверху.

Липкий страх сковывает все тело.

Я тону.

Следующий день.

День тянется медленно.

Я сижу на подоконнике в холле, смотрю в окно и жду.

Нового психолога зовут Лев Тихонов. Говорят, он бывший военный. Кирилл все разузнал. Это интересно. Военные обычно крепкие. Их сложнее сломать.

Посмотрим.

К вечеру я уже теряю надежду. Сажусь в комнате, листаю книгу, ничего не читая.

Вдруг слышу шум у ворот. Подхожу к окну.

Чёрная машина. «Лексус». Из неё выходит мужчина.

Высокий. Широкоплечий. Короткие тёмные волосы, седина на висках. На нём чёрный костюм, белая рубашка без галстука.

Он смотрит на интернат так, будто это его собственность.

И я чувствую: этот будет другим.

— Кристи, — зову я. — Кристи, иди сюда!

— Что? — она подходит к окну.

— Смотри, — я указываю на мужчину. — Новый психолог.

— Ничего так, — Кристина присвистывает. — Горячий. Я бы с ним занялась очень грязными делишками.

— Это не важно, — я смотрю, как он идёт к входу. — Важно, как быстро он сломается.

— А если не сломается?

Я смотрю на Кристину.

— Не сломается — значит, будет еще более интересно.

Она улыбается.

Глава 2. Договор на коленях

Интернат «Северный Кедр». 23:47

— Ева, твоя очередь, — Кристина кидает мне полотенце. Розовое, синтетическое, воняет дешёвой фиалкой. — И не вздумай плескаться больше пятнадцати минут. У нас общий душ на всех, а не спа-салон твоего папочки.

— У моего папочки, Кристи, — поправляю я, лениво растягивая слова, — спа-салон на Мальдивах. Со шведским столом и массажистами-финнами. Хочешь, скажу ему, чтобы пригласил тебя на выходные?

Кристина закатывает глаза.

— Твой папочка, — Кристина поправляет волосы, — забыл, как тебя зовут. Он в прошлом месяце перевёл деньги на счёт интерната с пометкой «Алиса Морозова». Я видела квитанцию.

Бьёт точно в сердце. Но я не показываю.

— Алиса — моя мёртвая мать, — говорю я ровно. — Он просто скучает.

Кристина открывает рот, чтобы ответить, но я уже захлопываю дверь душевой.

Мать умерла, когда мне было пять. Рак. Я почти ничего не помню — только запах жасминовых духов и холодные пальцы, гладящие мой лоб. Отец не скучает. Отец коллекционирует женщин. А меня он сослал сюда, потому что я посмела сказать его новой пассии, что её силиконовые губы похожи на задницу бабуина.

Душ работает из последних сил, напор такой, будто интернат экономит на всём, включая гравитацию. Вода ледяная. Я стою под ней, стуча зубами, и пытаюсь не думать о том, что сегодня мне приснился тот же кошмар. Бассейн. Тёмная вода. Я тону, а надо мной чья-то тень. Я просыпаюсь в три утра, как по будильнику, и больше не засыпаю.

Вот и сегодня — проснулась в три, до семи смотрела в потолок.

Психолог. Ещё один. Никто не смог мне помочь. Все слабые какие-то, не профессиональные. И где Громов таких находит?

За два месяца их сменилось четверо. Первый орал на меня так, что я затыкала уши. Второй пытался подружиться — я сломала его любимую кружку с надписью «Лучший психолог года». Третий, молодой и симпатичный, предложил мне «исследовать мою сексуальность через рисунки». Я нарисовала ему пенис в рамке и попросила повесить на стену.

Готовься, Тихонов. Будет весело.

Я вытираюсь розовым полотенцем, надеваю пижаму (шёлк, папин подарок на прошлое Рождество — он тогда был в хорошем настроении, потому что развёлся с женой номер три). Я выбрала эту пижаму потому, что чувствую себя в ней красивой. Она не очень открытая, но оставляет место воображению. Шелк прохладно касается кожи. Я провожу рукой от груди к животу и улыбаюсь. Выхожу в коридор.

Почти двенадцать вечера. Тихий час, но тишины здесь не бывает. Из комнаты мальчишек доносится рэп, кто-то курит в туалете, и запах дыма тянет в коридор. Родители отвалили за каждого из нас кучу бабла, и руководство интерната не сильно донимает нас правилами. Понимают, что бесполезно. Главное правило - не выходить из интерната.

Мне скучно.

Скука — это хуже, чем холод. Хуже, чем одиночество. Хуже, чем знать, что отец даже не вспомнит моё имя, если завтра я умру.

Я иду по коридору босиком — кафель ледяной, но мне нравится чувствовать хоть что-то. Я сворачиваю в крыло администрации.

Психологический кабинет на втором этаже. Дверь приоткрыта, и в щель пробивается жёлтый свет. Он раскладывает вещи.

Я знаю, что мне нельзя туда. Меня предупреждали: новый психолог — бывший военный, не шути с ним, Ева. Но когда мне что-то нельзя, я делаю это вдвойне активнее.

Толкаю дверь.

Он сидит за столом.

Я ожидала увидеть очередного хлюпика в очках или старого пердуна с красным носом. Но этот этот был другим.

Мужчина лет тридцати-сорока сидит за столом. Тёмные волосы коротко стрижены, почти ёжиком, но на висках — благородная седина, которая делает его похожим на волка, пережившего не одну зиму. Плечи широкие — пиджак сидит так, будто сшит на заказ, а под ним угадываются мышцы, которые не накачивают в тренажёрном зале. Такие мышцы бывают у тех, кто таскал на себе людей из огня.

Я задерживаю взгляд на его руках.

Длинные пальцы, чистая кожа, никаких колец. Он что-то пишет на листе. Он не поднимает головы, когда я вхожу. Просто продолжает писать, и я слышу, как грифель скрипит по листу.

Это бесит.

— Привет, — говорю я, прислоняясь плечом к дверному косяку. — Ты новенький?

Тишина.

— Эй, я с тобой разговариваю.

Он ставит подпись, откладывает лист.

— У тебя что, уши отключили? — я повышаю голос. — Я, между прочим, дочь Александра Морозова. Если я скажу отцу, что ты меня игнорируешь, он купит этот интернат и вышвырнет тебя на улицу.

Теперь он поднимает голову.

И я застываю.

Потому что его глаза серые и холодные, с такими светлыми радужками, что кажутся почти прозрачными. В них нет ни капли эмоций. Пустота. Абсолютная, вымораживающая пустота, которая хуже, чем крик. Я привыкла к крику. Я умею отвечать на крик. Но на тишину — нет.

— Морозова, — произносит он низким голосом, и я чувствую этот звук не ушами, а где-то в животе. — Восемь часов вечера. Ты нарушила режим. Не надела обувь. И используешь имя своего отца, чтобы шантажировать сотрудников.

Он встаёт.

Ого, высоченный. Из окна это не видно было. Я метр семьдесят три, и сейчас, когда он выпрямляется, я чувствую себя ребёнком, которого поймали за руку с банкой варенья.

— Что тебе нужно? — спрашивает он. Без угрозы. Просто вопрос.

Я теряюсь на секунду. Но только на секунду.

— Хочу познакомиться, — я пожимаю плечами и захожу в кабинет. Наступаю на ковёр — мягкий, дорогой, явно не интернатское барахло. — Видела, как ты въезжал. На чёрном «Лексусе». Классная тачка. В кредит взял?

Он не отвечает. Просто смотрит, и этот взгляд раздевает меня медленнее, чем любой мужской взгляд, который я видела раньше.

— Неплохо обустроил кабинет, — продолжаю я, кружась по комнате. — Кожаное кресло. Дорогой стол. И даже диван. — Я киваю на чёрный диван у стены. — Удобный? Часто спишь на работе? Или только с пациентами?

— Морозова.

— Просто Ева. Мы же теперь тут вместе заперты. Ты лечишь мою голову, я порчу твою карьеру. Так это работает.

Я сажусь на край его стола. Опираюсь на руки, откидывая голову назад, и шёлк пижамы скользит, обнажая чуть больше на груди, чем позволяют приличия.

Он делает шаг ко мне.Ого, не от меня, а ко мне! Обескураживает...

Один шаг — и его запах ударяет в нос. Древесина, табак, что-то пряное, как корица, и ещё — холод. Запах настоящего мороза.

— Слезь со стола, — говорит он тихо.

— А то что? — я улыбаюсь своей лучшей улыбкой — той, которая заставляла учителей в школе краснеть и отворачиваться. — Позовёшь охрану? Папаше моему пожалуешься? Ой, я забыла, у тебя же нет папиного телефона.

Он наклоняется.

Теперь наши лица в сантиметре друг от друга. Я вижу каждую морщинку вокруг его глаз. И татуировку на шее — маленькую, прячущуюся за воротником рубашки. Что там?

— Слушай меня внимательно, — шепчет он. — Я работал в горячих точках. Я видел, как люди умирают медленно и как они умирают быстро. Я вытаскивал подростков из секс-рабства и возвращал их родителям. Я не боюсь ни твоего отца, ни тебя.

Его пальцы поднимаются и сжимают мой подбородок так, что я чувствую давление, но не боль.

— У тебя есть десять секунд, чтобы убраться из моего кабинета. Если нет — я вынесу тебя на руках и запру в твоей комнате. Поняла?