Сергей Щербатых Абиссинец 1890. Том 8

Лян и второй китаец обсуждали, что дело опасное: если армия или люди с прииска прознают, может худо быть. Я понял куда те клонят, вынул из ранца один мешочек с золотыми самородками и положил на стол.

— Это плата за помощь.

Лян взял его, раскрыл и показал второму китайцу. Тот одобрительно кивнул.

— Пустим отлежаться, — сказал он. — Но по выселку вам ходить нельзя. Если чужие появятся, спрятать вас не получится. Будьте готовы уходить.

— На две ночи, если все тихо будет, — сказал Ефим Дорофеич, глядя на меня.

— Уговор. В случае чего уйдем.

От стола еще не отошли, когда старик спросил у Силантия о напарнике. Я разобрал имя Митрия прежде, чем Илька перевел вопрос.

— Его казнили, — ответил плотник. — Сегодня утром отрубили голову. За то, что бежать пытался.

Хозяин переспросил. Илька повторил медленнее.

Старшина перекрестился двумя перстами. Лян сказал несколько слов, показав в сторону двора.

— Амбар тот они вместе переделывали, — перевел Илька.

Старик заговорил тише. Он вспомнил, как после работы Митрий пил чай с ним и интересовался другой работой. Силантий сидел, опустив голову, и на этот раз молчал.

Нам отвели комнату в длинном доме с отдельным выходом во двор. Пока Илька с Рыжим и Кривым переносили пожитки в дом, мы с Силантием перетащили сани из-под навеса в пристроенный к дому сарай. Ефим Дорофеевич показал, как запирается дверь, и отдал ключ Фомичу.

— Понадобится что, ко мне через него, — сказал он. — Мои люди вернутся с лесосек, расспрошу, кого видели.

Я выбрал место у окна, откуда были видны ворота и дверь сарая. За двором договорились наблюдать по очереди, смена через каждые два часа.

Вечером нам принесли котел с горячей похлебкой из крупы и острой квашенной капусты. Напоминало наши щи, только сладковатые. В доме старшины тоже соблюдали пост.

Я обхватил миску ладонями. Пальцы согревались. Можно было поснедать спокойно, а не заталкивать куски в рот на ходу.

После еды попросили теплой воды и чистой холстины. Илька обмыл рассеченный подбородок. Семен оттер запекшуюся кровь под носом, осторожно касаясь распухшей скулы. Потом лег, подложив свернутый полушубок под голову.

Когда Силантий сменил меня у окна, едва стянув сапоги, я вырубился.

Утром после умывания занялся винтовкой и револьвером. Проверил патроны, разложил принадлежности на скамье. Силантий сел рядом.

— Давно ты на этой стороне работаешь, Фомич?

— Третью зиму хожу. С Митрием два года вместе нанимались. По дворам, по промыслам. Раньше платили исправно. На этом прииске много перед весной обещались заплатить, вот мы и пошли.

Он рассказал, что сначала все было хорошо. С приходом новых хозяев начались перемены. Стали удерживать часть заработка под любым предлогом. Потом и вовсе объявили, что денег от хозяина не будет какое-то время и надо ждать. Пока ждали расчета, им давали новые подряды, и они брались: все равно сидеть на месте. Когда потребовали заплатить и отпустить, за ними уже числился долг за еду, за инструмент, за кров, даже за воду, которой умывались.

— Я хотел уйти, так не выпускали, — закончил плотник. — Тут и дошло до нас, что мы в кабале, и работой с ними не рассчитаешься. Сколько ни сделай, еще должен будешь.

Я собрал винтовку. Фомич напомнил, что надо заняться санями: на ухабах расшаталось крепление. Ефим отвел нас в пристроенный сарай, где была его мастерская. Пока плотник осматривал сани, я спросил старшину:

— Давно ты на эту сторону перебрался?

— Восемнадцатый год живем. В Забайкалье раньше заимку держал. Лес корчевали, пашню подняли, а при размежевании оказалось, что мы там незаконно. Судился, но что толку. Еще в начале семидесятых со всей семьей сюда подался. Со здешними купцами прежде торговал, вот они и помогли устроиться.

— Теперь сам себе хозяин?

— Только на своем дворе. А дорога, запас хлеба, караул у нас общие. Тут одному не выжить.

К нам заглянули Илька, Лян и охотник с местной артели. Побратим перевел: завтра для расчистки дороги нужны двое. Ефим предложил своих, Лян возразил; договорились послать по одному с двух дворов.

— Удэгеец, — пояснил старшина, когда охотник ушел. — С семьей от Бикина перебрался, к знакомым по промыслу. Русские здесь, китайцы. Молимся каждый по-своему, а хозяйство вместе держать привыкли.

Лян через Ильку спросил, на какие дни русским работникам не назначать очередь.

— Послезавтра Вербное, оно нынче с Благовещением сошлось. А через девять дней уже и Пасха. На праздники загодя условимся, кто кого сменит.

Я пересчитал дни. Двадцать третье марта. На китайском берегу шли только вторые сутки, а казалось, что мы здесь уже неделю провели.

Оставив Фомича у верстака, я увел Ильку в нашу комнату. Семен сидел у окна, Кривой лежал, вытянув ноги.

— В записной книжке Савина говорится, что переход назначен на Пасху, да и сам он подтвердил перед смертью. Девять дней осталось. Завтра нам уходить надо. Желтугу разворотили, но выше по Уссури остается другой прииск. Оттуда людей еще могут погнать к Венюково. Надо успеть и сообщить.

— К прежнему выходу? — спросил Илька.

— Напротив сторожевого поста. Дядя там обещал прикрытие.

Закончив разговор со своими, я взял Ильку, и мы пошли к Ляну договариваться о лошади. Я осмотрел выведенного во двор мерина, его провели туда и обратно. Гнедой не хромал, потертостей под сбруей не было.

За лошадь с упряжью торговались в сарае через Ильку. Вчерашний мешочек ушел за укрытие, теперь я достал оставшийся и весы. Лян поставил свои гирьки. Отвешенный песок ссыпал в тряпицу, остаток я убрал в ранец.

Семен подошел, когда я убирал мешочек.

— Ты где столько набрал?

— Он вчера еще полный такой отдал, — сообщил Илька. — За то, чтоб нас оставили. Андрей, откуда это все?

— Пока до вас добирался, в харчевню одну зашел перекусить. Там золотишком и прибарахлился.

— Хорошая харчевня, — сказал Рыжий. — А нас чего не позвал?

— Харчевня та закрылась на ремонт, по причине внезапной кончины ее хозяев.

Он усмехнулся и поморщился, придерживая распухшую щеку.

Пока Силантий подгонял оглобли и крепления, мы с Рыжим занялись пулеметом. На прииске память Добрецова помогла мне пустить его в дело сходу, но тогда было не до подробного знакомства. Теперь я хотел разобраться как следует и показать Семену, что и как устроено.

Добрецову на занятиях по оружию рассказывали и о первых пулеметах, объясняли устройство, показывали на схемах работу механизмов. Сам он «Максим» не заряжал и из него не стрелял. От тех занятий в памяти сохранился только принцип, а разбираться с оружием пришлось уже мне.

Я припоминал схему: патрон сперва вытягивался из матерчатой ленты назад, затем опускался на линию ствола и только после этого досылался в патронник. Теперь пытался понять, как эта машинерия работает в трофейном пулемете, сопоставлял движение частей с объяснениями преподавателя. На словах все выходило складно, но еще предстояло освоить.

— Гляди, Семен. Из ленты патрон уже вышел, а до ствола еще не добрался. Ему сперва опуститься надо. Потому заправить ленту еще не значит зарядить пулемет. При стрельбе механизм двигает отдача, а до первого выстрела эту работу приходится делать самому.

Рыжий поддерживал ленту, я работал рукояткой. Несколько раз останавливался, глядя на положение патрона. Понемногу разобрался, как он работает. Теперь и Семен следил за механизмом, а не ждал очередной команды.

— Давай на мое место. Попробуешь сам.

Бирюков сперва торопился и сбивался, начинали заново. Зарядили, разрядили, снова поменялись местами. Только после нескольких повторений руки начали действовать уверенно.

Фомич успел закончить с оглоблями, а мы до сих пор возились. Отошли от пулемета только после того, как Рыжий начал справляться без подсказок. Я еще раз убедился, что оружие разряжено. Вынутые патроны вернули в ленту.

Сами ленты и принадлежности уложили в сани, кожух, конечно, оставили пустым. Для воды Ефим дал жестяной бидон с крышкой. Наполнить его решили перед самим выходом и укутать от мороза.

Фомич запряг мерина, провел нагруженные сани по двору. На повороте поправил привязь, кажется, недурно вышло. Мерина отвели под навес, сани вернули в сарай и накрыли рогожей.

Вторую ночь опять сменялись у окна.

Едва позавтракали, во двор забежал запыхавшийся мужичок. Ефим выслушал его и сразу подошел к нам.

— Конные по округе ходят. Во дворах спрашивают про русских с санями. Один разъезд сюда свернул. Сидите тихо.

Мы оделись, зарядили оружие и отошли от окна.

Старшего разъезда Ефим с Ляном приняли в соседней горнице. Я аккуратно подошел к двери и встал сбоку. Во дворе остались солдаты: под окном звякнула лошадиная сбруя.

— Твои нынче на верхней лесосеке, Лян? — спросил незнакомый голос.

— Мои, часть вернулась, часть туда сегодня направится.

— На дорогах чужих видели? Русские с прииска ушли. Орудие забрали. Оно тяжелое, везут его на санях.

— Здесь русские каждый день ходят. Что это за люди?

Тот сообщил, что нас пятеро, помянул Рыжего и хромого.

— Работников новых не нанимали, не просился никто? — спросил солдат.

— На лесосеке прежние. Скажи, где их видели. От прииска сюда несколько ходов.

Заскрипела лавка. Лян что-то сказал тише; и ответа я не разобрал. Ефим кашлянул. А собеседник Ляна повысил голос:

— Найдутся у вас, будешь отвечать по всей строгости!

— Я здесь зимую и летом буду жить, — ответил Лян. — Ты мой двор знаешь.

Они заговорили тише. Я разобрал лишь что-то про «караулы». Скрипнула дверь горницы, голоса переместились в сени, затем за окном прошли люди.

Через несколько минут Ефим вошел к нам.

— Уехали, и вам сегодня надо уходить.

Лян вошел следом, рассказал то, чего я не расслышал, мол дороги вдоль берега усиливают, на выходах к реке выставляют людей. Завтра или даже сегодня разъезд может вернуться. Старший торопился в другие поселения, но обещал расспросить и тех, кто сегодня придет с лесосек. Странно что они обыскивать не стали, но могут в любой момент передумать!

Илька переводил нам.

— Нужен обход к реке, чтобы выйти напротив русского сторожевого поста.

Илька уточнил место. Лян предложил проводника до развилки за грядой. Дальше побратим обещал вывести сам.

Когда Силантий стал собираться с нами, Ефим придержал его за локоть.

— Ты-то куда? Оставайся. Работа найдется, место тоже. Через реку после переберешься, когда утихнет.

Фомич посмотрел на меня.

— Я не держу, решай сам, — сказал я ему. — Ты нам уже шибко помог, и на том спасибо.

— Кривой едва ходит, Семен весь синий от побоев. Кто с конем управится, ежели опять стрелять начнут? До реки доведу, а уж там посмотрим.

После полудня вышли проездом вдоль изгороди. Бидон с горячей водой укутали кошмой, увязали между кормом для мерина и собранными в дорогу нашим харчами. Я, Семен и Илька вновь надели белую справу, не стиранная, но хоть прорехи успели подлатать. Ружье Фомича лежало у передка.

Лян передал повод Силантию. Я поблагодарил хозяев. Ефим пожелал добраться в целости, и закрыл за нами ворота.

Мерин потянул ровно. Первое время я по привычке брался за край саней на каждом подъеме, пока Фомич не отогнал:

— Иди уж, не зря же за него золотом платил, он справится!

Проводник шел впереди, а перед пересечением накатанных путей оставлял нас в укрытии, и выходил смотреть. Илька проверял повороты, я шел сбоку, Семен замыкал. На крутых местах все же придерживали сани. Кривой вымотался и все чаще опирался на груз рукой.

К развилке за грядой подошли уже в темноте. Проводник показал Ильке на поворот к руслу. Побратим ответил, что дальше знает. И китаец, откланявшись повернул обратно.

Мы еще обошли завал, провели сани между камней. Сквозь редколесье показалось белое поле льда. Илька замедлил шаг, всматриваясь в берег.

— Громов? — негромко спросили слева.

Я опустился за ствол. Голос был мне знаком. Костя, который работал со Шлыковым.

— Костя, ты?

— Да, Андрюха.

Костя вышел из-за дерева, держа винтовку стволом вниз.

— Шлыков здесь?

— Здесь. Телеграмма дошла. Дмитрий Егорович к твоему дяде прибыл, тот и указал, где вас ждать. Мы на эту сторону перебрались, за подходами следим. Откуда вы вышли?

— В обход пришлось. Нас пятеро.

— А в санях что?

Я откинул рогожу, и Костя присвистнул.

— Налегке, значится, сходили?

Он присел рядом, показал на темную полосу берега слева.

— Наши выше по реке, за выступом. Дойдете до тех кустов, дальше ждите. Перед спуском дорога, отсюда ее не видать. Я Дмитрию Егоровичу про сани скажу.

Костя ушел вперед, а мы двинулись к указанным кустам. Фомич вел мерина под уздцы, Кривой придерживался за сани. Перед укрытием оставался короткий просвет, за ним начиналась ложбина.

Илька пересек его первым. Когда следом вышел мерин, справа послышался топот копыт. На дороге, чуть выше нас, показались всадники. Наш конь и Силантий впереди явно выделились на снегу.

Окрик, сразу за ним выстрел. Фомич пригнулся, лошадь рванула вперед, сани зацепили куст и качнулись.

— Вниз! В ложбину!

Я схватил мерина за недоуздок с другой стороны. Вдвоем с плотником свернули, полозья соскочили с колеи; Семен подтолкнул задок, Кривой перевалился следом. Пуля ударила в мерзлый откос над нами.

Солдаты спешивались. Один пробежал к валуну, откуда простреливался спуск на лед, залег за ним.

Я подался к краю ложбины. Ближайший китаец стоял, закрываясь лошадью, высматривая нас поверх седла. Когда конь шагнул в сторону, я выстрелил. Солдат упал, зацепившись рукой за стремя. Второй бросился к нему, но после выстрела Ильки сел в снег и повалился набок.

Остальные ушли за деревья и камни. Я бил по вспышкам, не задерживаясь над краем. С дороги кричали.

— Кривой, проход с низу держи! Рыжий, справа не подпусти!

Хромой устроился за корнями, откуда простреливалась узкая щель к спуску. Семен занял правый край. Попытавшийся спуститься там солдат успел выстрелить, но Рыжий снял его сразу. Тело съехало по насту, остановилось в кустах.

Силантий увел мерина глубже, под прикрытие откоса. Конь пятился, мотал головой, но плотник удержал его, а затем начал снимать рогожу с пулемета.

— Андрей! Открываю?

— Давай. Тайга, держи дорогу. Кривой, правее забери, пока Рыжий мне поможет.

Мы втроем сняли пулемет с треногой; Семен выругался от боли в плече, но свой край не опустил. Тренога продавила снег до мерзлой земли. Я проверил как стоит и направил ствол вдоль дороги.

Фомич перенес коробки и сумку к нам. Рыжий вынул бидон из кошмы, наполнил кожух еще не остывшей полностью водой и откинул жестянку в сторону. Я открыл коробку с начатой лентой.

Над нами хлопнул Кропачек. Илька выстрелил еще раз, заставив солдата у дороги нырнуть за дерево. Справа ударило ружье Кривого. Пока мы с Семеном готовили пулемет, они вдвоем держали край ложбины.

Пуля сбила снег возле моего локтя. Следующая врезалась в землю перед треногой, бросив в лицо мерзлую крошку. Я пригнулся. Рыжий прижал ленту, не давая ей соскользнуть в снег. Переждали несколько выстрелов и снова взялись за дело.

В сарае мы успели разобраться, что к чему. Теперь повторяли, только пальцы задубели, а над головами трещали выстрелы.

— Слева они пошли! — крикнул Илька. — Под берегом!

Он перебрался за корни и выстрелил вниз. Между кустами мелькнули пригнувшиеся солдаты. Кривой выстрелил в стрелка справа, не дав тому подняться в полный рост.

Фомич отвязал мерина, развернул его к нижнему выходу. Конь шарахнулся от выстрела, потащил сани боком. Плотник уперся ногами, и кое-как удержал узду в руках.

Слева, выше по реке, зачастили винтовки. От того самого выступа, который показывал Костя. Один из обходивших нас солдат выпрямился и рухнул на колени. Остальные прижались к склону. Илька снова поднял Кропачек.

Между деревьями мелькнул Костя. Рядом с ним вспыхнул еще один выстрел.

— Абиссинец! К выходу товься! — донесся голос Дмитрия Егоровича.

Рыжий лег сбоку от пулемета, расправил ленту и кивнул мне.

— Готово, Андрюха!