Полная версия:
Сергей Меньшиков Лаборант
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
За секунду до поцелуя ощущение тепла и волнение внутри Нолана стали расти в геометрической прогрессии, и он понял, что это начало нового этапа его жизни. Этот момент осознания любви к Эстелле, этот поцелуй Нолан будет помнить всю жизнь, хотя уже позже, значительно позже, но все же, когда жизнь начнет меняться, окрашиваться в другие цвета, и эта новая палитра повлияет на их с Эстеллой отношения, Нолан будет хотеть, чтобы этот момент, как и многие другие моменты их счастья больше не появлялись спонтанными всплесками на поверхности его памяти. Но он, нобелевский лауреат, человек, который в итоге будет контролировать даже солнце, так и не сможет научиться управлять памятью.
Ибо, как говорил другой нобелевский лауреат: «Память, встречаясь со временем, узнает о своем бесправии».
Забыть любовь невозможно, она не может быть забытой. Забыть можно страсть — вот еще мгновением раньше пылал этот сжигающий огонь, и вот теперь его нет, удивительно и даже смешно, что когда-то это чувство было так сильно, и сейчас ничего не осталось.
С любовью не так, потому что любовь — это не страсть. Любовь часто, очень часто, путают со страстью просто потому, что они подруги, очень близкие подруги, а близкие подруги предпочитают гулять вместе. Но какими бы близкими они ни были, любовь — это не страсть. У них и характер, и внешность разные.
Страсть — девушка с очень яркой внешность, она не вульгарна, но она блистает, демонстрирует себя, доходя до грани соприкосновения с вульгарностью. Волосы вьются, губы алые, грудь вздымается, глаза горят. Горят так сильно, что можно ослепнуть и много себе надумать от этого ее взгляда и позже даже окаменеть. И если женщина превратила мужчину в камень, то, вероятно, он имел дело с Медузой Горгоной. В общем, страсть чем-то и напоминает Медузу Горгону, ту самую мифологическую деву, то чудовище с женским лицом и змеями вместо волос.
Страсть, как и Медуза, может превратить человека в камень, достаточно сначала разжечь в нем огонь, а потом окунуть его в ледяную воду, и вот, камень готов: лишенная способности к рациональному мышлению личность, замкнутая в цикле страданий и разрушений. Но, как только этот цикл страданий и разрушений заканчивается, все воспоминания об этом периоде взаимодействия со страстью стираются, точнее, вспоминаются конкретные события, но они уже не интересуют и никаким образом не отзываются и тысячной долей тех терзаний, которые когда-то человек испытывал.
Совсем другое дело — любовь. На поверку оказывается, что она хоть и подруга страсти, но это вынужденная дружба. Любовь дружит со страстью от сострадания к ней, от высочайшей степени эмпатичности, которую она носит в себе. Так, прикоснувшись однажды к страсти, она уже не может ее оставить одну, только она видит ее язвы и ту боль, которую она ей причиняет.
Задумав однажды спасти страсть, любовь не учла одного, что спасение невозможно, кроме одного случая, — когда страсть сама захочет стать любовью. Но случается это не часто, потому что жизнь страсти — это веселье и поверхностное скольжение по посейдоновским волнам, ну, пусть язвы изредка беспокоят, зато не надо глубоко нырять, как это делает любовь, не надо рисковать собой во имя спасения всего живого.
Хотя любовь и убеждает страсть, что язвы излечатся именно там, на глубине, но кто же ей поверит? Кто бросит веселье, чтобы поменять его на скользкую глубину? Что там есть, в глубине, и есть ли она вообще, эта глубина-то? Вот-вот, и страсть думает так же.
Как любовь» выглядит? Возможно, что она представляется такой скромной и симпатичной девушкой с кротким взглядом и милой улыбкой, русоволосой, стоящей около такого же, как и она, тонкого деревца, в ситце голубого узора и в цвет ему, узору, глазами? Если вы представили её такой, то значит она такая и есть. Но вот вам другой ее образ, который вполне себе может существовать с большей вероятностью, чем первый: любовь — это женщина средних лет, среднего роста, с крепким телосложением, не толстая, но и худенькой ее не назовешь, черты ее лица правильные. Она уверенной походкой идет по улицам городов, внимательно смотрит по сторонам. Ее очень редко, кто замечает, хотя очень многие говорят, что ищут ее. Статистика удачных поисков любви удручает, складывается впечатление, или врут, что ищут плохо, или ищут не ее.
Любовь яркая, но это не такая яркость, как у ее подруги страсти. Свойство этой яркости — не ослеплять, а светить. Светить, чтобы освещать путь и помогать этим самым идти, ползти, скакать, лететь, расти, течь, дышать и много еще чего делать. Если же ваш взгляд встретится с ее взглядом, то тепло ее взора проникнет в душу и уже никогда не исчезнет и не покинет вас. Поэтому забыть любовь — задача непосильная для человеческой души. Как можно забыть тепло, которое все время с тобой и пронизывает каждое мгновение жизни, заполняя пустоты и становясь твоей частью? Забыть Любовь — значит отказаться от себя, забыть Страсть — значит вспомнить себя.
7
Чуть позже, когда их первая близость закончилась и они еще лежали на полу лаборатории, в узком проходе между шкафами, Нолан приподнялся на локте, посмотрел на Эстеллу и удивленно подумал: «Надо же, как это я не замечал, что она так ослепительно красива…»
— Какая ты красивая, — зачарованно повторил Нолан уже вслух, протянул руку, чтобы коснуться лица Эстеллы, и немного повернулся на бедре. Один из осколков впился в его ягодицу. Нолан вскрикнул.
— Настолько красивая? До крика? — засмеялась Эстелла. — Что там?
Нолан поднял правую руку, между указательным и большим пальцем он держал кусочек чашки Петри. Эстелла сказала, посмеиваясь:
— Наш эксперимент ревнует и требует, чтобы мы вернулись к нему. Кстати, если на нем есть наша плесень, то, считай, ты привит от Крейцфельда-Якоба.
Нолан, засмеялся, отбросил в сторону стекляшку, наклонился к Эстелле и поцеловал ее в губы. Глаза Эстеллы, вместо того чтобы закрыться, широко распахнулись. Она слегка отодвинула Нолана и, смотря на потолок, объявила:
— У меня две новости. Хорошая и еще одна.
Нолан повернулся в сторону взгляда Эстеллы, на них из угла помещения внимательно смотрела видеокамера с мигающим красным глазком.
Нолан с Эстеллой быстро шли по коридору лабораторного корпуса, выглядели они обеспокоенными и счастливыми. Счастливы они были по причине внезапного и взаимного чувства, а обеспокоены по причине наличия двух видеозаписей с камеры наблюдения в лаборатории. На одной из них, как раз и было записано доказательство из чувства, и эту запись надо было удалить. На второй — и они очень на это надеялись, — была разгадка катастрофы, случившейся с их экспериментом. Кто или что разбило их чашку Петри?
Подозрение падало на Кауфмана. Они знали, что профессор считает их эксперимент пустой тратой времени и что относится снисходительно лишь по причине своего доброго характера и нежелания ссориться с настырными молодыми экспериментаторами. Но все же главным в их подозрении было то, что он так поспешно выбегал из лаборатории и не остановился, как обычно, сказать им пару приветственных слов.
Они предположили, что Кауфман увидел, что на поверхности чашки Петри появилась золотая паутинка, его уязвленное эго не выдержало, и он как бы «случайно» уронил чашку. Но верить в это не хотелось, они дружили с Кауфманом, и в этом случае это был бы печальный поворот их отношений.
Да и верилось в это с трудом. Все-таки Кауфман был профессором, ученым и человеком, никогда не запятнавшим себя подобной грязью, чтобы из таких низменных чувств, как зависть или уязвленное самолюбие, взять и разбить гениальный, а теперь уже понятно, что гениальный, эксперимент.
— Странно, так странно, неужели это мог сделать профессор? Честно говоря, вообще не верится, — сказала Эстелла, на ходу коснувшись пальцами руки Нолана.
— Сейчас все выясним, — ответил Нолан, обхватив кисть Эстеллы и нажав кнопку вызова лифта.
8
Каск задумчиво смотрел на океан, опершись на мраморные перила и окончательно осознав в себе эту меланхолию, чтобы сбросить морок ненужных воспоминаний, немного напрягся и тут же встряхнулся всем телом, потом провел ладонями по лицу и отошел от мраморного ограждения.
Каск снял халат и лег на прохладный пол террасы животом, прижавшись всем телом к шлифованному камню, застыл и тут же подтянул руки к груди, уперся ладонями в пол и начал быстро отжиматься. Уже ближе к пятидесятому движению он вернул себе бодрость, которую потерял, вспоминая Эстеллу.
Через сорок минут Каск зашел в зал совещаний, который представлял из себя современное пространство с оборудованием, позволяющим по каналам правительственной связи общаться с любым человеком на планете, делая его 3D-активным участником встречи с полной иллюзией его физического присутствия. Зал позволял проводить как обычные локальные совещания, так и большие конференции численностью до трех тысяч человек.
Гаррет встретил Нолана у входа, и пока они шли к огромному овальному столу, за которым уже разместилось сорок восемь человек, успел ему коротко доложить:
— Лиору встретил Калдаш. Она только что приземлилась и сейчас размещается в отеле.
Риккардо Калдаш был премьер-министром Новой Португалии — так уже более семи лет называлась территория бывшей провинции Португалии — Алгарве. Каск купил шесть тысяч квадратных километров юга «Страны Фадо» и зарегистрировал там свою, назвав ее незатейливо: Новая Португалия.
Полномочия президента Новой Португалии Каск взял на себя, при этом предложив место премьера местному политику средней руки, живущему в Алгарве с рождения. Это и был Риккардо Калдаш, сегодня отправленный Гарретом встречать президента США±CA Лиору Стрейс.
Калдаш был нужен Нолану не для реального управления государством — для этих целей у него были другие люди, — а для налаживания связей с коренными жителями, которые относительно долго не хотели признавать Каска хозяином этих территорий. Но со временем южане-португальцы осознали все преимущества такого «вассального» положения и больше не сопротивлялись переменам, а получали удовольствие от щедрот своего нового хозяина.
С этого момента Западная Европа и в особенности Португалия с легкой руки одного журналиста, стала называться Новый Новый Свет (New New World). Такой эпитет подразумевал, что передовая цивилизация вместе с Ноланом Каском вернулась назад в Европу после многовековой «прогулки» по Америке.
Каск одобрительно кивнул Гаррету и, подойдя к столу, обратился к присутствующим:
— Рад всех видеть, господа и дамы! Здравствуйте! — Он проскользил взглядом по лицам и, обнаружив нужного человека, сказал: — Бьёрн, начинай.
Среди участников собрания были ключевые сотрудники, ответственные за успех праздничных мероприятий, посвященных празднованию пятидесяти четырехлетия Нолана Каска: группа инженеров, отвечающих за видеотрансляцию как внутри поместья, так и за телетрансляцию по мировым каналам; группа специалистов, следящих за работой всех электронных и компьютерных систем; менеджеры, обеспечивающие бытовое обслуживание гостей; служба безопасности и еще несколько подразделений, также задействованных в некоторых областях предстоящих событий.
Бьёрн Хансен, норвежец, был главным распорядителем мероприятия, все указанные службы подчинялись ему напрямую. Он поднялся и вышел к интерактивному экрану. В процессе выступления Бьёрн прошелся по всем моментам и нюансам завтрашнего события.
Хансен напомнил, что празднования начинаются завтра, 24 июня, в 12—00 программой «Шоу Лаборанта» и что это шоу будет вести лично господин Нолан Каск. Праздник продолжится самыми различными увеселительными представлениями, которые продлятся семь дней, и закончится гала-концертом с участием звезд мировой эстрады.
Бьёрн доложил, что около девяносто пяти процентов гостей уже собрались и благополучно размещены в построенных двадцати четырех отелях, вмещающих шестьсот двадцать четыре номера каждый. Здания эти расположились, как и другие строения, предназначенные для праздника, рядом с самим поместьем Каска и были его гармоничным продолжением.
Так же Хансен напомнил о грандиозности события, упомянув, что на торжество в честь дня рождения Нолана Каска приглашено две тысячи четыреста вип-гостей. Но фактически прибывающих на праздник будет значительно больше, поскольку на одного приглашенного вип-гостя, допускается приезд от трех до десяти сопровождающих, в зависимости от ранга гостя. Таким образом, ожидалось прибытие около двенадцати тысяч человек. Для них и были построены эти двадцать четыре отеля.
Хансен бегло пробежался по категориям вип-персон. Это были: президенты всех ста девяносто трех, признанных ООН, государств; четыреста известнейших политиков мира; звезды шоу-бизнеса, телевидения и кино. Все вместе они составили четыреста пятьдесят пять человек. Ученые с мировым именем и лауреаты Нобелевской премии увеличили список гостей еще на четыреста пятьдесят два человека; звезды спорта и бизнеса — по четыреста пятьдесят в каждой категории.
— Таким образом, — повторил Бьёрн, — получается две тысячи четыреста вип-персон.
Заканчивая говорить о приглашенных, Бьёрн использовал норвежское выражение kirsebæret på toppen, что соответствовало английскому «вишенка на торте». Так вот такой «ягодой», по мнению Бьёрна, а Бьёрн был сторонником тех, кто считал, что вишня — это ягода, оказалось приглашение Ноланом на праздник всех без исключения жителей города Фару, теперь уже столицы Новой Португалии.
Для населения, количество которых было около семидесяти тысяч, местом гуляния были назначены главные площади города и подготовлены такие увлекательные развлечения, чтобы последние сомнения патриотов обычной Португалии о правильности решения продать Алгарве Каску рассеялись полностью.
Продолжился доклад Бьёрна короткой информацией-напоминанием о главном строении, созданном для праздника, и именно в нем должно было пройти первое мероприятие «Шоу Лаборанта».
Речь шла о построенном на территории поместья античном амфитеатре. За образец была взята Arena di Verona. Знаменитый прототип в Италии имел около двадцати тысяч посадочных мест, Arena di Kask же была немного скромнее — на тринадцать тысяч кресел. Но сделано это было намерено, — за счет уменьшения количества мест значительно увеличивался комфорт гостей. Они должны были сидеть не на каменных, непрерывно следующих друг за другом лавках ярусов, а в больших и удобных креслах. На самих ярусах расположилось одиннадцать тысяч мест, и непосредственно на арене, или, можно сказать, в партере, стояло еще две тысячи кресел.
Сцена занимала более восьми тысяч квадратных футов и представляла из себя чудо современного инженерно-сценического искусства. Интерактивность, аудиовизуальные характеристики, дизайн, креативность пространства — все это по отдельности было самым современным в мире, а собранным на одной территории превосходило все фантазии лучших шоуменов планеты.
Когда Бьёрн закончил, выступили с докладом о готовности еще некоторые руководители подразделений и детализировали свои задачи на предстоящем мероприятии. После их выступлений Каск взял финальное слово:
— Друзья, позвольте мне авансом выразить вам благодарность за столь высокий уровень подготовки. Я уверен, что моя оценка не будет омрачена каким-либо событием, с которым ваши навыки управления и ваши способности не смогли бы справиться. Я уверен в качестве и успехе завтрашнего и всех последующих мероприятий, шоу и концертов.
Нолан, улыбаясь, поднялся и объединяющим жестом обвел всех присутствующих, после этого добавил:
— Вы же все помните про мою любовь к цифре 24, давайте сделаем так, чтобы завтрашняя цифра, двадцать четвертое июня не была чем-то испорчена.
Вдохновленные заблаговременными благодарностями присутствующие поднялись со своих мест и в знак согласия и поддержки зааплодировали Каску.
9
С цифрой «24» у Каска действительно были особенные отношения. Поскольку Каск родился 24 июня, то некоторое время своей жизни любил цифру просто за этот факт, но к одиннадцати годам он осознал банальность этой любви. Почти все его приятели, так или иначе, выражали какие-либо положительные чувства к цифрам своих дней рождений. Нолан банальностей не любил и считал их признаком обыденности, а значит, равенства, а равным своим сверстникам он себя не воспринимал.
Решений это вопроса было как минимум два. Можно было бы отказаться от любви к цифре 24 и забыть ее, а можно было найти оправдание существованию цифры 24 в таком важном для нее статусе, как «Цифра Нолана».
Нолан действительно выделялся среди сверстников, да и не сверстников тоже, — он был вундеркиндом и в одиннадцать лет учился не в четвертом классе, как все, а в восьмом. К тому моменту его увлекало изучение многих предметов, но какого-либо предпочтения одной из областей знаний он пока не отдавал. Как-то, листая учебник биохимии из библиотеки отца, врача-офтальмолога, Нолан наткнулся на информацию о том, что в биохимии и генетике «некоторые стероидные гормоны имеют двадцать четыре углеродных атома». Прочитав эту информацию и еще не понимая точно, что такое стероидные гормоны, но увидев цифру 24, он ухватился за эту первую обнаруженную нить связи между датой своего рождения и науками как таковыми.
Нолан стал намеренно выискивать факты для дальнейшей «реабилитации» заветной цифры и, чуть глубже познакомившись с биохимией и физиологией, он выяснил, что «в контексте микробиомы человека, в определенных условиях может существовать двадцать четыре основных вида бактерий, которые влияют на здоровье и благополучие человеческого организма». Потерев мочки на ушах, а у Нолана была невольная привычка при возбуждении от осознания значимости момента потирать мочки ушей, он ринулся дальше в поиске очевидных только ему, связей цифры 24 в различных научных дисциплинах.
Так, Нолан добрался до учебника микробиологии и обнаружил, что число «24» может иметь значение в контексте роста микроорганизмов.
«Время инкубации для определенных культур бактерий часто составляет двадцать четыре часа, что может влиять на результаты экспериментов и наблюдений», — прочитал Нолан, и тут же следом: «…в тестах, таких как диффузионный метод с использованием агаровой среды, образцы бактерий могут помещаться в чашки Петри с различными антибиотиками, и через двадцать четыре часа можно наблюдать зоны ингибирования, что служит индикатором чувствительности или резистентности бактерий к конкретным веществам».
Это был первый раз, когда будущий успешный ученый, предприниматель, бизнесмен и политик, Нолан Каск прочел словосочетание «чашка Петри». Чашка со странным названием принадлежности какому-то Петру (Нолану вспомнился апостол Петр), упоминавшаяся в статье, через двенадцать лет, разбившись о кафельный пол лаборатории, одним из своих покрытых золотой плесенью осколков известит его, молодого ученого, что он скоро станет знаменит и богат.
Но тогда, двенадцать лет назад, прочитав эти не до конца непонятные слова из учебника микробиологии, Нолан еще не мог знать своего грандиозного будущего, как и не знал, что чашка Петри названа не в честь апостола, а в честь немецкого микробиолога Юлиуса Петри, создавшего эту лабораторную посуду.
Да, тогда юный Каск не думал, что будет великим бизнесменом и ученым, не думал, но… чувствовал. Чувствовал, не понимая точно, что именно. Это была ситуация, когда, прочитав отцовский учебник микробиологии, Нолан сильно тер мочки ушей и внезапно ощутил легкое тепло в области грудины, постепенно заливающее все его средостение.
Тепло это и его распространение было очень приятным, но назвать его лишь приятным было бы крайне недостаточно, поскольку приятность не была его главной характеристикой. Главной характеристикой стала разрастающаяся уверенность Нолана в правильности его пути, как будто тот самый апостол Петр, хоть и не имеющий отношения к названию чашки, указывал Нолану верное направление его жизни. Это чувство было симптомом начинавшейся настоящей любви к естественным наукам и к микробиологии, в частности.
Появление столь глубокого и преданного чувства к микробиологии сопровождалось еще одним приятным моментом для Нолана: цифра «24» была полностью «реабилитирована» и получила постоянный статус — она стала «Цифрой Нолана».
Двумя годами позже, в четырнадцать лет, Нолана приняли в лабораторию местного университета младшим внештатным лаборантом. С этого момента его отец, а потом и приятели стали дружески называть его Лаборант.
10
На посту видеонаблюдения находился пятидесятипятилетний сотрудник охраны университета, Билл Ли, которого Нолан и Эстелла хорошо знали. Точнее, хорошо его знала Эстелла, а Нолан знал Билла больше по ее рассказам.
Билл увлекался популярной геронтологией, причем как ее теоретической частью, так и практической, принимая многочисленные БАДы и выполняя всевозможные распорядки, которые, по мнению разных ученых и просто «осведомленных» блогеров, могли продлить жизнь. Теломеры, сенесцентные клетки, геропротекторы, митохондрии, окислительный стресс, аутофагия и многие другие термины были для Билла понятиями знакомыми. Часто можно было видеть его, читающего очередную научно-популярную книгу на эту тему или слушающим подкаст и одновременно следящим за монотонными и однообразными событиями, происходящими на мониторах видеонаблюдения.
Эстелла подшучивала над Биллом, что если вдруг профессор, читающий курс лекций по геронтологии, заболеет и его будет некем заменить, то Билл вполне сможет с этим справиться. Биллу такие шутки льстили, и он часто вставал из-за рабочего места, когда по коридору мимо большого окна охранного помещения проходила Эстелла, тем самым показывая ей, что он здесь и не прочь минуту-другую перекинуться новостями из области контроля над старением. Эстелле импонировал такой подход формально малообразованного человека, но фактически знающего и понимающего в этой теме не меньше хорошего аспиранта. Она останавливалась, когда время позволяло, и разговаривала с Биллом так, как будто это вовсе не охранник, а ее коллега, с которым хочется поделиться последними научными новостями.
Нолан всегда подшучивал над Эстеллой, не понимая, зачем ей эта пустая трата времени на болтовню с охраной, в ответ Эстелла просто предлагала Нолану отказаться от снобизма и эгоизма. Нолан отвечал, что никаким снобизмом здесь и не пахнет, а это просто обычная прагматичность. Эстелла комично принюхивалась, наклоняясь к Нолану, и говорила, что легкий запах эгоцентризма все-таки есть. Нолан закатывал глаза, а Эстелла хохотала.
Теперь же, когда они подошли к посту охраны и увидели встающего навстречу Билла, Нолан кивнул в его сторону и усмехнувшись сказал Эстелле:
— Твой выход.
Эстелла кратко объяснила Биллу суть вопроса:
— Разбился лабораторный препарат, надо понять, как это произошло, поможешь, Билл?
Билл сел напротив монитора и, тихо проговаривая номер лаборатории, быстро нашел файл, в котором открылись три ссылки на онлайн-трансляции с трех камер, расположенных в помещении лаборатории.
Билл щелкнул по первой ссылке, и на экране отобразилось видео в реальном времени с камеры, смотрящей как раз в тот проход между лабораторными шкафами, где Нолан и Эстелла нашли чашку Петри разбитой. На видео было видно, что посреди пролета что-то лежит на полу. Билл увеличил и приблизил изображение. Осколки чашки лежали на месте, где их, собственно, и оставили Эстелла с Ноланом.
— Вот эта «авария», вас интересует? — иронично спросил Билл.
— Это часть важнейшего эксперимента, — серьезно ответила Эстелла.
Билл хмыкнул и пожал плечами:
— Ну, ладно, сейчас буду отматывать назад, пока не наткнемся на само событие, вы кого-то или что-то подозреваете? — медленно спросил Билл, смотря в монитор и настраивая обратный ход записи.
— Билл, не надо мотать назад! — вскрикнула Эстелла, понимая, что перемотка, прежде чем дойти до события, которое им нужно, обнаружит событие, которое как раз афишировать не хотелось, а именно их с Ноланом любовь на полу лаборатории.
Сказав это, Эстелла незаметно для смотрящего в монитор Билла коснулась руки Нолана, слегка сжав в ладони четыре захваченных ею пальца теперь уже своего любовника.