Саша Троценко Ночь пройдет

Глава 5. То, что не войдет в отчёт

Ищите и найдете, стучите, и отворят вам…4[4]

Дмитрий будто очнулся. Он провел рукой по глазам и с удивлением для себя обнаружил, что совещание подходило к концу. «Неужели это все мне приснилось? И Яворницкий, и Днепр, и Петербург?». Дмитрий тревожно оглянулся – не заметил ли кто его внезапной слабости? Но никто не обращал на него никакого внимания. Коллеги напоминали рассерженный рой пчел: они гудели и спорили, при этом уловить суть спора было невозможно. Декан, хитро прищурившись, наблюдал за происходящим.

- Достатньо! – вскочил с места факультетская звезда Степан Репов, известный своими трудами по средневековому периоду истории Украины. Его теория о древних казацких городах в Северном Причерноморье хоть и не выдерживала никакой критики с научной позиции, но одно время была очень популярной. Ее брали на вооружение чиновники, апеллируя в потоке дерусификации к придуманному Реповым прошлому, она нравилась патриотично настроенным гражданам и общественникам, ее по-своему использовали краеведы и экскурсоводы в попытке состарить историю и добавить сенсационности ничем на первый взгляд непримечательному городу. Общественное одобрение и городская известность сделала Репова любимчиком начальства – ему стали поручать руководство денежными проектами и встречи важных гостей, ввели в состав ученого совета и редколлегии университетского научного журнала – по городским меркам это считалось едва не Олимпом в научной карьере. При всем этом самого Репова нельзя было назвать шарлатаном, наоборот - он прекрасно разбирался как в мировой, так и национальной истории, генерировал оригинальные идеи и обладал поистине богатырской хваткой, когда дело доходило до получения грантов или государственного финансирования его проектов. Но пугающий, яростный национализм, иногда перетекающий в плоскость фашизма, привычка судить людей по месту рождения и полная убежденность в своей избранности со временем превратили его едва ли не в изгоя. Даже общество его единомышленников таяло на глазах, ведь в последнее время национализм снова терял свою популярность. Привыкший делить мир на черное и белое, Репов считал, что это к лучшему – под влиянием новых веяний конъюнктурщики уходили, и оставались, по его мнению, наиболее преданные вере и стране люди. На кафедре Репова, хоть и уважали, но побаивались и не любили. А студенты называли Репова не иначе как «амбивалентным». С одной стороны, он был прекрасным лектором, на его занятиях всегда было интересно, жаркие дискуссии умело направлялись в нужно русло, ни разу не перетекая в скандалы. На зачетах и экзаменах он никогда не спрашивал о своей теории, и всегда строго придерживался официальных версий, прописанных в авторитетных источниках и вузовских учебниках. При этом наиболее смелые учащиеся иногда рисовали карикатуры, изображая Репова с гитлеровской челкой и характерными усами. Так они выражали и отношение к реакционности Репова, и к его суровости на зачетах и экзаменах. Но сам Репов никак на эти выходки не реагировал. А так как со стороны студентов жалоб никогда не поступала, а деньги по грантам поступали регулярно, его позиции на кафедре были непоколебимы.

- Достатньо! – снова прокричал в своей экспрессивной манере Репов. – Тільки вщухли останні вибухи, а крики жінок все ще лунають понад кладовищами, а ми вже з руснєю в ясна цілуємося! Ми не будемо приймати цю делегацію! Ми не будемо проводити їх по наших розкопках! І ми не будемо ділити з ними науку! Все, що я можу запропонувати – це екскурсія до підземелля автозаводу із проживанням та іммерсією!5[5]

Последняя фраза была встречена гробовой тишиной. Автозавод стал последней точкой в страшной братоубийственной войне. С советских времен на предприятии проектировали и собирали спутники и комплектующие для ракетно-космической отрасли, а с первых дней войны завод стал производить вооружение и ракетное топливо, а потому стал первоочередной мишенью. Его судьбу определила американская ракета, сбитая российским «орешником» прямо над территорией предприятия. Осколки упали на цеха, вспыхнул пожар, перекинувшийся на подземные хранилища. Там сдетонировали резервуары с топливом и хранящиеся боеголовки, превратив территорию завода в выжженное поле. Другие осколки посыпались на жилые дома. Страшных последствий удалось частично избежать благодаря тому, что секретные разработки и склады, где готовили сокрушительный удар по противнику, стали причиной частичного переселения жителей под предлогом срочной принудительной эвакуации. Весь район, выстроенный в свое время на средства завода и для его работников, сегодня так и остался в руинах: его не пытались восстанавливать и объезжали стороной, опасаясь новых взрывов, ведь никто так доподлинно и не знал, что еще осталось в тайных подземных хранилищах. Западная пресса окрестила случившееся символом войны, в которой страна стала кровавой ареной распрей двух сверхдержав. Трагедия объединила всех и стала переломным моментом в новейшей истории. Но весь район, вся выжженная территория стала страшной кровоточащей раной, о которой старались не говорить.

В наступившей паузе слова декана Сиволапов прозвучали особенно весомо.

- Коллеги, мы с вами вошли в новый этап жизни. Он непростой, полный неоднозначных, сложных решений, но он есть, и мы с вами в нем тоже есть. Мы не в праве идти по пути эскалации, поэтому мое последнее слово и мое решение – мы принимаем делегацию Русского географического общества у себя. Они что-то нашли в своих источниках, а это и для нас шанс сделать важные исторические открытия. И главное - РГО щедро оплачивает эту экспедицию. Степан, я понимаю твое негодование, но, если ты метишь в руководящие позиции, учись проявлять гибкость.

Последний аргумент возымел свое действие, и Репов, бурча и возмущаясь, сел на свое место, ожесточенно складывая бумаги в кожаную папку. Коллеги притихли, переглядываясь. Было понятно, что их сейчас занимал вопрос: кто же будет на этих самых «руководящих позициях»?

А дальше день потек своим чередом. С деканом Дмитрий так и не поговорил – тот убегал на встречу с ректором. Но это не могло быть поводом к расстройству – Сиволапов, уходя, пообещал Дмитрию сохранение и темы, и места на кафедре. А подробности можно будет обсудить с ним в другое, более подходящее время. Все ждали, что Репов будет возмущенно ходить от кабинета к кабинету, но к всеобщему удивлению, он сослался на встречу в историческом музее, быстро собрался и покинул факультет. Коллеги расслабились и приступили к излюбленному в академической среде делу – обсуждению сплетен. Тем для разговоров сегодня было предостаточно.

- Вы думаете, нами скоро будет руководить Репов? – с ужасом спрашивали лаборанты, сразу представляя себя едва ли не узниками концлагеря.

- Да не – отвечала всегда спокойная заведующая лабораторией Лариса Петровна – уж скока я таких перебачила, оцей не зможе, дюже скандальний. Рехтор такых не поважае. – ее суржик вселял уверенность, и разговор перетекал в плоскость обсуждения личных качеств Репова, пока снова не возвращался к исходному вопросу «А вдруг нами будет руководить он?».

- А как же Валера? – горестно восклицала Зоя. – Ведь он был первым кандидатом? А его даже на совещание не пригласили… - и далее все обсуждали Валеру, его судьбу и возможные шансы на заведование кафедрой.

Темы сменяли одна другую, как в калейдоскопе: «Кто и когда будет хоронить Любовь Витальевну?», «Как быть с ее нагрузкой?», «Будет ли кто-то пришлый?», и самое главное «Как же так это все произошло?». Когда в продолжение последней темы коллеги перешли к обсуждению приехавшей в город ведьмы, Дмитрий превратился в слух. Но ничего нового для себя не услышал – скандалы, интриги, обвинения, книга… Стоп – книга! Он понял, о какой книге шла речь! Как любитель городской истории и всего необычного он, конечно, ее читал – это был сборник казацких легенд. Вот только фамилия на книге была другая. Дмитрий не помнил, какая, но точно не Анастасии Конотопской. Книгу ему предложила руководитель отдела редких изданий университетской библиотеки, куда Дмитрий пришел в поисках трудов о Яворницком. С трепетом вручая невзрачный томик в темной обложке она сообщила Дмитрию тревожным шепотом: «Это написала наша…». Имени память не сохранила, только ласкательно-уменьшительную форму, вроде Танечка или Машенька.

Дмитрий помнил и тишину пустой библиотеки, и этот заговорщицкий тон, и пыль на обложке книги – было понятно, что ее давно никто не открывал. Он отложил ее напоследок, о чем сильно пожалел. Потом Дмитрий приходил сюда несколько дней подряд, и наступившие выходные стали для него томительным перерывом в изучении казацкого фольклора. Он даже на время позабыл про свою основную тему - Дмитрия Ивановича Яворницкого…

Дмитрию было очевидно - книга написана в какой-то спешке: текст пестрел опечатками, будто кто-то быстро печатал, исправлял и снова печатал, но так и не вычитал написанное. В книге он обнаруживал и фактологические ошибки – он подчеркивал их карандашом и делал пометки на полях. Но в общем, манера подачи, стиль, тематика и истории понравились Дмитрию, он даже задумал сделать что-то подобное по своей теме. Автора книги он так и не нашел, да особо и не искал – в тот период на него навалились новые дисциплины, кандидатские экзамены и прочая текучка, присущая профессиональной жизни молодого аспиранта. С тех пор прошло более двух лет, поэтому идея о собственной книге про легенды великого историка померкла и забылась.

Внезапно Дмитрий почувствовал себя участником некого квеста: вот подсказка, ее нужно детально изучить, чтобы найти ответ. Что-то подсказывало ученому, что и смерть заведующей, и приезд ведьмы, и даже грядущая экспедиция – это все звенья одной цепи.

«Надо будет уйти пораньше, чтобы заскочить в отдел редкой книги» - подумал Дмитрий. Вот только у кого отпрашиваться? Дмитрий осмотрелся по сторонам, в поисках ответа на свой вопрос. Коллеги, видимо поняли, что работы сегодня не будет, и вдоволь начесавшись языками, начали постепенно расходиться. Дмитрий подумал было, что можно последовать их примеру, как вдруг вспомнил, что Любовь Витальевна хранила копию ключа от своего кабинета в стоящей на книжном шкафу вазе. Однажды он случайно увидел, как она, кряхтя, доставала ее, чтобы открыть кабинет, когда зазевавшаяся уборщица унесла ключ домой. Сейчас ему пришло в голову, что это может быть отличной возможностью получить хоть какие-то ответы.

С трудом дождавшись, когда все коллеги уйдут, Дмитрий приступил к задуманному. Он едва не уронил вазу, доставая ее с высокого шкафа. Странно, что ее не доставали во время защит и праздников, когда букетов становилось слишком много и в ход шли даже обрезанные пластиковые бутылки. Внутри вазы что-то тихо звякнуло, и Дмитрий с внутренним ликованием достал ключ: он был настолько неприметным, что никто бы не догадался, что он открывает, не зная заранее.

Без труда попав в кабинет заведующей, Дмитрию буквально на долю секунды показалось, что она вышла и сейчас вернется – на столе лежал открытый ежедневник, рядом с ним – мобильный телефон и небрежно сложенные бумаги. На стуле стояла незакрытая сумка – она, будто бы с недоумением таращилась на внезапного гостя, раскрыв беззубый рот. На столе стояла чашка недопитого чая, ярлычок от чайного пакетика был обернут вокруг ручки несколько раз – так Любови Васильевне посоветовали сделать на какой-то конференции, и она с тех пор неуклонно следовала этому совету.

Уже несколько лет, с тех пор как умер муж, пожилая заведующая жила одна. Дети разъехались по разным странам, убегая от войны и мобилизации. С сыном, перебравшимся с семьей в Испанию, она много лет не общалась, а дочь жила в Германии, но сообщили ли ей о случившемся, Дмитрий не знал. Да и кто будет выяснять ее контакты и звонить, разве что активная и коммуникабельная Зоя?

Полицейские вчера, сочтя смерть естественной, все записали, зафиксировали и уехали. Вот так кабинет и сохранил нетронутыми самые последние часы жизни Любови Витальевны, открывшиеся перед Дмитрием сейчас в совершенной точности.

Чувствуя себя вором, Дмитрий, стараясь ступать беззвучно, приблизился к столу. На нем лежала раскрытая книга, та самая. Она пестрела пометками, отдельные страницы были помечены флажками-закладками, и целые абзацы выделены маркером. Книга была раскрыта на введении, которого в библиотечном экземпляре не было. Дмитрий хорошо помнил, что начиналась книга с пролога. Но сейчас присмотревшись, он понял, что введение все же когда-то было, до того, как кто-то вырвал страницы с третьей по шестую. На шестой странице, которую перед смертью читала Любовь Витальевна, автор выражал благодарности. Внимание молодого ученого привлек выделенный желтым маркером и обведенный красной ручкой текст: «Хочется выразить глубокую признательность моему первому учителю, научному руководителю – заведующей кафедрой локальной истории, профессору Любовь Витальевне Орловой на неоценимую помощь и поддержку на всех этапах подготовки рукописи». Для Дмитрия это не стало неожиданностью, ведь он уже знал и про ведьму и про ее связь с кафедрой. Но вот приписка на полях напротив этого абзаца заставила Дмитрия похолодеть. Он несколько раз прочитал две короткие фразы, после чего схватился за телефон и принялся звонить своему давнему другу Антону. На полях каллиграфическим почерком, не характерным для вздорного характера заведующей, было выведено: «Смерть рядом. Жди.».

Глава 6. Демоны ярости живут в зеркалах

День клонился к концу. В галерее вовсю готовились к открытию выставки, а поэтому вход для посетителей ограничивали. Смотрители в процессе подготовки не участвовали, а потому в такое время всегда была возможность уйти домой пораньше. Сегодня Валентина Васильевна впервые за все время своей работы в галерее воспользовалась этой возможностью: она неважно себя чувствовала как физически, так и морально. Нестерпимо ныли колени и спина, и принятая еще утром обезболивающая таблетка начала действовать только к обеду. Жаль, что для души такой таблетки не было. После всех разговоров утром в галерее, тяжелая рана саднила с новой силой.

Валентина Васильевна отпросилась домой. Там она выпьет чаю с печеньем и ляжет в постель. Сон для нее был лучшим лекарством от всех недугов.

Уже подходя к дому, Валентина Васильевна заметила свою соседку и подругу – Татьяну. Та сидела на лавочке у подъезда, сгорбившись и закрыв лицо руками. Плечи ее сотрясались от рыданий. Валентина Васильевна сразу поняла, в чем дело. Она присела рядом и обняла подругу за худенькие плечи:

- Танечка, ну ты что? Побереги себя, главное, что живой!

- Да лучше бы…лучше бы он умер! Для него же лучше! – эти жестокие слова, путающиеся с рыданиями, словно выстрел, поразили Валентину Васильевну. Она отшатнулась от подруги, оттолкнув ее от себя, жадно хватая воздух. В глазах потемнело, и Валентина Васильевна, отчаянно, наотмашь ударила Татьяну ладонью по лицу. Та схватилась за щеку и горько по бабьи завыла. Она уже поняла, как страшно прозвучали ее слова для осиротевшей матери, и отчаяние ее сменилось виной и горем. Валентина Васильевна же в ужасе от содеянного, рыдая обняла подругу за плечи, и так они и сидели, прижавшись друг к другу, горюя каждая о своем и одновременно об общем.

Из окна на втором этаже за женщинами наблюдал немолодой уже сын Татьяны – Валерий Ухов. Это он был первым претендентом на заведование кафедрой локальной истории, о котором говорила Зоя. Когда-то давно, почти что в прошлой жизни Валерий был амбициозным ученым и привлекательным мужчиной. Школьники и студенты учились по написанным им учебникам, статьи под его авторством активно цитировались. Валерий нравился начальству, студентки млели на занятиях, а женщины-коллеги томно вздыхали, когда он заходил на кафедру. Валерий, в отличие от радикального Репова, шедшего напролом, всегда выбирал путь дипломатии и интриг. Однако главная интрига его и погубила. Когда он был совсем юным аспирантом, Любовь Витальевна уже заведовала кафедрой. Будучи тогда нестарой женщиной, как говорят, в самом соку, она проявила к нему особое внимание, которое быстро переросло в страсть и продолжавшуюся годами любовную связь. Эта связь была приятна и полезна обоим, до тех пор, пока, как обычно происходит в таких отношениях, один не решил их закончить, а другой как раз напротив, увлекся слишком сильно. Валерий был тем, кто решил выйти из служебного адюльтера. Любовь Витальевна ему дала, как казалось, все, что можно – и должность, и диссертацию, и хорошие позиции в глазах руководства. К тому же он уже полгода встречался с девушкой, с которой планировал строить совместное будущее. Но Любовь Витальевна, Любонька – так он ласково называл ее во время их тайных встреч, оказалась жестокой собственницей. Разрыв она перенесла тяжело, воспринимая решение Валерия как вероломное предательство. И, как любая властная женщина, начала мстить и мстить жестоко. Были и легкие «покусывания» в виде доносов студентов и выговоров за опоздания, были и более серьезные удары – жалобы в Высшую аттестационную комиссию и разбирательства с плагиатом, ведь существенную часть диссертации Валерия составлял именно он. Все бы еще тогда кончилось плачевно – он лишился бы и степени, и звания, но тут вмешался декан Сиволапов. Валерий сам слышал через стенку в кабинете, как тот отчитывал Орлову, называя ее действия бабскими играми, позорящими факультет. С тех пор Орлова и Ухов сохраняли внешний нейтралитет. И все вроде бы шло своим чередом – и учебники, и занятия, и конференции… Не знал тогда Валерий, что Орлова никогда ничего не прощала, и самый страшный, самый смертоносный удар припасла напоследок.

Когда пошел третий год войны, горожане стали больше бояться мобилизации, чем дронов и ракет. Валерия же этот вопрос совсем не занимал – хоть университетские работники к тому времени призывались на фронт наравне со всеми, предприятия по-прежнему сами составляли списки тех сотрудников, на которых распространялась бронь. Декан не раз твердил Валерию о его ценности для факультета, и даже неоднократно называл своим преемником перед вышестоящим руководством. Тем роковым вечером Валерий шел вниз по проспекту, раздумывая, направиться ли ему сразу домой или зайти в магазин за пирожными для прихворавшей матери. Даже когда внезапно дорогу ему перегородили тцкашники6[6] , он не обеспокоился. Но в военкомате, куда его привезли, выяснилось, что в списке от университета Валерия нет, к ночи обеспокоенная мать привезла ему вещи, а следующим утром он оказался в местах дислокации – фронт был слишком близко к городу.