Полная версия:
Саша Троценко Ночь пройдет
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Еще до того, как прийти работать в галерею, а потом - по редко выпадающим выходным, она все так же вставала рано, и так же, не изменяя своим привычкам, шла на прогулку, после которой, минуя знакомый магазин, приходила домой, включала телевизор, и подолгу смотрела в окно. Телевизор работал громко, заглушая скорбную тишину, но Валентина Васильевна его не слушала и не слышала – мысли ее были далеко, в полях под Павлоградом. Как же часто в прошлой жизни она говорила «достойно», это слово даже стало ее девизом. Сейчас же она не могла простить себе этого, простить себе того, что воспитала сына достойным человеком, тогда как недостойные уехали, сбежали, спрятались, и сейчас продолжали жить.
Внезапно тишину галереи прервал звук шагов. В зал вошла небольшая экскурсионная группа, возглавляемая медиатором. Валентина Васильевна остановилась и попятилась к углу, освобождая по инструкции пространство. Медиатор замер, призывая посетителей последовать его примеру. Все покорно остановились, с любопытством озираясь по сторонам. Медиатор закрыл глаза, сложив руки на груди. Лицо его приняло скорбное выражение, а ноздри подрагивали. Посетители недоуменно переглядывались, поглядывая то на медиатора, то на картины, на Валентину Васильевну. Пожилая смотрительница только развела руками, она до сих пор не могла просчитать и предугадать действия этих чудаковатых экскурсоводов. Медиаторы и их методы были придумкой владельца галереи, который всячески подражал европейским и американским выставочным объектам.
Наконец медиатор ожил. Он окинул группу снисходительным взглядом и заговорил, стараясь придать своему голосу трагичные нотки:
- Здесь и сейчас, в этом зале, мы возвращаемся в неспокойное прошлое! Люди, остановитесь! Замрите здесь и прислушайтесь к себе. Что Вы чувствуете?
- Очевидную тревогу – попытался пошутить кто-то из экскурсантов.
Но медиатор вцепился в эту фразу:
- Да, Вы правы! Тревога – вот что чувствуют здесь все посетители! Здесь нет горя, опасности и страха, которые поймал объектив камеры фотографов. – Медиатор показал на фотографии, и обведя рукой вокруг себя, продолжил: – Но и спокойствие мирного времени здесь прерывается. Ведь именно здесь проходит граница между прошлым и будущим!
Валентина Васильевна закрыла глаза, пытаясь сдержать слезы. Как отвратительно пафосно и далеко от ее трагедии звучала речь молодого медиатора.
Тем временем он подвел группу к фотографии, висящей в центре зала. Огромное полотно, занимавшее большую часть искусственной стены, имело скверное разрешение, фотография была зернистой, явно сильно увеличенной при печати. Но сюжет фотографии сразу захватывал внимание, и качество фотографии уходило на последний план: распахнутые двери военного «хаммера», на переднем плане мужчина, военный, который держит на руках мальчика-подростка, поодаль еще один военный, лежит на земле, закрывая голову руками.
- Эта работа называется «Авраам». Фотография сделана боевым дроном, оператор которого, заметив машину противника, принял решение ликвидировать объект. Но когда дрон приблизился к машине, она остановилась, и из нее выскочили двое военных. Как Вы думаете, кто они?
Экскурсанты, присматриваясь, загудели.
- Наши парни. – дрогнувшим голосом сказал пожилой мужчина.
Не делая окончательного вывода из многочисленных реплик, медиатор продолжил:
- Один из них бросился на землю, ожидая взрыва, а второй – достал из машины ребенка и показал его камере дрона.
- Да он им прикрывается! – воскликнула одна из экскурсанток.
Валентина Владимировна тяжело вздохнула. Сейчас начнется бессмысленный, бестолковый, жестокий спор, царивший в обществе в послевоенное время. Как и многие другие, эта война неизбежно закончилась. Начался тяжелый и противоречивый этап примирения. Трещины и расколы, наспех залатанные политическими лозунгами и решениями, никуда не делись, они осыпались по краям и ширились вглубь. Люди разных взглядов привычно раздавали друг другу прозвища, популярные в бытовой полемике: ждуны, мируны, токсики, ватники, нацики… Медиатор затеял опасную игру, и знал об этом. Но только так, считал он, через спор и боль можно прийти к компромиссу. Однако сегодня кто-то свыше пожалел Валентину Васильевну и спора не вышло.
— Это было другое время – грустно заметил кто-то из группы. Его посыл утонул в вялых комментариях, осуждающих действия военных с обеих сторон.
Задачей медиатора было подвести группу к пониманию названия работы, поэтому он попытался направить ход диалога в нужное русло:
- Сюжет этой работы символичен – офицер готов принести в жертву собственного ребенка, и это спасает и его, и весь экипаж машины! Ведь оператор дрона, увидев ребенка, отвел оружие. Эта фотография стала объектом споров, ее показывали и в подтверждение тому, что противник готов прикрывать себя детьми, и как доказательство того, что мир в этом конфликте возможен. Но что это на самом деле?
- Диалог! – высокое сопрано прозвучало неожиданно резко и громко. Медиатор, готовый завершить свою речь, в изумлении застыл.
Незаметно для всех присутствующих, в зал зашли трое – две женщины и мужчина. Еще двое мужчин зашли и стали поодаль. Их функции были очевидны – телохранители. В лице одной из женщин присутствующие могли узнать главу города – Татьяну Владимировну Гастилло. Круживший вокруг нее Петр Иванович Пяткин был владельцем галереи. Реплика же была сказана их спутницей - неприметной женщиной средних лет.
Присутствующие зашептались.
Медиатор наконец пришел в себя:
- Расскажите нам поподробнее, что вы думаете об этой работе!
- Ну хорошо. - голос женщины стал мягче и тише. Было видно, что к вниманию к своим словам она привыкла, а потому каждая сказанная ею фраза звучала уверенно и весомо. – На этой фотографии мы с вами действительно видим диалог… – сделав эффектную паузу, она продолжила – Да, именно диалог. Фотография не может передать разговор, к тому же герои сюжета на первый взгляд молчат. Но на самом деле мы с вами, господа, наблюдаем именно диалог двух взрослых мудрых мужчин. Их разделяет гигантская темная пропасть, они находятся по разные стороны фронта. Один стоит на пороге смерти, но не это пугает его. Посмотрите внимательнее, что выражает его лицо – страх за свою жизнь?
Экскурсанты снова зашептались.
- Ну же, мы все любим советы психологов, изучаем приемы, которые помогают угадать настроение собеседника. Что же мы видим на этом лице?
- Отчаяние? - робко спросил кто-то из группы.
- Да, отчаяние. Отчаяние, смешанное с ужасом. Он показывает тому, кто по ту сторону пропасти – смотри, у меня ребенок! Пощади, не стреляй! Или может быть – стреляй, но смотри нам в глаза! Он не прикрывается ребенком, он показывает его. Это не жертва, и не живой щит, это высшая ценность этого момента. И эта ценность – ребенок, становится эфемерным мостом через пропасть. Эта пропасть никуда не делась, она существует между странами, между людьми. Но вот эта фотография – это символ неоднозначности той страшной эпохи, которую мы с вами пережили. И все же, мне кажется, что «Авраам» - очень точное название. Как много мы готовы принести в жертву ради того, во что по-настоящему верим?
Наступила пауза. В этот момент каждый думал о своем. Валентина Васильевна, привыкшая быть невидимкой на рабочем месте, украдкой вытерла слезы. Как ужасающе одинока она была здесь, в этом зале полном людей, в этом городе, продолжающем жить, будто бы ничего и не было – ни ее утраты, ни ее непосильной, невыносимой жертвы, ни последующего, почти что бессмысленного существования между опустевшей квартирой и полными чужих лиц улицами и проспектами.
Петр Иванович, владелец галереи, подумал о том, как точно попала американская бомба в исторический музей, уничтожив ненужные свидетельства прошлых грехов. И как удачно он ухитрился пристроить модульное сооружение к полуразрушенному зданию, создав поистине архитектурный шедевр. А Татьяна Владимировна думала о том, что еще секунда и за паузой последует ожесточенный спор, который никак не входит в ее планы. Будучи опытным руководителем и занимая долгое время высокий пост в городской иерархии, Гастилло научилась выходить из сложных дебатов победителем, во многом благодаря дару предвидеть их и даже предотвращать. Вот и в этот раз она поспешила повлиять на развитие ситуации, избегая ненужной ей полемики:
- Как видите, уважаемая Анастасия Валерьевна, у нас есть современные выставочные пространства, мы ведем активную просветительскую деятельность. Поэтому, я думаю, что вы убедились в том, что наш музей, и эта галерея, и наш город – это лучшее место для того, чтобы явить миру выставку картин с казаком Мамаем из частной коллекции Эмили Тремейн! Мы так гордимся, ведь об этой коллекции стало известно сравнительно недавно, и вот она уже в нашем городе, в стенах нашей галереи! Пойдемте, я вам покажу, как идет подготовка к выставке! – Татьяна Владимировна ловко взяла спутницу под руку, увлекая ее прочь из зала и от возможных разговоров.
И все потекло своим чередом. Медиатор увлек группу в следующий зал и помещение опустело. Постепенно удаляясь, стих звук шагов и разговоров, и наступила тишина. Валентина Васильевна вернулась к своему креслу - передохнуть пока нет посетителей. Превозмогая боль в коленях, женщина тяжело опустилась на стул, и на секунду закрыла глаза, прислушиваясь к себе и ожидая, когда болезненные ощущения утихнут. И в этот самый момент в зале будто из ниоткуда появился высокий мужчина. Он стоял у центральной фотографии, вглядываясь в лицо современного Авраама. «Как много мы готовы принести в жертву ради того, во что по-настоящему верим?» - беззвучно прошептал он, повторяя недавно прозвучавший вопрос. Вдруг он резко развернулся и решительным шагом устремился вслед за Гастилло и ее важной гостьей.
Глава 3. Ведьма вернулась!
Так как они сеяли ветер, то и пожнут бурю…2[2]
Дмитрий шел к Проспекту быстрым шагом, иногда срываясь на бег. Сегодня он впервые за три года своей работы в этом городе проспал. Вчера смерть заведующей кафедрой настолько потрясла его, что он никак не мог заснуть. Дмитрий бродил по комнате от окна к увешанной постерами и репродукциями стене, и обратно, потом ложился в кровать, укрываясь с головой и снова, обуреваемый воспоминаниями, вскакивал и шел к окну. За стеклом царила темная, холодная мартовская ночь. Она сочилась сквозь закрытое окно и потрескавшиеся откосы, сковывая ледяным холодом и тело, и разум. Два раза Дмитрий грел уже заваренный любимый мятный чай, но терзаемый мрачными мыслями, так и оставил его нетронутым. Наконец ночь уступила место мартовским сумеркам, и когда на горизонте забрезжила огненная полоска света, Дмитрий забылся тревожным сном.
Сейчас он проклинал и будильник, и мяту с валерьяной, подействовавшие невовремя, и свою чрезмерную эмоциональность. Путь от университетского общежития до корпуса, где работал Дмитрий, занимал минут двадцать пешего хода. Здание общежития построили давно, до войны это был жилой дом элитного класса – он стоял на склоне холма, видовые окна открывали панораму на Днепр, а в двух шагах раскинулся старинный парк, заложенный еще к приезду императрицы Екатерины Великой. Дмитрий еще успел «вкусить прелести» старого университетского общежития, которое находилось на проспекте Науки и нуждалось в капитальном ремонте еще с развала Союза. Он прожил в тесной комнате со щербатым полом и заколоченным окном всего несколько месяцев, когда владельца элитной недвижимости в городе арестовали американские друзья, а его активы были национализированы. Построенное, но еще не сданное в эксплуатацию здание передали университету, руководство которого приняло решение разместить в нем общежитие для преподавателей и научных работников. Так Дмитрий въехал в просторные апартаменты с видом на Днепр и индустриальные ландшафты за ним.
Обычно Дмитрию нравилось ходить пешком по городу. Его манила городская суетливая жизнь, кипящая на просторных улицах, архитектурная эклектика и смешение стилей, многочисленные кофейни и необычные памятники, которые таились порой в самых неожиданных местах. Казалось, город совсем не затронула война, и жизнь здесь била ключом, вселяя хрупкую надежду на личное счастье. Как правило, Дмитрий шел не торопясь – так можно было подметить старинное крыльцо или крошечную скульптуру, разместившуюся на дереве или даже фонарном столбе, поймать в объектив камеры необычный вид или забавную сцену из городской жизни. Но самое главное, что занимало его в этих неторопливых пеших прогулках – это возможность представить себе город глазами Дмитрия Ивановича Яворницкого – первого директора Исторического музея, знаменитого краеведа, археолога и как его часто называли - «летописца» казачьей истории, жившего здесь столетием ранее. Дмитрий открыл для себя тематику казачества еще в институте, тогда же он впервые познакомился с творчеством своего знаменитого тезки – Яворницкого. В аспирантуре при выборе темы он не колебался и с уверенностью взялся изучать биографию историка: его роднило с ним и имя, и этот город - ведь именно здесь Яворницкий провел большую часть своей жизни. Да и кафедра, на которой теперь работал Дмитрий, располагалась в самом старом здании университета, которое когда-то занимало Реальное училище, а позже - Высшие женские курсы, где Дмитрий Иванович читал свои знаменитые публичные лекции по истории края и о казацкой эпохе. Проектировали здание именитые по местным меркам архитекторы конца девятнадцатого века, и это позволяло относить его к памятникам архитектуры, и считать городской достопримечательностью. Дмитрий, всегда подходя к корпусу и разглядывая его изысканный силуэт, представлял себе, каким здание виделось Яворницкому, как он поднимался по высоким ступеням, сосредоточенно обдумывая план экспедиции или очередное научное открытие…
Однако сейчас, шагая по скверу на Соборной площади, Дмитрий не замечал привлекавшего его ранее колорита. Мысли о знаменитом тезке тоже не занимали его. Сейчас важно было другое – кто теперь будет заведовать кафедрой, кто будет его научным руководителем и, самое главное, – сможет ли он выйти на защиту при сложившейся ситуации? Как назло, декан утром оповестил всех о срочном собрании ровно в 10.00, а значит, у Дмитрия есть еще полчаса. Но кто гарантирует, что декан не соберет всех раньше? Ведь рабочий день на кафедре всегда начинался ровно в девять часов утра.
«Какая плохая примета – опоздать именно в этот день!» - почему-то подумалось Дмитрию. Но вот на горизонте показался перекресток Проспекта и площади. Дмитрий поравнялся с Галереей современного искусства, пристроенной недавно к зданию Исторического музея, того самого, который больше века назад возглавил Дмитрий Иванович Яворницкий. Возле входа галереи что-то происходило – толпились и толкались репортеры, поодаль стояла машина с охраной. В другое время Дмитрий остановился бы поглазеть, что происходит, но сейчас на это совершенно не было времени. Пробираясь сквозь толпу зевак и журналистов, он столкнулся с высоким мужчиной, чье лицо казалось смутно знакомым. Но в этот момент из галереи показалась процессия, возглавляемая Гастилло, и репортеры устремились к ней. «Видимо, привезли высоких гостей на выставку картин казака Мамая. А этот странный тип… Где же я его видел?» - не останавливаясь подумал Дмитрий, и уже через несколько минут переключился на текущие переживания.
Путь от галереи к университету не занял много времени. Подходя к корпусу, Дмитрий испытывал странное волнение, никак не связанное с его опозданием. Так в прошлом древнее чувство предупреждало человека об угрозе, таящейся за спиной или в темноте за пределами костра.
Корпус встречал привычной тишиной. О вчерашней трагедии напоминали лишь суетливые действия техника, который устанавливал в нише при входе траурный портрет. Рядом со стремянкой и нехитрым инструментом стояла «дежурная» ваза с искусственными розами, которую использовали по разным случаям – и для украшения объявлений, когда кто-то получал награду или приезжали именитые гости, и для траурного оформления, как сейчас. Наконец техник, закрепил портрет и со вздохом облегчения отошел, осматривая свою работу. И когда он уже было наклонился к вазе, чтобы водрузить ее на небольшой выступ в нише, как портрет с оглушительным треском рухнул со стены на пол. Чертыхаясь, техник снова начал прилаживать его на стену.
- Третий раз уже падает, зараза – посетовал он проходящему мимо Дмитрию.
На кафедре на первый взгляд ничего не напоминало о вчерашнем происшествии. Стол был убран, пол вымыт, коллеги сидели на своих местах в полном составе, как, впрочем, и обычно в это время. Но дверь в маленький кабинет заведующей, обычно открытая настежь, сейчас была заперта. Эта зловещая деталь снова вызвала у Дмитрия странное беспокойство.
Торопливо поздоровавшись, он сел за стол, вытащил из сумки ноутбук и включил его. «Что же делать дальше? Я сегодня совершенно не могу работать! Хорошо, хоть занятий сегодня нет… Нужно чем-то занять себя до начала совещания с деканом…И коллеги все молчат» - Дмитрий старательно изображал занятость, периодически бросая взгляды на сотрудников. Наверняка все они делали то же самое.
Механически он открыл страницу городского портала с новостями, и быстро увлекся чтением. Оказывается, в город приехала известная писательница со странной фамилией Конотопская! Дмитрий слышал о ней разное: Конотопская писала детективные рассказы для детей и подростков о памятниках культуры, проводила публичные лекции, даже участвовала в оценке разных проектов. Конотопскую везде, и как считал Дмитрий, по делу, активно критиковали – мол, не вникает в сущность вопросов, очень поверхностна и вообще сама ничего не делает, а озвучивает чужие мысли и достижения. Дмитрий даже читал разоблачения ее художественных трудов и был в чем-то согласен с критикой – в рассказах о памятниках не выдерживалась историческая достоверность и были фактические ошибки. Кто-то утверждал, что рассказы и вовсе создавались при помощи искусственного интеллекта, а имя Конотопской на обложке издательство писало из коммерческих целей.
- Ведьма! Эта ведьма снова в городе! – внезапно закричала Татьяна Ивановна, заслуженный педагог кафедры. Обычно строгая и сдержанная, она не могла совладать с собой. Вся ее поза, голос, интонации – все выражало даже не страх, а ужас. Коллеги, как понял Дмитрий, сразу догадались о ком идет речь, и возбужденно сгрудились вокруг Татьяны Ивановны. Она, тыча в экран своего ноутбука, повторяла: «Ведьма! Ведьма!», а сотрудники, охая и ахая, отрывисто переговаривались. Дмитрий подошел поближе и увидел, что коллеги читали ту же новость, что и он несколько минут назад.
В этот момент на кафедру зашел декан исторического факультета – Сиволапов Владимир Богданович.
- Коллеги, я уже Вас заждался! – сказал он полушутливым тоном, но все суетливо засобирались в переговорную, так как знали, насколько обманчиво может быть впечатление от этой манеры разговора.
Дмитрий машинально подхватил свою дежурную папку с материалами и записями – он намеревался после совещания обсудить с деканом свои дальнейшие перспективы. Но из головы у него не выходила эта фраза – «Ведьма в городе». Может быть это прозвище – раз Конотопская, значит ведьма? В коридоре Дмитрий нагнал Зою – дружелюбную даму лет пятидесяти, которая все про всех знала. Она на ходу сосредоточено кому-то писала сообщение в телефоне.
- Зоя, что за ведьма? – шепотом спросил Дмитрий, нагоняя ее. Зоя, вздрогнув, обернулась. В этот момент лицо ее напоминало застывшую маску – макияж неестественно ярко проступал на бледном лице, в глазах плескался страх. Увидев Дмитрия, она облегченно вздохнула, но телефон быстро спрятала в карман.
- Фу, напугал! Ну тебя! – в привычной кокетливой манере защебетала она. – Ты не знал?
Дмитрий покачал головой.
- Ну слушай сюда, – обычно с этих слов начинались самые скандальные и невероятные истории – Зоя знала все сплетни и умела подавать их с мастерством заправского рассказчика. – Знаешь Конотопскую Анастасию? Ту, которая детские книжки пишет? Ну вот! Она у нас работала на кафедре лет пятнадцать назад, правда фамилия у нее тогда была другая. Пришла сразу после вуза, писала диссертацию на какую-то странную тему, а потом увлеклась какими-то сказками, легендами, даже книгу умудрилась издать. Любовь Витальевна ее всегда поддерживала, была ее научным руководителем, но она такую дичь всегда творила – вечно с кем-то ссорилась, ввязывалась в склоки… представляешь – на полном серьезе обвинила Морковкину в продаже каменных артефактов! Будто бы та продавала настоящих каменных баб из музея коллекционерам на западе, заменяя настоящие подделками!
Морковкину Дмитрий заочно знал и уважал – она более тридцати лет достойно руководила историческим музеем – тем самым, у истоков которого стоял Яворницкий. Это неслыханно - обвинить ее в такой краже!
Видя реакцию собеседника, Зоя продолжила:
- А ее книга с казацкими легендами – это же вообще! – Зоя произнесла последнее слово с возмущением в типичной южной манере - «вопще!». — Это был позор! Все тогда возмущались, а несколько наших именитых историков написали разоблачения и разгромные рецензии. И вот тут прозвенели первые звоночки. – Зоя заговорщицки подняла палец вверх. - Все они один за одним в течение года, – тут она сделала зловещую паузу и продолжила уже шепотом, - умерли! А она все же доигралась! На бульваре напротив нашего корпуса всегда стояла чугунная ограда. Ее потом сняли на реконструкцию, а прокурорские – ну те, которые работают в соседнем здании - пользуясь случаем, стали ставить на бульвар машины. Так она, представляешь! Написала письмо президенту! Мол, ограду специально сняли, чтобы из бульвара сделать парковку, а ограда историческая, находится под охраной. Такой был скандал! По шапке получили все – и главный прокурор, и местный глава, и даже губернатор. Ограду, кстати так и не нашли, но машин там больше не было. А вот прокурор был дружен с нашим первым проректором. Вдвоем они быстро нашли виновницу и попытались от нее избавиться. Но не тут-то было! Она цеплялась как клещ. Мы ее и из Союза историков исключали, и голосовали против ее кандидатуры по всем вопросам, и даже студентов подключили, чтобы те жаловались на нее, собрания через день порицательные собирали. В итоге она ушла, но в последний рабочий день она нас так проклинала, такое всем желала… А спустя несколько дней при уборке за батареей мы нашли странный предмет – какой-то маленький скелетик, и с тех пор на нас посыпались разные несчастья. Сначала у прокурора сын сбил двух женщин на переходе. Дело стало резонансным, сына посадили, где с ним расправился муж одной из жертв, сидевший в этой же тюрьме по стечению обстоятельств. Прокурора вскоре сняли с должности, а потом, когда с приходом новой власти, начались посадки и репрессии, он и вовсе лишился свободы и имущества. Первый проректор через год сгорел от рака гортани. Все причастные к ведьминому уходу начали так или иначе страдать. Потом началась война. Валера… Валера был ранен и остался инвалидом. А теперь вот и Любовь Витальевна… - они подошли к переговорной, и Зоя, не закончив предложения, влилась в поток входящих внутрь сотрудников. Ошарашенный новостями, Дмитрий в раздумьях застыл на входе.
- Дима! – окликнул его из переговорной Владимир Богданович. - Заставлять коллег ждать себя нехорошо. Господа, не толпитесь, проходите, проходите!
И Дмитрий вошел внутрь. Его снова охватило уже было утихшее утреннее волнение: начинается что-то страшное, пугающее, после чего его мир уже не будет прежним.
Глава 4. Его называли «казацьким батьком»
Этот город убивал его. Он стал его тюрьмой на долгие годы. Провинциальный, маленький по столичным меркам, скучный и серый – этот губернский город давил в нем все творческие порывы и желания. Вдохновение можно было найти только вдохнув полной грудью жаркий степной воздух, вобрав в себя этот могучий, тысячелетний рев Днепра, который раскатисто и гулко отдавался в самых темных уголках степных байраков. Эта раскидистая бескрайняя степь таила в себе бесчисленное множество сокровищ. Какие знания она могла открыть перед ним – скромным профессором, которого так занимала история запорожского казачества! Ведь именно здесь, в этих южнорусских степях, в изгибе древнего Славутича сложился тот многонациональный живой организм, нагонявший страх на все окрестные народы! Здесь когда-то билось самое сердце казачества – Запорожская Сечь!
Такие мысли занимали Дмитрия Ивановича Яворницкого каждый раз, когда он смотрел из окна мезонина своего просторного дома на голубую ленту Днепра, бурлящую в преддверьях первого днепровского порога, на изумрудные острова и золотые поля, занимавшие весь горизонт сколько хватало глаз. Дом его располагался на высоком городском холме у Потёмкинского сада, в двух шагах от музея и Преображенского собора, силуэт которого особенно нравился Дмитрию Ивановичу, потому как среди невыразительной застройки вызывал в памяти петербургские архитектурные мотивы.
