Саша Троценко Ночь пройдет

Глава

НОЧЬ ПРОЙДЕТ

Три года после войны. Город на краю былого фронта пытается залечить раны, но мирную жизнь прерывает серия загадочных смертей в университете. Трагедии странным образом совпадают с возвращением изгнанницы — московской писательницы, уволенной с факультета пятнадцать лет назад. Что это: случайность или месть? Разгадка кроется в прошлом — в открытиях знаменитого историка Дмитрия Яворницкого. Его находка вековой давности способна перевернуть судьбу этих земель. Даст ли совместная экспедиция РГО и местных ученых ответ на вопрос: что нашел «казацкий батько» в колыбели вольницы и почему сегодня за это знание платят кровью? За детективной интригой скрывается глубокая драма о мимикрии зла и цикличности истории, превращающей старые обиды в новые жертвы. Это роман о поиске ориентиров и цене, которую человек готов заплатить за верность своим убеждениям.

Москва, 2026.

Оглавление

Предисловие

Глава 1. Первая жертва

Глава 2. Новый Авраам

Глава 3. Ведьма вернулась!

Глава 4. Его называли «казацьким батьком»

Глава 5. То, что не войдет в отчёт

Глава 6. Демоны ярости живут в зеркалах

Глава 7. Пыль на осколках

Глава 8. Более непригодный для истории

Глава 9. Цветы для живых и мертвых

Глава 10. Реванш

Глава 11. Призраки прошлого

Глава 12. Выставка

Глава 13. Последний участник

Глава 14. Разговор с ведьмой

Глава 15. Никто, никогда, ни за что

Глава 16. Ты ждешь света, а зло уже на пороге

Глава 17. Грандиозные планы великих открытий?

Глава 18. Девятый вал

Глава 19. Все проходит, и это пройдет

Глава 20. Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным

Глава 21. Отражения в зеркале

Глава 22. Чумацкий шлях укажет нам дорогу

Глава 23. Живущий под кровом Всевышнего…

Глава 24. Не убоишься ужасов в ночи

Глава 25. Шоу должно продолжаться

Глава 26. Когда любовь сменяет скорбь, жизнь продолжается

Глава 27. Обратный отсчет

Глава 28. Возвращение домой

Вместо эпилога

Предисловие

Февраль 2014 года.

Здание центральной городской библиотеки

Отдаленный раскат грома наполнил суетливую атмосферу гомонящего зала тревожным ожиданием.

- Такая ранняя гроза к беде…

- Тссс… не мешай! Такого бреда я давно не слышал! Врет же, как дышит!

- Да что тут слушать, и так уже понятно! Чушь собачья… Смотри-ка, снова гремит!

- Опять коммуналка дорожает с марта… А мусор как не вывозили, так и не вывозят. Куда мы катимся?..

- А нам в гранте отказали… Вот были бы мы в Евросоюзе! Там наука хорошо финансируется… А у нас все разворовали…

- Да будем-будем! Вон как народ восстал! Силища!

- Как думаешь, Янукович удержится? Или его того? Скинут?

- Да никуда он от кормушки не денется, бандюган. Вот посмотришь, побузят-побузят и успокоятся. Паны деруться, у казакив чубы трещат…

- А я тут блог один смотрю, там говорят, что мировая война начинается…

- Ой, да какая война! Вот тут конец света майя снова предсказали, прямо в этом году, а в новостях все про вирус Эбола твердят…

- По радио говорили, что к вечеру ожидается буря…Успеть бы домой до того, как…

Громкий шепот прервался скрипом передвигаемых стульев: сквозняк из приоткрытого окна сгонял с привычных мест любителей наблюдать с задних рядов. Но вот в зале наступила тишина, плотно обволакивающая голос выступающего. Еще несколько минут – и ее снова сменит гневный шепот, смешки и подавленные возгласы удивления.

- Представьте себе человека, который знал о запорожских казаках больше, чем они сами знали о себе! Этот человек - всем нам хорошо знакомый Дмитрий Иванович Яворницкий — «казацкий батько», историк, археолог и неутомимый собиратель древностей. Официальная биография Дмитрия Ивановича хорошо известна – родился в семье сельского дьякона в 1855 году, закончил Харьковский императорский университет, где отработал четыре года. После обвинений в южнорусском сепаратизме переехал в Петербург и там приступил к написанию диссертации по теме запорожского казачества. Но и в северной столице его снова обвинили в национализме, и даже лишили права преподавания в учебных заведениях! И Дмитрий Иванович отправился в Среднюю Азию. Ташкент, Самарканд – эти сокровищницы покорились нашему земляку, и его научные труды по истории и археологии этих мест были отмечены особыми наградами и званиями. Варшава, Москва, Казань – Яворницкий прошел долгий и сложный путь, прежде чем попасть в наш город...

- Ну мы все это прекрасно знаем! И то, что Яворницкий возглавил исторический музей, и то, как он его развивал, и как он любил наш город, раз не уехал, как все, после революции, и то, что благодаря его археологическим изысканиям мы можем доподлинно восстановить историю не только запорожского казачества, но и более ранних периодов! – этот гневный возглас словно окутался облаком негодующего шепота: «Неужто мы, историки, ученые, нуждаемся в просвещении в этом вопросе?! Видали – открытие какое!».

- А вот и неправда! – послышался голос из другого конца зала. – Яворницкий был любителем, таким же невежественным энтузиастом, как и сегодняшний выступающий! А о том, как он город любил, говорят его письма, которые он неустанно писал в Москву! Да-да, я как раз подготовил статью об этом! Яворницкий постоянно просил о переводе его в столицу! Или какой-нибудь другой мало-мальски значимый культурный центр!

- Да какой такой любитель, Петр Васильевич, вы что?! Его имя записано на скрижалях нашей истории! Да если бы не он, не было бы Днепростроевской экспедиции, и все, что оставили по себе в Надпорожье древние цивилизации – от скифов до казаков – все было бы погребено под толщами Днепровских водохранилищ и обломками порогов при строительстве ДнепроГЭС!

- А так все ушло из нашего музея в Киев и Москву!

Последнее слово всколыхнуло острую в последнее время политическую тему. Зал наполнился шумом. Будто нарастающая лавина, и там и сям слышались возгласы, окрики, возмущения, и вот уже все это катилось волной, угрожая снести хрупкую фигурку выступающего. Снаружи же вовсю бушевала гроза – внезапные молнии и отдаленные раскаты создавали иллюзию приближающегося театра военных действий. Ветер, проникающий сквозь форточки и щели, заунывно гудел, аккомпанируя развернувшейся в зале полемике.

- Господа, господа! Давайте послушаем доклад! – пожилой модератор в стареньком костюме тщетно пытался вернуть аудиторию к изначальной теме выступления. Его голос, высокий, скрипучий, тонул в какофонии звуков.

Внезапно у приоткрытого окна под очередным напором ветра вздыбилась бархатная штора. Плотная ткань будто бы ожила и обхватила сидящего ближе к ней человека. Тот, всецело поглощенный изучением синопсиса выступления, от неожиданности закричал, и, вскочив, взялся отбиваться от, как ему показалось, напавшего на него со спины монстра. Зал тут же наполнился смехом.

- От это казаче! Всегда начеку!

- Ай, какой смиливец! Добей ее, падлюку такую!

Под громкий хохот и хихиканье кто-то наконец захлопнул окно, и постепенно наступила тишина. Модератор поправил микрофон и одобряюще кивнул выступающему.

- Нам удалось восстановить некоторые, доселе неизвестные страницы жизни Дмитрия Ивановича. Как оказалось, в его жилах текла не просто казачья кровь. Хоть среди его предков были и есаулы, и сотники - не это самое главное. Мы считаем, что в роду у Яворницкого были… характерники!

- Чушь! Бабкины сказки!

- Вот нам еще страшилок про колдунов и нечисть здесь не хватало!

- Тише, тише господа! Народный фольклор такое же наследие, как и материальные артефакты. А казацкие характерники – это особый феномен, на грани психологии и народных верований. Ведь они, по преданиям, могли превращаться в животных, что зачастую решало исход боя, лечили раны, наводили на врагов морок, ловили на лету пули, предсказывали события и видели на расстоянии. И я считаю, что эта тема незаслуженно забыта! Поскольку кто такой характерник? Колдун? Но ведь запорожцы были православными, а в христианстве тема магии – это табу, страшный грех. Откуда же у верующих, и зачастую даже фанатично верующих казаков, такое почитание характерников? Почему колдунов и ведьм сжигали на кострах, а характерников изображали на картинах-иконах, которые мы называем «Мамаями»? Какова была истинная природа характерников? В чем была квинтэссенция их существования? Яворницкий однажды упомянул, что они сдерживали древнее зло, а ряд европейских исследований говорит об обратном. Так чью сторону они занимали? Светлую или темную? И самый главный вопрос – а вдруг характерники по-прежнему среди нас? И тогда по-прежнему ли они сдерживают древнее зло, или давно уже породнились с ним и стали его частью?

Последняя фраза, сказанная зловещим шепотом, была встречена гробовой тишиной. Буря за окном постепенно затихала, и толстые стекла приглушали звуки города, доносящиеся с центрального проспекта. В этой вязкой глухой атмосфере всех почему-то охватило предчувствие скорой беды. Очень скоро что-то должно случиться. Что-то чудовищное, неотвратимое. Будет ли это конец света, обещанный древними цивилизациями, столкновение со зловещей планетой, очередная волна смертоносного азиатского вируса, или может быть такая немыслимая сегодня, нереальная здесь, в самом в центре Европы, война?

Глава 1. Первая жертва

Пятнадцать лет спустя

Морская звезда. Да, именно так. Она была словно морская звезда, которую застал врасплох очередной отлив: пухлая, влажная, мертвая. Вокруг нее громоздились смятые и разбросанные ее агонией одноразовые тарелки, стаканы, остатки скудной еды, и все это «великолепие» еще больше придавало ей сходство с морской звездой на отмели.

Ее бывшие подчиненные стояли в стороне, а в их глазах – нет, там был не страх, не жалость, и даже не скорбь. Там было удивление, глубокое и искреннее удивление – неужели?

«Наверное, это инфаркт» - с радостной скорбью заядлой сплетницы заявила одна из коллег. Все остальные словно китайские болванчики согласно закивали головами. Несмотря на трагизм ситуации у них появилась потрясающая новость. Теперь можно каждому знакомому полным ужаса голосом рассказывать, как заведующая кафедрой прямо во время произнесения тоста на праздничном заседании внезапно схватилась за горло, а потом рухнула всей массой своего тела прямо на стол, хрипя и размахивая руками и ногами, так, что бокал (вернее пластиковый стакан), который она только что держала в руках, закатился под стоявший в трех метрах стол… И обязательно нужно будет добавить, что впервые смерть явилась перед тобой в таком страшном, просто отвратительном обличье, и что ничего омерзительней ты в жизни не видел, и что ты до сих пор видишь в кошмарных снах ее выпученные глаза на посиневшем лице, ее предсмертный звериный оскал, и слышишь этот запах, этот ужасный запах опустевшего, мертвого тела… и каждый обязательно произнесет, вспомнив свои обиды: «И поделом. Так и надо! Бог ее наказал!». Да уже сейчас, в их зловещем шепоте Дмитрий слышал эту фразу «Бог ее наказал!».

Дмитрий – молодой аспирант, сотрудник кафедры, первым опомнился от шока. Он сразу вызвал скорую, после чего тут же позвонил своему закадычному другу Антону Петрову, майору полиции, потому как в кино такая смерть всегда была неслучайной. Почти все время до приезда скорой Дмитрий отчаянно пытался спасти заведующую кафедрой – он перевернул ее посиневшим лицом вверх, старался освободить дыхательные пути и делал непрямой массаж сердца. Все напрасно. Заведующая кафедрой локальной истории Любовь Витальевна Орлова умерла мгновенно.

- Судя по синюшности губ и симптомам – это сердечный приступ. – Развел руками фельдшер. – Мы ей уже ничем помочь не можем, ждите бригаду.

Коллеги, которые стояли в стороне даже тогда, когда Дмитрий производил реанимационные действия, шумно и дружно вздохнули. Ну нет, так нет – читалось этом вздохе.

Капитан полиции Антон Петров приехал один. Заходя в кабинет, он на ходу доставал бланки заявления и протоколов допроса, прикидывая, нужно ли вызывать криминалистов сразу, или все-таки подождать. Он застал на месте медиков, которые были уверены в естественности смерти. Банальная ситуация – престарелая женщина с излишним весом скоропостижно скончалась прямо во время сабантуя, разве это редкость в наше время? Значимости этому делу не добавляла и руководящая должность умершей. Все равны мы перед смертью, всех разит ее копье1[1]...

Антон был зол на своего друга, отнявшего у него два рабочих часа. Его раздражала эта обывательская любовь к детективам и вера в торжество справедливости. В жизни, в его оперской рутинной жизни все было иначе – пьяные разборки и поножовщина, где все виноваты, бессмысленные самоубийства и несчастные случаи, где никто не хотел, но так получилось… Не было в этом всем торжества справедливости, не было правды и чести, только бесконечная гора бумаг на столе в рабочем кабинете, которая только умножится за эти два часа, проведенные здесь.

- Дима, зачем ты меня сюда дернул? – гневным шепотом спросил он друга. Тот был бледен и растерян: «А что? Разве не полицию нужно вызывать в таких случаях? Ты единственный полицейский, которого я знаю…».

Антон вздохнул. Раз приехал, нужно заполнить бумажки.

- Господа ученые, мне нужно вас всех опросить.

Коллеги по кафедре дружно загудели, перебивая и перекрикивая друг друга в попытке донести до полицейского подробное описание происшествия. Антон поморщился и поднял руки в успокаивающем жесте:

- Я сейчас сяду вот сюда, и каждый мне по очереди все расскажет.

Допрос ожидаемо не принес ничего нового. Коллеги в основном делились потрясением и повторяли одно и то же, примешивая к рассказам личные обиды и сплетни.

- … это так ужасно, так ужасно… Я так потрясена, впервые в моей жизни такое…

- А вы, что, думаете, что ее отравили?!

- У нее давно уже сердце барахлило, не удивительно…

- Да бессердечная она была, никому никакого сочувствия, тромб, наверное, оторвался…

- Вот так подняла рюмку, открыла рот и все-е…

Через полчаса допросов Антон сдался. Он поблагодарил всех за неоценимую помощь и распрощался. Выходя в коридор, он столкнулся с Дмитрием. У того был вид провинившегося школьника.

- Есть какие-то зацепки? – с надеждой спросил он.

- Ну, Дмитрий Иванович, вот что мы имеем. Любовь Витальевна Орлова 1952 года рождения, уроженка села Иваново Рязанской области, заведовала кафедрой 35 лет, почетный член всевозможных академий и президиумов, выпустила несколько десятков благодарных аспирантов, некоторые из которых уже доктора наук. Коллеги и подчиненные отзываются о ней… ну как обычно в таком коллективе, неоднозначно. В семейном плане тоже все как у всех в таком возрасте - муж умер несколько лет назад, двое взрослых детей, внуки и все такое. Поэтому внешне все выглядит как традиционный инфаркт на рабочем месте. Традиционная жизнь и традиционная смерть. Так что я пошел, заполнять бумажки и писать рапорт, спасибо, тебе, дружище, за дополнительную работу.

Дмитрий с тоской посмотрел в окно, выходящее во внутренний двор корпуса. На улице начинало сереть – близился вечер. Немногочисленные студенты ушли домой еще до обеда, и сейчас корпус потихоньку покидали взбудораженные трагедией коллеги. Война, закончившаяся три года назад, наложила на них на всех свой отпечаток. Духовно или физически покалеченные, угнетенные, живущие в бесконечной суете и погоне за каждой копейкой, они так или иначе сводили случившееся сегодня к собственным проблемам и невзгодам. Смерть коллеги становилась лишь бледным фоном их жизненных злоключений.

Корпус пустел и постепенно погружался во тьму.

- Димочка, ты еще не ушел! – с облегчением воскликнула Лариса Николаевна, главный лаборант. – Нужно дождаться трупо…машину, которая увезет Любовь Витальевну… Потом нужно будет закрыть кафедру и ее кабинет. А у меня Артемка со школы пришел и сам дома. Звонил уже три раза, большой мальчишка, а темноты по-прежнему боится…

Сирены и обстрелы не прошли даром ни для кого. Сколько детей по прошествии трех лет все также просыпается в ужасе, когда за окном бушует гроза или нерадивые граждане запускают фейерверки… Дмитрий заверил коллегу, что справится и с санитарами, и с дверью, и она обрадованная ушла домой.

Дмитрий войны почти не видел. В самом ее начале он учился на втором курсе этого университета, правда на другом факультете. Он хорошо помнил приготовления перед ней – учебные тревоги и проверки сирен, тренировочные эвакуации, уроки выживания и оказания первой помощи. В памяти было свежо и утро, когда на город обрушились первые ракеты. Потом же все сливалось в единый серый день – обстрелы, сирены, мобилизация, взрывы, отловы, смелые заявления властей о готовности воевать до последнего украинца… Он помнил, как плакала мама, упрашивая его уехать к родне в Румынию или к знакомым в Польшу. Но Дмитрию было жалко бросать университет, и он упорно не соглашался. Близился призывной возраст, мама старела на глазах, вокруг все рушилось и тлело… В их маленькой квартире стояли иконы и пахло воском – мама часто молилась и зажигала свечи. Дмитрий помнил, как однажды к ним в дверь постучали – проверяли, есть ли в доме уклонисты. И как чуть позже эти визиты стали едва ли не ежедневными. А потом каким-то чудесным образом подвернулся тот грант на обучение в Краковском университете. Тогда уже таких, как Дмитрий, не выпускали за границу, но фонд, организовывавший обучение, позаботился и о выезде, и даже о документах для мамы. Не забыли и кота – дворянин Василий очень быстро обзавелся породой, фамилией и международным ветеринарным паспортом. Мама потом говорила, что это Божье провиденье, которое она вымолила.

Когда война закончилась, Дмитрий решил вернуться. Дом с их маленькой квартиркой, оказался разрушенным. Но Дмитрию даже дали какую-то небольшую денежную компенсацию, которую он тут же отправил матери, оставшейся с котом в Польше...

На старую акацию села стая черных грачей. Перекрикиваясь, они явно готовились к ночлегу. В окнах соседних зданий зажигался свет, небо озарялось отблесками подсветки торговых центров и рекламных щитов.

После нескольких часов томительного ожидания на лестнице, наконец, послышались гулкие шаги. «Тудой, тудой!» - командовала старенькая вахтерша двум тучным санитарам, которые пыхтя и тяжело отдуваясь, поднимались по ступенькам. Они бросили хмурый взгляд на молодого аспиранта, и проследовали на кафедру. Уже спустя несколько минут грузная гора плоти проплыла мимо Дмитрия. Краем взгляда он заметил ярко красный орнамент на импровизированном саване, и понял, что это была праздничная скатерть, еще недавно уставленная нехитрыми угощениями.

От этого зрелища Дмитрия охватила такая тоска, что он поспешил покинуть корпус, чтобы поскорее добраться домой. Там можно завернуться в теплый плед и под шум засыпающего города, помечтать о своем великом будущем, не думая о мрачном настоящем.

Закрыв дверь и сдав ключ на вахту, Дмитрий вышел на высокое крыльцо старинного корпуса, вдыхая морозный воздух полной грудью. Мартовская ночь уже заключила город в свои студеные объятья. Проспект жил своей жизнью: пыльной, шумной, яркой. В уличном освещении изгибистые стволы голых акаций казались особенно черными. Дмитрий смотрел на них и вспоминал, как упоительно и сладко пахли они в детстве – беззаботностью, летними каникулами, счастьем... А как цвели эти отважные деревья тем летом в год перемирия! Устоявшие при обстрелах и взрывах, они порождали веру в то, что война окончена и жизнь продолжается.

***

А потом наступила непростая, полная тревожных ожиданий ночь. Охваченная морозом, урбанизированная степь ждала нового жизненного витка. Измученная, истерзанная индустриализацией и урбанизацией, стянутая сеткой железных дорог и испещрённая шахтами, карьерами, котлованами и воронками от бомб и снарядов, она по-прежнему таила в себе первозданную мощь, так почитаемую предками. Словно тонкие кровеносные сосуды, мелкие ручьи и речушки несли свои воды к могучему Днепру, который, как и прежде, был источником жизни и смерти.

Над серым полем, превратившимся в последние годы в пустырь, взошла луна. Ее бледный диск прорвался сквозь дыру в сизых тучных облаках, гонимых ветром с севера. Все вокруг заполнил призрачный мутно-желтый свет: он осветил и голые дубравы с черными стволами, и смоляную гладь Днепра, подернутую ледяной коркой, и овражистые склоны более мелкой реки, и темные буераки, и бесконечные, заросшие сухостоем поля, полные современных опасностей, и спящее поодаль село. Тусклый свет выхватил из посадки ржавый танк, опутанный сухой лозой дикого винограда и поросший колючим терновником – природа, давясь, старалась поглотить следы и этой чудовищной, кровопролитной истории. Вдруг из темной гущи молодого подлеска вышел страшный всколоченный волк. Хищно принюхиваясь, он описал круг вокруг танка и направился к Днепру. У самого берега он замер, как будто бы прислушиваясь, а потом поднял морду вверх, к луне, и завыл. Встревоженные непривычным звуком, в селе залаяли собаки. Но вот луна скрылась в пелене туч, и наступила тишина. Степь погрузилась во тьму.

Кто-то верил в то, что все это пространство священно, полно христианской любви и Божьей благодати. Ведь не зря же первозванный апостол Андрей соорудил и водрузил на высоком берегу Монастырского острова дубовый крест и долго молился, благословляя это место на долгое изобилие и благоденствие? И не зря Потемкин именно здесь задумал «город во имя любви»?

Были и те, кто говорил о том, что вся эта степь проклята. Их было много: персы, истощенные изнуряющей войной со скифами, знаменитый Геродот, записавший предания о смельчаках, рискнувших состязаться с степью, окровавленные турки, бежавшие от ярости запорожцев в Тавриду, французские и немецкие солдаты, чьи оловянные пуговицы плавились от жаркого солнца и трескались от лютого мороза – Дикое поле было нещадно ко всем, ступившим на его земли.

Кто из них был прав? Проклято ли это место или полно любви? Никто в тот вечер и в ту ночь не думал, что банальная смерть станет первым звеном в цепи событий, которые дадут ключ к ответу на эти вопросы.

Глава 2. Новый Авраам

В галерее современного искусства на Проспекте в это утро было на удивление немноголюдно. Залы с постоянной экспозицией и вовсе пустовали. Но пройдет пара часов, и пустое пространство наводится разговорами и вспышками фотокамер, спорами и обсуждениями, вздохами удивления и отвращения. Нужно только подождать пару часов, и звенящая тишина уйдет, а вместе с ней уйдут и мрачные мысли, зацикленные как цирковая лошадь с того самого звонка до последнего слова. «Мама…» - это было последнее, что сказал Валентине Васильевне ее единственный, дражайший сын, умирая где-то под Павлоградом на окутанном дымом и гарью поле. Где там, на фронте он взял телефон, для Валентины Васильевны оставалось загадкой, на которую она даже не пыталась искать ответ. Она помнила все в деталях – и ранее мартовское утро, полное тревоги, и шум оживающего города за окном, и тоскливую тишину опустевшей квартиры, и внезапный звонок. Валентина Васильевна помнила, как медлила - такие звонки с незнакомых номеров чаще всего несли для матерей взрослых сыновей страшные новости. Она помнила каждую деталь не разговора, нет – неоконченного монолога. Сын, смертельно раненый звонил попрощаться.

«Опять эти мысли по кругу» - Валентина Васильевна тяжело встала с неудобного стула и медленно двинулась по галерее вдоль висящих на стене черно-белых фотографий. Одинокие будни тянулись мучительно долго, и слишком много времени оставалось для этой страшной пытки – думать постоянно об одном и том же. Поэтому Валентина Васильевна и пришла работать сюда три года назад, когда быть наедине с собой стало совсем уже невыносимо. Счастливой пенсионерской жизнью она успела пожить недолго – чуть больше года. Потом началась война, а потом сына призвали… В той, прошлой жизни, они жили достойно – была пенсия, зарплата сына, накопления и еще одна квартира в центре города, оставшаяся после смерти мужа, которую она сдавала и сейчас. Тогда, в прошлом, Валентина Васильевна вставала рано, выходила на утреннюю прогулку в ближайший сквер, после которой всегда заходила в магазин и покупала свежайшие булочки к завтраку. Потом они вместе с сыном пили чай, и он уезжал на работу. Очень скоро все это осталось в прошлом…