Самина Шумякова Колибри

Моё сердце всё ещё колотилось где-то в горле, и я чувствовала, как усталость разливается по телу тягучим, свинцовым теплом. Стараясь восстановить дыхание, я немного осмотрелась – с этой высокой крыши был виден весь Чхонсон. Огни фонарей внизу казались россыпью светлячков, застывших в вечернем воздухе. Дым из труб поднимался тонкими, почти прозрачными нитями, теряясь в темнеющем небе. Узкие мосты над каналами были похожи на спины спящих драконов. Город дышал, жил, спал, не подозревая о том, что на его крыше прячется девушка с птичьей душой. И в этой тишине, в этом покое, я почти поверила, что опасность миновала.

Почти.

Я вновь посмотрела вниз, на улицы, и увидела его.

Фигура в тёмном плаще стояла на площади перед храмом, не двигаясь, не прячась, не пытаясь слиться с тенями. Она была открыта, заметна, и именно это пугало меня больше всего. Охотники всегда прятались. Они были тенями среди теней, они крались, они ждали. А этот человек стоял прямо под фонарём, и свет падал на его лицо, делая его черты чёткими и ясными.

Он не спешил.

Это было самое странное. Он не бежал за мной, не карабкался по стенам, не выкрикивал угроз. Он просто стоял, глядя вверх, туда, где я пряталась за статуей дракона. И в его позе не было напряжения охотника, который боится упустить добычу. Было спокойствие. Уверенность. Будто он знал, что я никуда не денусь. Будто он знал, что я устала и что мои крылья больше не могут нести меня дальше.

Я замерла. Моё сердце, которое только начало успокаиваться, снова забилось быстрее. Я сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Я могла бы снова превратиться. Могла бы взлететь, улететь за пределы города, скрыться в горах, которые чернели на горизонте. Но я знала, что это будет последним превращением. После него я упаду, и меня найдут без сознания, беспомощную.

Я приняла решение. Я не буду бежать. Если он охотник, если он хочет меня поймать, пусть попробует. Я встречу его здесь, на этой крыше, и буду драться. У меня нет оружия, кроме моих ногтей и зубов, но я не собиралась сдаваться без боя.

Медленно поднявшись, я выпрямила спину и вышла из-за статуи. Ветер ударил мне в лицо, разметал волосы, и я почувствовала, как моя тень снова начала дрожать, выпуская наружу золотые искры.

– Ты думаешь, что скорость спасёт тебя, – раздался голос снизу.

Он не кричал. Он говорил ровно, спокойно, с лёгкой хрипотцой, и его голос был таким, что я слышала каждое слово, несмотря на ветер.

– Но даже колибри устают.

Я обернулась.

И замерла – мужчина стоял на крыше храма. Вся моя смелость, которая была со мной несколько секунд назад, вмиг куда-то испарилась. Мужчина стоял в трёх шагах от меня, хотя секунду назад я видела его внизу, на площади. Он поднялся сюда без единого звука, без единого движения, которое я могла бы заметить. И… это было невозможно. Ни один человек не мог подняться на такую высоту так быстро и так бесшумно.

Он был молодым. Это удивило меня больше всего. Я ожидала увидеть старого, прожжённого охотника с грубым лицом и холодными глазами. Но передо мной стоял мужчина, которому было, наверное, около двадцати пяти лет. Его лицо было правильным, почти идеальным – твёрдые линии скул, прямой нос, чётко очерченные губы. Но глаза у него были живыми. Тёмными, как ночное море, в котором отражаются звёзды, и в них не было той жажды охоты, которую я привыкла видеть в глазах своих преследователей. В них не было алчности, не было торжества, не было жестокости.

В них было что-то другое. Что-то, чего я не могла понять.

Я сделала шаг назад. Моя спина упёрлась в каменную статую дракона, и я почувствовала, как холодный камень касается моих лопаток. Я была загнана в угол. На крыше, с которой нельзя спрыгнуть, не переломав костей. Передо мной стоял человек, который был быстрее и тише любого охотника, которого я встречала.

– Кто ты? – спросила я. Мой голос прозвучал хрипло, почти беззвучно. Я пыталась казаться спокойной, но мои руки дрожали, и я не могла это скрыть.

Он ответил не сразу. Сначала посмотрел на меня, склонив голову набок, будто рассматривал какую-то диковину. Но в его взгляде не было оценки. Не было желания прикинуть, сколько за меня заплатят.

– Меня зовут Джи Хун, – наконец, ответил он, и вдруг добавил: – Я не охотник.

Я усмехнулась. В моей груди поднялась злая, горькая волна.

– Они всегда так говорят, – прошипела я. – Они говорят: «Я не охотник, я просто хочу поговорить, я помогу тебе». А потом ты просыпаешься в клетке со связанными руками и кляпом во рту, чувствуя запах того самого снадобья, которое не даёт тебе превратиться. Я знаю эту игру.

Джи Хун не двинулся с места. Он стоял неподвижно, как статуя, и его глаза не меняли выражения. Он смотрел на меня с терпением, которое меня бесило.

– Я не охотник, – повторил он. – Я – телохранитель.

Я замерла от неожиданности. Телохранитель? Это было что-то новое. Обычно охотники представлялись торговцами, путешественниками, даже монахами, но телохранителями – никогда. Это слово не вписывалось в мой опыт.

– Телохранитель кого? – спросила я, не снимая руки со статуи дракона, готовая в любой момент превратиться – даже ценой собственного истощения.

– Семьи Юн, – ответил он.

Я не знала эту фамилию. Ничего в моей памяти не всплыло при упоминании этого имени. Я встретила столько людей, столько семей, что перестала запоминать имена.

– Семья Юн... это кто? – спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойнее.

Джи Хун, наконец, сделал шаг вперёд. Я напряглась, но он не приблизился ко мне. Он подошёл к краю крыши и сел на неё, свесив ноги, будто мы были старыми друзьями, встретившимися, чтобы поговорить о погоде. Его спокойствие было странным. Но в то же время в нём было что-то такое, что заставило меня ослабить хватку.

– Семья Юн – это люди, которые потеряли свою дочь, – сказал он, глядя вдаль, на огни города. – Она тоже была одной из тех, кто имеет вторую ипостась. Она была – ястребом. Её украли охотники, когда ей было десять лет. Её продали на аукционе в южной столице. Её купили как вещь. И она прожила в клетке три года, пока не умерла от тоски.

Я почувствовала, как холод пробежал по моей спине. Я знала, что такое аукционы. Я знала, что такое клетки. Но каждый раз, когда кто-то говорил мне об этом, я чувствовала себя так, будто в мою грудь вонзили ледяной кинжал.

– Зачем ты рассказываешь мне это? – спросила я тихо.

Я ведь не спрашивала у него про дочь Юн. Лишь поинтересовалась, кто они такие.

Джи Хун повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах не было жалости. Была только твёрдая, непоколебимая решимость.

— Потому что глава семьи Юн, старый господин Юн, всю свою оставшуюся жизнь ищет способ уничтожить гильдию охотников. Он нанял меня и ещё нескольких таких же, как я, чтобы мы искали людей с ипостасями, которые находятся в опасности, и предлагали им убежище. Настоящее убежище. За стенами, которые охотники не могут преодолеть.

Я попыталась сглотнуть, но мое горло внезапно пересохло.

м Ты хочешь сказать, что пришёл не за мной, а за теми, кто охотится на меня? – переспросила я.

– Именно, – ответил он. – Ты была права, когда думала, что охотники пошли по твоему следу. Но я пошёл по их следу. Я следил за отрядом, который нашёл тебя в Чхонсоне. Я видел, как они вошли в чайную лавку. Я видел, как старуха остановила их с помощью старой магии, которую я не сразу распознал. Я видел, как ты убежала. И я пошёл за тобой не для того, чтобы поймать тебя, а для того, чтобы предупредить.

– Предупредить о чём? – я чувствовала себя глупо. Каждое слово, которое он произносил, звучало правдоподобно, но я не могла позволить себе поверить. В моей жизни доверие было роскошью, которую я не могла себе позволить.

– О том, что старуха Ми Ран жива, – сказал он.

Моё сердце пропустило удар.

– Что? – прошептала я.

– Она жива, – повторил он. – Когда я вошёл в чайную лавку, она сидела на полу, окружённая телами двух охотников. Она использовала какую-то древнюю защитную магию… Я никогда не видел ничего подобного. Она сказала мне передать тебе, что она в порядке и что ты не должна возвращаться за ней. Она сможет о себе позаботиться.

Мои ноги подкосились и я медленно сползла на землю. Сев на холодную черепицу, я обняла колени руками и почувствовала, как из моих глаз начинают течь слёзы облегчения, которые я никак не могла остановить. Ми Ран жива. Ми Ран, которая дала мне чай и кров. Ми Ран, которая сказала мне, что тень выдаёт страх. Ми Ран, которая, оказывается, была не просто старой травницей.

– Она... она маг? – спросила я, вытирая слёзы рукавом.

– Она что-то большее, – задумчиво промолвил Джи Хун. – Она старая, очень старая. И она знает вещи, которые мы, простые смертные, не можем понять. Она сказала, что видела твой путь задолго до того, как ты ступила на её порог. Она ждала тебя.

Я подняла голову. Джи Хун сидел на краю крыши, всё так же спокойно, и смотрел на меня своими тёмными глазами. В них не было ни тени обмана.

– Зачем тебе помогать мне? – спросила я. – Ты даже не знаешь меня.

Он улыбнулся. Это была лёгкая, едва заметная улыбка, но она изменила всё его лицо, сделав его человечным, тёплым.

– Мне не нужно тебя знать, чтобы помочь тебе, – сказал он. – Я видел, как ты летела. Ты была прекрасна. Ты была свободна. И я понял, что не могу позволить таким, как ты, заканчивать свои дни в клетке. Если бы кто-то помог моей сестре, когда она была в опасности, она была бы жива.

Я не знала, что сказать. Мои мысли были беспорядочными, как стая испуганных птиц. Я отчаянно хотела верить ему, но это оказалось сложнее, чем я могла себе представить.

– Я не знаю, смогу ли я доверять тебе, – сказала я наконец.

– Я не прошу тебя доверять мне сейчас, – ответил Джи Хун. – Я прошу тебя позволить мне показать тебе, что я не враг. Позволь мне проводить тебя в безопасное место. Позволь мне доказать, что ты не одна.

Я долго смотрела на него, сидя на холодной крыше, под звёздами, которые начинали проступать сквозь облака. Ветер стих, и город внизу затих, будто он тоже слушал наш разговор.

– Если ты предашь меня, – пригрозила я, вставая на ноги, – я найду способ отомстить. Даже если придётся продать душу демонам.

Джи Хун кивнул, серьёзно и спокойно.

– Если я предам тебя, – сказал он, – я сам позволю тебе убить меня. Договорились?

Я не ответила. Но я сделала шаг вперёд, к нему. И в этот момент я поняла, что впервые за десять лет сделала выбор в пользу не страха, а надежды.

Это было странное чувство. Оно было похоже на тот самый первый полёт – когда я только узнала, что могу превращаться в колибри. В нём был страх, но в нём был и восторг. И я решила, что достойна хотя бы попробовать.

Джи Хун протянул мне руку. Я помедлила, но взяла её. Его ладонь была тёплой и сухой, и я почувствовала, что моя дрожь начала утихать.

– Пойдём, – сказал он. – Нам нужно уйти отсюда до того, как охотники поймут, что старуха их перехитрила. Они пришлют ещё. И в следующий раз у них будут стрелы с заговорёнными наконечниками.

– Откуда ты знаешь? – спросила я, спускаясь с крыши по его следу.

– Потому что я знаю их методы, – ответил он. – Я видел, что они делают. Поэтому я присоединился к семье Юн.

Мы спустились на землю и исчезли в лабиринте ночных улиц Чхонсона. Город спал. И только моя тень, которая теперь не дрожала от страха, а спокойно тянулась за мной, знала, что сегодня я впервые за долгие годы почувствовала себя чуть менее одинокой.

***

Мы шли по ночному Чхонсону молча. Я не знала, сколько времени прошло с того момента, как мы спустились с крыши храма, – минуты, часы, вечность? Город вокруг нас дышал сонным, размеренным дыханием: где-то лаяла собака, где-то скрипнула дверь, где-то капля воды сорвалась с карниза и разбилась о камень, и этот звук был таким громким в тишине, что я вздрагивала каждый раз, когда он повторялся. Но все это казалось каким-то далёкими, будто доносилось из другого мира. Будто я смотрела на город сквозь толщу воды.

Мои мысли были заняты Джи Хуном – его словами, его прошлым, его предложением, его глазами, которые смотрели на меня с такой странной уверенностью, будто он знал меня всю жизнь.

Я шла за ним, держась на расстоянии двух шагов. Не потому что боялась, что он нападёт, – нет, я уже почти поверила, что он не причинит мне вреда. В его голосе, в его движениях, в его спокойной, уверенной походке не было той хищной настороженности, которую я привыкла видеть в охотниках. Он не крался, не оглядывался, не прислушивался к каждому шороху, как делают те, кто ищет добычу. Он шёл так, будто знал, что этот город принадлежит ему, будто он был здесь хозяином, а не гостем.

Но я боялась не его. Я боялась собственного желания поверить ему до конца. В моей жизни было слишком много предательств, слишком много обещаний, которые разбивались о жестокую реальность. Каждый раз, когда я позволяла себе надеяться, когда я открывала своё сердце кому-то, кто казался добрым и искренним, мир находил способ доказать мне, что надежда – это роскошь для тех, у кого есть будущее. А у меня было только зыбкое, текучее настоящее, готовое в любой момент рассыпаться в прах.

Я смотрела на его спину, на его тёмный плащ, который развевался на ночном ветру, и в моей голове проносились сотни вопросов: кто он на самом деле? Почему решил помочь мне? Что получит взамен? Я знала, что в этом мире ничего не даётся просто так, что за каждым добрым поступком стоит либо выгода, либо долг, либо что-то ещё, что рано или поздно всплывёт на поверхность. Но в его глазах, в том мгновение, когда он смотрел на меня на крыше храма, я не увидела ни выгоды, ни расчёта. Я увидела только боль – ту самую, которую я носила в себе все эти годы. Боль потери, боль одиночества, боль вины.

Джи Хун шёл уверенно, но не спеша. Он не оборачивался, не проверял, иду ли я за ним, будто знал, что я не сбегу. И это знание одновременно успокаивало и раздражало. Как он мог быть так уверен во мне? Как он мог доверять незнакомке, которую встретил несколько часов назад на крыше храма? Я не доверяла никому уже десять лет, а он, казалось, доверял мне с первой минуты. Или это была просто маска, за которой скрывался охотник, более искусный, чем все, кого я встречала раньше?

– Почему ты не боишься, что я уйду? – спросила я, когда мы свернули в очередной переулок.

Мой голос прозвучал тихо, почти робко, и я ненавидела себя за эту робость. Я должна была быть сильной, должна была показывать, что меня нельзя сломать. Но в ту минуту, стоя в тени старого, покосившегося здания, я чувствовала себя такой же маленькой и испуганной, как в ту ночь, когда пряталась в сундуке.

Джи Хун остановился, повернулся ко мне, и в свете далёкого фонаря я увидела его лицо – спокойное, сосредоточенное, с тёплыми глазами, в которых не было ни капли страха или сомнения. Он смотрел на меня так, будто видел не просто испуганную девушку, а кого-то большего, кого-то, кто стоит того, чтобы в неё верили.

– Потому что ты не уйдёшь, – сказал он, и в его голосе была такая уверенность, что я почти поверила ему. — Ты слишком умна, чтобы убегать от единственного человека, который предложил тебе не просто кров, а путь. Ты искала выход десять лет, и теперь, когда он появился, ты не отвернёшься от него.

– Путь? – переспросила я, нахмурившись. – Ты говоришь так, будто знаешь, что мне нужно. А я сама не знаю, что мне нужно. Не знаю, куда идти, чего хотеть, во что верить. Я просто живу… если это можно назвать жизнью.

Джи Хун покачал головой, и в его глазах промелькнула тень понимания. Он смотрел на меня так, будто видел самого себя десять лет назад, когда был таким же потерянным и напуганным.

– Ты знаешь, – сказал он тихо. – Ты просто боишься признаться себе в этом. Ты хочешь перестать бежать. Ты хочешь перестать оглядываться через плечо. Ты хочешь, чтобы однажды ты могла просто... дышать. Не прячась. Не извиняясь за то, что ты есть. Не боясь, что тебя поймают и запрут в клетку. Я прав?

Я открыла рот, чтобы возразить, чтобы сказать, что он ничего не знает, что он не имеет права говорить мне, что я чувствую. Но слова застряли в горле. Потому что… Да, он был прав. Каждое его слово попадало в цель с точностью лучника, который всю жизнь тренировался стрелять в яблочко.