Сага Вольпе Третья линия

— «Уже знаете» — довольно смелое утверждение после одного ужина и поединка.

— Я не сказал, что знаю хорошо.

— Вот теперь звучит разумнее. А я уже начала опасаться, что вы просто благородный человек.

— Это было бы непростительно.

— Почти.

Максен снова посмотрел на огонь, и Мирина заметила, как переменилось его лицо.

— На рынке тот человек держал вас за волосы.

Внутри мгновенно поднялось напряжение.

— У вас действительно слишком хорошая память.

— Вы могли его убить даже в цепях. Я видел, как вы использовали их через минуту, поэтому не сомневаюсь. Но не убили.

— Рядом была Инри.

Он не торопился отвечать.

— То есть вы знали, что если сорветесь, первым последствием может стать удар по ней.

— Не делайте из этого красивых выводов, Максен. Люди обожают объяснять чужие поступки так, чтобы потом ими было удобно восхищаться.

— Тогда объясните сами.

Мирина посмотрела на него почти с удивлением.

— Вы всегда так легко предлагаете человеку рассказать то, что он, возможно, несколько лет старательно учился не вспоминать?

Вопрос заставил его остановиться. Максен несколько секунд смотрел ей в глаза, затем медленно покачал головой.

— Нет. И, пожалуй, сейчас это прозвучало хуже, чем я хотел. Если не хотите говорить, то не говорите; я спросил, а не потребовал.

Она ожидала второго вопроса, осторожного сочувствия или хотя бы того специального выражения лица, с которым люди обычно готовятся проявить понимание. Ничего не последовало.

— Вы странный человек, — сказала Мирина.

— После вчерашнего поединка я готов принять это почти за комплимент.

— Не торопитесь обольщаться. До комплимента еще далеко.

— Тогда подожду.

Некоторое время они сидели молча, слушая потрескивание веток и ночной ветер в траве.

Максен первым нарушил тишину:

— Вам не нужно меня благодарить за рынок.

— Вот это облегчение. Я как раз пыталась придумать, как пережить подобное унижение.

— Я серьезно. Не хочу, чтобы вы решили, будто после сегодняшнего чем-то мне обязаны — расположением, доверием или хотя бы хорошим отношением.

Мирина посмотрела внимательнее.

— Почему вам настолько важно, чтобы я этого не решила?

— Потому что я пришел бы за вами снова, даже если бы заранее знал, что после освобождения вы будете спорить со мной у каждого костра.

Она чуть прищурилась.

— Не говорите того, чего не можете обещать.

— Я и не обещаю.

— Тогда что именно вы сейчас делаете?

Максен улыбнулся едва заметно.

— Сообщаю о неприятной особенности своего характера.

Мирина не удержалась от усмешки.

— Появляться там, где вас не ждут?

— Вчера вы занесли меч над моим горлом, а сегодня спорите со мной, хотя я освободил вас из рабства. Думаю, ожидание приглашения уже было бы излишней осторожностью.

— Я не просила меня освобождать, я почти справилась сама.

— Разумеется, думаю, еще несколько минут, и весь рынок пришлось бы перестраивать.

Она улыбнулась, однако улыбка быстро исчезла. Максен это заметил.

— Не шутите о рынке, если вам неприятно.

— Я не шутила о нем.

— Нет, вы шутите обо всем, что было после, и, насколько я успел заметить, чем меньше вам смешно, тем лучше становятся шутки.

Мирина медленно повернула голову.

— И к чему этот замечательный анализ?

— Ни к чему, просто хочу понять, почему.

Она могла ответить привычной колкостью, но огонь перед глазами слишком легко превращался в другой — тот, среди которого кричали Волки, поэтому ответ получился честнее, чем ей хотелось.

— Потому что иначе придется признать, что мне было страшно.

Максен не изменился в лице и, что оказалось важнее, не потянулся к ней через огонь.

— Тогда это вполне хорошая причина.

Мирина прищурилась.

— И все? Ни мудрой речи, ни заверений, что теперь я в безопасности?

— Вы ждали речи?

— От прославленного полководца? Разумеется. У вас должна быть подготовлена хотя бы одна на каждый случай.

— Обычно есть, но сегодня придется вас разочаровать. Я устал.

Мирина рассмеялась, на этот раз искренне.

— Тогда завтра.

— Что завтра?

— Речь.

— Посмотрю, заслужили ли вы.

Она еще улыбалась, когда сказала:

— Спокойной ночи, Максен.

Границу он понял сразу.

— Спокойной ночи, Мирина.

Когда он ушел, она еще долго смотрела в огонь. Когда-то Волки увидели ее силу и испугались, Каллин увидел ту же силу и решил сделать полезной. С тех пор люди, узнавшие, на что Мирина способна, обычно выбирали одно из двух: отступали или пытались присвоить. Максен пока не сделал ни того, ни другого, именно поэтому он был значительно опаснее.

* * *

Утром они добрались до лагеря венделов. Он раскинулся на равнине несколькими кольцами, вписанными в холмистую местность: ближе к центру стояли командные шатры, дальше тянулись палатки легионеров, за ними коновязи, повозки и временные кузницы. Ветер тянул по траве запах дыма, лошадей и вареной крупы, над рядами палаток хлопали знамена, а в стороне темнела широкая полоса леса. Максена начали перехватывать с донесениями еще у первых постов. Мирина наблюдала, как мужчина, сидевший ночью напротив нее у костра и шутливо жаловавшийся на усталость, за несколько минут становится человеком, которому подчиняется несколько тысяч воинов. В голосе почти исчезла прежняя легкость, вопросы стали точными, решения следовали одно за другим, но ни одно не выглядело поспешным. Ей не нравилось, что она уже знала обе его стороны, еще меньше нравилось, что обе были настоящими.

Инри ушла к лекарскому шатру, а Мирина собиралась последовать за ней, когда Максен закончил разговор с офицером и подошел.

— Для вас обеих приготовили шатер рядом с лекарским. Там уже оставили еду, воду и ваши вещи.

— Благодарю. Тогда мы заберем все необходимое и уйдем до полудня.

Максен помолчал.

— Нет, Мирина, именно этого вы пока не сделаете.

Она продолжала внимательно смотреть на него.

— Какое удивительно емкое слово. Особенно приятно, когда его произносят люди, еще вчера освобождавшие тебя из цепей.

— Я понимаю, как это звучит, поэтому позволю себе объяснить до того, как вы начнете сравнивать меня с работорговцами. Люди, похитившие вас, знали, где вы будете, с кем провели вечер и каким способом обезвредить Инри. Мы до сих пор не выяснили, кто им заплатил и зачем понадобились именно вы две. Пока этого не узнаем, я хочу, чтобы вы оставались там, где могу обеспечить защиту.

— «Вы» — это обе?

— Да, Инри тоже.

Мирина несколько мгновений не знала, что ответить.

— И сколько, по-вашему, должен длиться этот неожиданно заботливый плен?

Максен явно знал, что ответ ей не понравится.

— Месяц.

Тишина между ними стала значительно холоднее утреннего ветра.

— Это просьба или приказ?

Он мог бы попытаться смягчить формулировку, но не стал.

— Приказ, если вы заставляете меня выбирать между вашим недовольством и возможностью через несколько дней снова искать вас на невольничьем рынке.

Мирина улыбнулась. Максен уже достаточно хорошо ее знал, чтобы понять: улыбка не означает ничего хорошего.

— Тогда все действительно ясно. Вчера нас держали в цепях люди, которые собирались продать тому, кто предложит больше. Сегодня нас без цепей оставляет при себе человек, который просто не собирается отпускать. Должна признать, прогресс заметный.

— Не передергивайте мои слова. Вы прекрасно знаете, что я не считаю вас пленницами.

— Я всего лишь пытаюсь разобраться в терминологии. Если человек не может уйти, когда захочет, меня всегда интересовало, насколько сильно меняется сущность положения от того, что стража улыбается вежливее.

Максен тяжело выдохнул.

— Вы будете свободно передвигаться по лагерю, сможете заниматься чем захотите, работать с лекарями, ездить внутри охраняемой территории...

— То есть мне позволено все, кроме одного несущественного занятия — уйти.

— Пока да.

— Тогда в основных вопросах моя свобода действительно неприкосновенна.

— Я не покупал вас на рынке.

Мирина вскинула бровь.

— Вот здесь невозможно спорить. Вы просто забрали нас бесплатно.

В другой ситуации выражение его лица ее бы развеселило, но сейчас — нет.

— Вы прекрасно понимаете разницу.

— Понимаю. У тех хотя бы была честная цена.

— Мирина.

Предупреждение в его голосе заставило ее улыбку исчезнуть.

— Что?

— Не сравнивайте меня с ними.

Она посмотрела прямо ему в глаза.

— Тогда не поступайте так, чтобы мне приходилось искать различия.

Максен замолчал. Несколько мгновений они стояли друг напротив друга посреди лагеря, где вокруг шли солдаты, ржали лошади, стучало железо и десятки людей старательно делали вид, будто их совершенно не интересует разговор командующего с женщиной, которая явно не собиралась признавать его командующим над собой.

Максен заговорил первым, уже тише:

— Вы не рабыни. Я не требую от вас службы, не отнимаю имущество и не распоряжаюсь вашей жизнью.

— Кроме ближайшего месяца.

— Я пытаюсь сохранить вашу жизнь.

— Это очень благородная формулировка, но право распоряжаться собственной безопасностью все еще принадлежит мне.

— Если бы риск касался только вас, я, возможно, даже согласился бы. Но похитили обеих, Инри связана с магами Элиона, вы узнали знак в Нижних Рвах, а этот же знак мы обнаружили у людей на рынке. Кто-то связал вас с делом, которым Цицеро занимался еще до вашего появления, и сделал это раньше, чем мы поняли, что вообще существует связь.

Мирина медленно прищурилась.

— Не надо использовать Инри, чтобы убедить меня.

— Я не использую ее.

— Только что использовали. Вы прекрасно знаете, что за себя я рискну легче, чем за нее, поэтому положили подругу на ту чашу весов, которую хотели сделать тяжелее.

Максен поморщился.

— Хорошо. Это было нечестно.

Мирина замерла.

— Повторите.

Он почти улыбнулся.

— Нет, одного раза более чем достаточно.

— Жаль, мне понравилось.

Напряжение немного ослабло, но лишь настолько, чтобы они снова могли разговаривать, а не ждать следующего удара.

Максен продолжил:

— Я не хочу запирать вас, Мирина, и понимаю, что после вчерашнего любое ограничение свободы вы воспринимаете иначе, чем большинство людей, но мне также не нравится мысль снова увидеть вас в цепях.

Последняя фраза прозвучала резче и интимнее, чем он, вероятно, намеревался. Мирина почувствовала это и замолчала.

— Вы думаете, я не понимаю, что для вас означает приказ остаться? — спросил он после короткой паузы.

— Нет. Я думаю, что вы только начинаете понимать, а потому пока слишком легко считаете собственные добрые намерения достаточным основанием для чужого подчинения.

— Возможно. Но угроза от этого не исчезает.

— И мое право решать, что с ней делать, тоже.

Максен несколько секунд смотрел на нее, словно взвешивал, стоит ли произносить следующее.

— Вы мои гости.

Мирина почти сочувственно покачала головой.

— Нет, Максен, гостей отпускают домой.

— Тогда считайте себя союзниками.

— Союз заключают две стороны. У нас пока больше похоже на очень вежливую оккупацию.

— Друзьями?

На этот раз она действительно рассмеялась, хотя веселья в смехе было немного.

— Друзьями? Мы знакомы два дня, один из которых я провела в кандалах.

— Я не сказал, что мы близкие друзья.

— Какая предусмотрительность.

— Я пытаюсь объяснить, что вы здесь не как пленницы.

Мирина посмотрела на него долго и спокойно.

— Тогда запомните одну простую вещь. Друзей не выставляют на рынке, но и после освобождения не решают за них, где они проведут следующий месяц. Если вы действительно хотите, чтобы когда-нибудь я увидела в вас человека, которому можно доверять, начинать с запрета уйти — довольно своеобразная стратегия.

На мгновение в нем исчез полководец, остался мужчина, который понял, что аргумент закончился раньше спора.

— Я пришел на рынок, чтобы вас освободить.

— И я вам благодарна.

Максен удивленно поднял брови.

— Кажется, это первый раз, когда вы сказали подобное без угрозы.

— Не привыкайте, благодарность — не долговая расписка и не документ на право распоряжаться моей свободой.

— Я никогда не утверждал обратного.

— Вы назначили месяц моей жизни без моего согласия. После этого слова становятся необязательны.

Он отвел взгляд всего на мгновение, собираясь с терпением.

— Тогда предложите решение, которое не потребует от меня каждую ночь гадать, не похитили ли вас снова.

— О, теперь это еще и ваша бессонница?

— Представьте себе.

Мирина скрестила руки.

— Через месяц мы с Инри уходим, если сами не решим остаться. Не «поговорим снова», не «посмотрим по обстоятельствам», не «государственная необходимость внезапно изменилась». Через месяц решение снова принадлежит нам.

Максен задумался, она ждала, не помогая.

— Хорошо.

— Обе.

— Обе.

— Без внезапно возникшей войны, приезда короля, нападения дракона и прочих государственных обстоятельств.

— Если действительно начнется война или появится дракон, я оставляю за собой право хотя бы пожаловаться.

— Жаловаться разрешаю, я сегодня вообще необычайно великодушна.

Максен наконец улыбнулся.

— Значит, договорились?

— Нет. Вы поставили меня перед выбором между месяцем добровольного плена и бессмысленной попыткой прорваться через ваш лагерь, а я решила не портить отношения с Инри дракой, которую она непременно сочтет излишней. Это не совсем то же самое, что договоренность.

— Но здравый смысл победил.

Мирина посмотрела на него с притворным возмущением.

— Не оскорбляйте меня.

В этот момент из шатра вышла Инри. Она быстро оценила расстояние между ними, выражения их лиц, а затем спросила:

— Мне действительно стоит узнавать, что произошло, или лучше сохранить остатки спокойствия?

— Нас оставляют здесь на месяц, — сообщила Мирина. — Под защитой.

Максен кивнул.

— Именно так.

— Под охраной, — добавила Мирина. — Но это, конечно, исключительно техническая деталь. У рабов цепи, у нас шатер.

Максен прикрыл глаза. Инри посмотрела сначала на него, затем на Мирину.

— И чем закончился спор?

— Я великодушно разрешила ему оставить нас в плену.

— Она согласилась остаться, — одновременно произнес Максен.

Инри медленно кивнула.

— Прекрасно, значит, через месяц я выясню, кто из вас сейчас врет.

— Я никогда не вру, — сказала Мирина.

Максен посмотрел на нее.

— Вчера вы несколько часов были мужчиной.

— Это было недоразумение окружающих. Я никому не обещала соответствовать их ожиданиям.

Инри рассмеялась, а Максен покачал головой.

— Ваш шатер третий от лекарского.

— Замок есть? — спросила Мирина.

— Нет.

— Вот теперь условия действительно становятся приемлемыми.

Она взяла Инри под руку и направилась между палатками, когда они отошли достаточно далеко, Инри тихо спросила:

— Ты ведь понимаешь, что он действительно пытается нас защитить?

Мирина не ответила сразу и обернулась. Максен все еще стоял на прежнем месте и смотрел им вслед, но, заметив ее взгляд, не отвел глаза.

— Конечно, понимаю, — сказала она наконец. — Именно поэтому все так сложно.

Через несколько минут возле Максена появился Цицеро.

— Месяц? — спросил он, глядя вслед женщинам с тем выражением, которое обычно предшествовало особенно неприятному замечанию.

Максен даже не повернул головы.

— Ты подслушивал?

— Весь лагерь подслушивал. Особенно сильное впечатление произвела часть про рабство, хотя сравнение формы охраны с тюремной тоже имело успех.

— Если ты сейчас же не исчезнешь, я найду тебе государственную службу где-нибудь на дальней границе.

— К сожалению, у меня уже есть одна здесь.

Максен наконец посмотрел на друга.

— Что нашел?

Цицеро достал старый пожелтевший фрагмент и развернул его на ладони. У нижнего края текста был изображен круг, внутри которого пересекались три линии. Выражение лица Максена сразу стало серьезнее.

— Это из тех свитков, которые ты привез?

— Да. Раньше я не придавал этому знаку особого значения, но сейчас слишком многое вокруг старых текстов начинает выглядеть менее случайным, чем хотелось бы.

Максен взял фрагмент и некоторое время рассматривал рисунок.

— Ты знаешь, что он означает?

— Пока только то, что изображен намеренно и повторяется в материалах, которые никак не должны быть связаны между собой. Этого достаточно, чтобы мне захотелось проверить его происхождение.

— И с чего собираешься начать?

Цицеро убрал фрагмент обратно.

— С архивов. Если знак достаточно старый, кто-нибудь уже видел его раньше. До тех пор я предпочел бы не превращать догадки в очередной лагерный слух.

— В этом я с тобой спорить не стану.

Разговор мог бы на этом закончиться, но взгляд Максена снова невольно задержался на женском шатре. Цицеро проследил за ним и несколько мгновений сохранял молчание, явно получая от происходящего больше удовольствия, чем следовало.

— Макс, месяц — довольно долгий срок.

— Для расследования?

— Разумеется. О чем еще я мог говорить?

Невозмутимость Цицеро была настолько безупречной, что сама по себе выдавала насмешку.

— Иногда я тебя ненавижу.

— Нет, иногда тебе просто неприятно, когда я замечаю больше, чем хотелось бы, — парировал Цицеро.

— Это и есть разновидность ненависти.

— Переживу.

Они направились к командному шатру. Над лагерем трепались знамена, ветер нес запах травы, лошадей и вечернего дыма, а впереди у них оставался целый месяц — срок, который еще недавно казался просто удобной мерой предосторожности.

Глава 4 Чужие имена

К полудню Мирина окончательно решила, что месяц — срок почти неприличный. Особенно когда его назначил другой человек, а потом еще имел наглость назвать происходящее защитой.

Утро она посвятила проверке того, насколько широко Максен понимает собственное слово «свобода». Лагерь раскинулся на равнине за городом, там, где высокая трава уже начала желтеть под солнцем, а воздух над дальними холмами дрожал от жары. Между рядами шатров сновали солдаты, возле кузниц звенело железо, конюхи переругивались у привязей, из котлов тянуло луком и мясом. Несколько десятков костров чадили одновременно, и дым висел над лагерем тонкой серой пеленой. Большая армия всегда немного настораживала Мирину своей упорядоченностью. Если смотреть издали, она казалась почти единым существом: ела, двигалась, дышала, посылала людей наружу и втягивала обратно. Вблизи, конечно, выяснялось, что существо состоит из тысяч отдельных мужчин, каждому из которых время от времени требовалось объяснять очевидные вещи. У ворот часовые проводили Мирину внимательными взглядами, но дорогу не преградили. Возле коновязи вышло интереснее.

— Оседлайте мне лошадь.

Молодой конюх, которому на вид едва исполнилось семнадцать, сразу приобрел выражение человека, перед которым внезапно поставили задачу, отсутствовавшую во всех известных ему инструкциях.

— Госпожа, мне не говорили...

— Максен распорядился обеспечить нас всем необходимым.

— Это говорили.

— Отлично. Лошадь необходима, если человек собирается ехать.

Парень задумался. Было видно, как в его голове сталкиваются сразу несколько неприятных обстоятельств: приказ командующего, отсутствие запрета и женщина, о которой лагерь за последние сутки уже успел услышать слишком много. Здравый смысл победил.

До внешних постов она все-таки не доехала, но решение развернуться приняла сама и это имело значение. Дорога уходила между холмами, дальше начинались поля, за ними лежал город. Никакой цепи поперек пути, никакого удвоенного караула. Ближайший часовой посмотрел в ее сторону, потом снова вернулся к разговору с напарником. Мирина некоторое время сидела неподвижно, позволяя лошади щипать сухую траву у обочины. Значит, Максен действительно не превратил их договоренность в обыкновенный арест, просто названный более приятным словом. Это немного улучшило ее мнение о нем. Ровно настолько, чтобы начать раздражать. По дороге назад она снова вернулась мыслями к тому, что беспокоило ее куда сильнее открытых ворот. Вчера, на невольничьем рынке, Максен назвал ее Мириной. Полным именем. В «Сломанном весле» он слышал только короткое «Мири», которым пользовалась Инри, а сама Мирина представляться не сочла нужным. На рынке тогда было слишком много другого: цепи, кровь, люди, которых выпускали из клеток, охранники, внезапное появление Максена. Вопрос об имени можно было отложить. Сегодня утром он стал значительно интереснее. Во время их долгого и не особенно мирного разговора, Максен совершенно буднично произнес еще одну вещь: Инри — дочь главы магов Элиона. Вот этого он вчера точно не знал, во всяком случае, не показывал что знает. Инри сама не имела привычки представляться перечислением родственников, а ее отец сделал очень многое, чтобы о его дочери знали как можно меньше людей. Сам Элион был небольшим независимым городом с хорошей школой магии и еще более известным ее главой, который много лет избегал дворов, приемов и любых мероприятий, требующих добровольного присутствия среди большого количества людей. О дочери за пределами узкого круга магов говорили редко.

Получалась довольно занятная последовательность. Вчера Максен каким-то образом узнал полное имя Мирины. Сегодня утром — происхождение Инри. Кто-то явно провел ночь значительно деятельнее, чем она сама. Максен оставался очевидным подозреваемым, но Цицеро был настолько подходящим кандидатом на роль человека, способного за несколько часов раскопать чужую жизнь, что Мирина решила начать именно с него.

Она обнаружила Цицеро к командном шатре. Он сидел за широким походным столом, почти полностью скрытым картами, письмами и свитками, и выглядел так, словно окружающий мир регулярно мешал ему читать, причем делал это исключительно из дурного воспитания. Рядом стоял кубок вина, к которому он, судя по всему, почти не притронулся. Последнее Мирина сочла дополнительным доказательством сомнительного характера. Она остановилась напротив стола.

— Расскажите, где вы узнали мое имя, и постарайтесь сегодня обойтись без вопроса на вопрос. У меня с утра было слишком много времени для размышлений, поэтому терпение на исходе.

Цицеро дочитал строку. Мирина подождала. Он дочитал следующую.

— Если донесение настолько увлекательно, я могу помочь прочитать его вслух. У меня хорошая дикция, а вы тем временем спокойно придумаете уклончивый ответ.

Цицеро все-таки поднял глаза.

— Доброе утро, Мирина.

— Уже полдень, возможность начать этот разговор вежливо вы потеряли несколько часов назад.

Он отложил бумагу.

— Максен тоже знает ваше имя. Странно, что честь первого допроса досталась мне.

— Он следующий, вы просто выглядите человеком, который значительно лучше подготовлен к неприятным вопросам. Можете считать это профессиональным комплиментом.

— Польщен.

— Не стоит, комплимент был сомнительный.

В серых глазах мелькнуло почти веселье.